Смерть не единственный конец

       Герцог Экхарт. Исход. Он не спал вторую ночь. Имение, всегда казавшееся ему оплотом порядка, сейчас напоминало растревоженный улей. Люди обыскивали город, лес, ближайшие деревни. Доклады поступали каждый час, и каждый час они были пусты, как глазницы черепа. «Ивонна пропала». Эта мысль тяжелым жерновом висела на шее, не давая дышать. Его девочка, его последняя ниточка к покойной жене, с её розовыми, как у матери, волосами и синими глазами рода Экхарт… исчезла. Потерялась во время проклятого фестиваля. Эдвин Экхарт, герцог, чья власть уступала лишь императорской, чувствовал себя беспомощным щенком. Он готов был отдать всё, перевернуть империю, но вернуть свою дочь. – Ваша светлость, – дворецкий Феннел, чье лицо теперь украшали снимки под глазами от усталости, несмело прервал его размышления. – Мы расширили поиски на восточные трущобы. Там нашли… одну девочку. Сердце герцога пропустило удар. – Ивонна? – Нет, ваша светлость. Простая… нищенка. Но у нее розовые волосы. Эдвин нахмурился. Розовые волосы были редким, фамильным признаком. Он велел отвести к ней. Перед ним предстала девочка, на вид чуть младше Ивонны. Истощенная, с бирюзовыми глазами, которые смотрели с обреченной смелостью загнанного зверька. В её волосах действительно был заметен розоватый оттенок, хотя и грязный, спутанный. Рядом с ней, завернутый в грязное тряпье, лежал труп женщины. – Это твоя мать? – спросил герцог, чувствуя неожиданный укол боли. Эта девочка, несмотря на нищету, напоминала ему о собственном горе. – Да, – голос её был тих, но тверд. – Она умерла вчера. От болезни. – И ты осталась одна? Девочка промолчала, но в её глазах мелькнула отчаянная мольба, которую герцог понял слишком хорошо. Мольба о том, чтобы кто-то сильный забрал её из этого кошмара. И тогда, поддавшись порыву, рожденному усталостью и тоской по дочери, он сказал: – Пойдем со мной. Ты будешь жить в моем доме. Ты похожа на неё… на мою дочь. Это всё, что у меня осталось. Девочка, которую позже назовут Пенелопой, не бросилась ему на шею от радости. Она лишь опустила голову, разглядывая свою мать. А потом, спустя долгую, мучительную минуту, спросила: – А можно взять моего младшего брата? Герцог опешил. – Брата? Ты не говорила… – Он очень слабый, – перебила она, впервые выказав эмоции – в её глазах блеснули слезы. – Он не выживет один. Я ушла, чтобы найти еду, а когда вернулась… – она кивнула на тело матери. – Я не знаю, где он. Он пропал только вчера. Пенелопа. Выбор. Я смотрела на этого важного господина, одетого в такие чистые и красивые одежды, каких я никогда не видела. Он пахнет не потом и гнилью, а чем-то терпким и дорогим. Он обещает мне еду, тепло, безопасность. Мама умерла. Я выла над ней всю ночь, пока не охрипла. А потом заткнула рот тряпкой и выла беззвучно, потому что боялась, что придут плохие люди и убьют меня, пока я сплю. Голод терзает желудок уже второй день. Этот господин – мой единственный шанс. Но я не могу оставить его. – А можно взять моего младшего брата? – выпаливаю я, затаив дыхание. Господин хмурится. Ему не нравится, что я прошу большего. Но я должна попытаться. Я должна. – Он очень слабый, – торопливо говорю я, слова сыплются из меня, как камни с обрыва. – Он не выживет один. Мама всегда называла его «мой ангелочек». У него белые-белые волосы, как снег, и глаза… такие странные глаза. Мама говорила, что это ангелы поцеловали его перед тем, как отправить на землю. У него даже имени нет, мама никак не могла выбрать, все имена казались ей недостаточно красивыми для него. Я тараторю, видя, как лицо господина становится все более задумчивым. – Он очень хрупкий, – добавляю я уже тише, почти шепотом. – Он не такой, как я. Я сильная, я могу терпеть голод, я могу работать. Он – нет. Если я уйду с вами, он умрет. Он пропал только вчера… Я замолкаю, вцепившись взглядом в его глаза. От его решения сейчас зависит всё. Зависит жизнь моего маленького, беззащитного брата, который совсем не умеет жить в этом жестоком мире.        Ивонна. Свет во тьме. Мне было страшно. Сначала было весело: огни, люди, смех. А потом я отошла слишком далеко, и всё стало чужим и темным. Я звала папу, но его нигде не было. Я плакала, пока не заболело горло, а потом просто шла, сама не зная куда. Я забрела в какие-то развалины. Там пахло сыростью и страхом. Я хотела уже выйти, но вдруг услышала тихий, едва слышный звук. Кто-то плакал, вернее, всхлипывал во сне. Я осторожно заглянула за камень. Там, на куче тряпья, лежал мальчик. Он был такой бледный, что в темноте светился, а волосы у него были совсем белые, как у старого дедушки, только красивые. Голова его была в крови, запекшаяся корка стягивала кожу. Он был очень худой и казался почти прозрачным. Мне стало его ужасно жалко. Я подошла ближе и села рядом. Мне показалось, что он младше меня, такой маленький и беззащитный. – Не бойся, – прошептала я. – Я здесь. Он не проснулся, но всхлипывать перестал. Тогда я осторожно, чтобы не сделать ему больно, обняла его. Мне вдруг показалось, что если я буду его греть, то мне самой станет не так страшно. Так мы и сидели всю ночь – я обнимала этого странного мальчика-ангела и ждала, когда меня найдут. Я знала, что папа меня найдет. Он же герцог, он может всё. И тогда я попрошу его помочь и этому мальчику.       Эраст. Пробуждение Сознание возвращалось толчками, как кардиограмма после дефибрилляции. Первое, что он почувствовал – боль. Острая, пульсирующая боль в голове, какой он не испытывал никогда в жизни. За ней пришли другие ощущения: жуткий холод, пронизывающий до костей, невесомое, но такое тёплое прикосновение к груди и странный, сладковатый запах гнили и сырой земли. Он с трудом разлепил веки. Сначала всё плыло, но потом взгляд сфокусировался на лице… ребёнка. Маленькой девочки с волосами цвета спелого персика, которая смотрела на него с удивительной нежностью и спокойствием. – Ты проснулся? – прошептала она. – Не бойся, папа меня найдет. Он сильный. И тебе поможет. Эраст, доктор Эраст, гений современной кардиоревматологии, погибший в автокатастрофе по пути на сложнейшую операцию, смотрел на эту девочку и не мог произнести ни слова. Он хотел спросить, где он, что случилось, но из горла вырвался лишь слабый, жалобный писк. Его тело… это было не его тело. Слишком маленькое, слишком слабое, оно ныло каждой клеточкой. Он медленно, превозмогая боль, поднял руку. Тонкая, неестественно бледная, почти прозрачная рука ребёнка. На тыльной стороне не было ни шрамов, ни родинок, которые он помнил. Только гладкая, холодная кожа. Паника накрыла его ледяной волной. Он хотел закричать, но снова лишь пискнул. – Тсс, – девочка погладила его по груди, и это простое движение, исполненное детской заботы, странным образом подействовало успокаивающе. – Лежи тихо. У тебя ранка на голове. Он замер, пытаясь унять бешеный стук нового, маленького сердца. Воспоминания хлынули обрывками: блестящая операционная, усталость, звонок из приёмной, резкий удар, темнота. А потом… потом, кажется, была чья-то другая жизнь. Жизнь нищего мальчика-альбиноса, которого мать ласково называла «ангелочек» и у которого даже не было имени. Как его звали? Как звали того, чьё тело он теперь занимал? Он не знал. Но он точно знал другое: он, Эраст, снова жив. В теле этого слабого, умирающего ребенка, в мире, где пахнет не антисептиком, а смертью и отчаянием. И рядом с ним была эта девочка. Та, что согревала его всю ночь. Где-то вдалеке послышался шум, лай собак, крики людей. Девочка встрепенулась, её лицо озарилось надеждой. – Я же говорила! Папа меня нашел! Эраст попытался сесть, но его новое тело отказалось подчиняться. Он лишь беспомощно завалился на бок, и последним, что он увидел перед тем, как его накрыла темнота, был яркий свет факелов и силуэты людей, бегущих к ним.