Патлы на подушке

      — Погорим о ненависти.       Пожалуйста. О ненависти — сколько угодно. Хорошее это чувство, ненависть.       — Вы так уверены?       Ненависть вытащила меня из Новосоветска в областной центр. Ненависть вытащила меня из областного центра в столицу, сделала тем, кто я есть. Если бы не наша с вами, кхм, встреча, я бы в этом месяце закрыл ипотеку. Да, маленькая, да, не в лучшем месте…       — Про квартиру мне не надо. Расскажите лучше про ненависть.       Артём ненавидел и презирал с детского сада: товарищи казались тупыми слюнявыми уродами, которые и читать-то не умеют. Впрочем, уродами они и были. Экология… На самом деле он их боялся, особенно мальчиков. Отсюда… Отсюда особое, возвышенное отношение к мужскому полу. Новосоветск — страшная дыра, дорогой доктор. Он имеет форму, близкую к квадрату, который делится тоже на квадраты, на так называемые кварталы или комплексы. Надо ли говорить, что на улицах Новосоветска нередко можно услышать вопрос о том, с какого ты квартала. Знаете, доктор, Артёма даже один раз побили, хотя бить таких… Как они говорят?       — Чушпанов, Артём Борисович, — доктор лучезарно улыбнулся.       Вот-вот. Доктор, культурный человек, а такие слова знаете.       — Я сериал старый вспомнил. «Слово пацана».       Не смотрел. Как-то мне не до сериалов было никогда.       — Всё поглощала ненависть?       Поглощала, доктор, ещё как поглощала. Артём ведь, знаете, такой был кадр уже к своим тринадцати. Боялся, конечно, и ненавидел. Гримаса прилипла и до сих пор украшает рожу лица. Я… то есть Артём, конечно… сразу возненавидели и лицей, и бабку, и много кого ещё.       — Огласите весь список, пожалуйста.       Этот фильм, кстати, я смотрел.       …Ненависть первая. Сорокина. Ноу комментс. Набитая дура, садистка, окружившая себя ябедами и фаворитками, превратившая Артёма просто в плохо дрессированное животное.       Ненависть вторая. Виталий. Мою первую любовь звали ненависть. Когда ставил мне датчики на башку, делал вид, что со мной незнаком. Артём чувствовал, что сейчас расплачется. Он сжимал челюсти, чтобы не расплакаться. Датчики от этого отваливались, падали на пол, на холодный кафель. Виталий матерился и начинал всё сначала. И ни слова в адрес Артёма, ничего, даже мелкий-ты-как, ничего.       Ненависть третья. Знаете, когда любимый сыночка, затюканный властной матерью-одиночкой, заканчивает ненавистный политех и уезжает по первому объявлению в Новосоветск, а потом знакомится там с пэтэушницей, а потом она залетает, а потом, ну как же, ну надо жениться, а потом начинаются крики, скандалы, битьё посуды, а потом примирение сторон, но, правда, по причине скатывания пьянства одной из них в тихую фазу, и от всего этого брачного союза единственное, что получается — это плохая кожа у одного мальчика, и что этот мальчик сам, по собственной воле и инициативе, открывает интернет, находит там сайт чадгу точка ру слеш лицей дефис интернат слеш правила дефис приёма, сам звонит по указанному там номеру телефона, сам идёт в поликлинику за справкой по форме номер ноль восемьдесят шесть, и в школу идёт забирать документы, и собирает портфолио, и прочее, и прочее и прочее, вот тогда, знаете, в таком, знаете, контекте понятие «ненависть», может быть, не так неуместно, как кажется на первый взгляд.

***

      — Ну же, скажите это слово. Оно начинается на букву «р».       Не скажу.       — Жаль.       Хорошо: р-р-регистраторша. Регистраторша в поликлинике спросила: «Что, в лагерь?» И улыбается, улыбается. Артём сказал: «Нет, в интернат». Надо было видеть её лицо. Возможно, Артёма единственный раз в жизни искренне пожалели. Мне продолжать список ненавистей?       — Порадуйте старика. Кстати, я вас жалею совершенно искренне, как вы понимаете, по электрическим причинам. Настолько, насколько вы думаете, что этого заслуживаете.       Не такой вы уж и старик, хоть и миллениал. Ненависть четвёртая. Егор Литвинов. Слишком свойский. Никаких рамок. Никакого приличия. Ненависть, впрочем, невзаимная. Ненависть пятая. Бельский. Ненависть шестая. Новиков.       — Повторите ещё раз две последние фамилии.       Новиков. Бельский. Бельский. Новиков.       — Какое-то странное чувство они у вас рождают, судя по аппаратуре.

***

      Бельский выковыривает Артёма из туалета: берёт измором. Бельский говорит: «Да я тут хоть всю ночь буду сидеть и весь день, мне-то что», — и Артём потихоньку высовывается из своего убежища. По пустому лицею можно ходить с красными глазами. В кураторской комнатушке (до стеклянной большой комнаты ещё далеко) даёт Артёму пачку салфеток. Это оскорбительно: Артём не нуждается в помощи, не нуждается в сочувствии, или всё-таки нуждается, но на этот дешёвый трюк он не поведётся точно. Артём молча вытирает глаза. Аккуратно, как учила бабушка, сморкается. Выдыхает. Старается, чтобы голос не дрожал. Боится нового приступа истерики. Овладев голосодвигательными мышцами внутри шеи, говорит:       — Послушайте, я очень не хочу возвращаться назад к себе… К себе домой. Видите ли, дело в том, что я из Новосоветска, и мне бы… не хотелось продолжать там своё образование.       Хочет ещё добавить «дайте мне шанс», но это будет совсем унизительно. Уходить надо с гордо поднятой головой.       — Во-первых, со мной на «ты». Во-вторых, продолжать образование ты будешь здесь, в Чадском лицее-интернате. Если не хочешь, конечно, предпочесть какое-нибудь иное благородное заведение. Рекомендуют Итон. Чаю?       Мотает головой. Но внутри уже почти: иду-с, поспеваю-с, разрешите лизнуть сапожок. Бельский умеет полапать за душу, и потом он будет это повторять со всеми своими отбросами. Артём-то думал, что он отброс Бельского номер один. Того же мнения был и Егор, до выпуска преданно, как ошпаренная собака, смотрел в глаза куратору. Но не Артём, не Артём. Артём разочаровался. Особенно когда появился Шунечка.

***

      — Что за имя чудное?       Не поверите: Григорий. Гриша, Гришуня, Шуня. Какие-то чадские приколы, так больше нигде не говорят. Мне вот, например, больше удивляет имя Шурик.       — Александр, Алексаша, Саша, Сашура, Шура, Шурик. Звеньев, конечно, больше. Так говорите, Шунечка?       Когда Бельский сказал, что у нас будет новенький, я сразу решил его возненавидеть. Егора я как-то переварил, но конкурировать за любовь куратора ещё с кем-то совершенно не хотелось.       — Любовь.       Что?       — Вы сказали «любовь».       Когда.       — Да вот только что. Просто замечаю. Хочу намекнуть, что это какая-то странная у вас ненависть получается.       Да, я любил Бельского, любил, как побитая собака, а он меня не замечал. У него был пунктик, будто я зазвездился, и он постоянно меня макал головой в говно. В смысле, может быть, и не прямо в говно, но я-то ждал, что меня… Что меня…       — Что?       Ну, например, похвалят. И тут появляется, панимаш, этот Шуня. Полная противоположность нашего главного героя. Зато почти копия Бельского с его вот этими рваными фразочками. И под солнцем вседозволенности начинает расцветать всякая сорная трава. Пьянство. Двойки. Вписки. Дружки. Курение почти открытое, почти откровенное. То есть прямо полностью противоположность Артёма с идеальной дисциплиной и отличной успеваемостью. И знаете что?       — Нет, не знаю.       Ему всё внимание. Не Артёму, Шуне. Шунечка то, Шунечка сё. Второй шанс, третий, десятый. А Артёму: что-то ты слишком задаёшься. Хоть бы раз похвалил, хоть бы раз! Ну не при всех. Хотя бы наедине. Как сшить дела — так сразу Артём. Цепной пёс, бесплатный помощник, и всегда в узде, которую я непонятно, чем заслужил! Хотя, знаете… Когда Новикова выгнали из интерната и отправили домой, мы такого понапридумывали, такой хуйни понаворотили, вспомнить — волосы дыбом. У нас всё-таки секта была, единый организм, и мы сами не свои ходили. Новиков сам, самоходом, вернулся в Чадск и стал жить с Бельским! Стал! Жить! С Бельским! Я сначала думал они ебутся. А потом я понял, что они вот просто так друг друга любят, такие два человека одинаковые, оба дебилы, и я непонятно почему на таких задних лапах перед ним пляшу, в смысле, перед Бельским. Ну вот остаток девятого он у нас доучился, потом в какую-то другую школу перешёл, потому что это совсем как-то дико выглядело. То есть у нас много интересного было в лицее, и старшачество вот это вот, и ещё всякое, но вот такая дичь, когда препод подобрал себе мальчика на улице, отмыл, накормил и у себя жить оставил, такой хуйни, конечно, не было, это даже для нас был перебор. И когда он ему говорил типа там: «Дома поговорим», или говорил: «дурачина», но ласково так, я понимал, что у меня-то дома нет и никогда не будет, что мы все казёные, вшивые, интернатские, а Шунёчек-то наш домашний, нормальный, и за какие это ему заслуги? За какие, спрашивается, за какие, за какие, сука блядь, за что?       Знаете что, дорогой доктор. Несите сюда ваше согласие. Я его подпишу, мы поедем с вами в Чадск, и я там плюну под вашим чутким врачебным наблюдением на каждый паршивый камень. После этого имплантируйте мне, что там нужно для науки, мне совершенно всё равно.