Патлы на подушке

      

***

      Больничное окно было почему-то стрельчатым. Впрочем — почему почему-то? Очень даже понятно почему. Это была Центральная детская больница, бывшая богадельня Гольдберга. Конец девятнадцатого столетия, чадская готика, построенная купцом-меценатом. Здание мрачное, кирпичное, мохом поросшее, но с богатой историей, которую Артём прекрасно знал.       Две минуты из палаты вышла замдиректора Морева. Странно, что она не появилась здесь раньше. Ситуация для лицея складывалась скандальная: по весеннему ледоходу, по высокому теплеющему небу, по крышесносному, короче говоря, сезону из окна интернатского корпуса, расположенного в конце коридора, вылетел на улицу ученик Ветицкий. Несмотря на то, что отделался он лёгкими травмами, не исключена вероятность того, что этот прискорбный случай стал следствием его, Ветицкого, умопомешательства, ну и, соответственно, недостаточно хорошо поставленным качеством воспитательной работы и присмотра в ночное время, что грозило проблемами лично Моревой как ответственной за режим в учебном заведении.       По тому, как Морева входила в палату, как мучалась, пытаясь пристроить себя и свою сумку в её пространстве, было видно, что навещать мальчиков в больнице ей крайне непривычно, непонятно, что делать и что говорить. Первым нелепым жестом она подошла к кровати и зачем-то коснулась обратной стороной холодной ладони лба Артёма, желая то ли погладить его по голове, то ли усомниться в качестве больничной термометрии. Артёму прикосновение было неприятно, как и вообще любые прикосновения, но отвести от себя начальственную руку он не посмел.       — Здравствуйте, Мария Ильинична.       — Здравствуйте, Артём.       Артём ненавидел Мореву. Она вызывала у него отвращение своим тяжёлым маникюром, нелепым для молодой женщины, тем, что она была, в конце концов, женщиной, своим стремлением всё подряд контролировать. Не мог забыть Артём того унижения, которое он испытал однажды в кабинете Моревой, и её тяжёлой руки. С другой стороны, он её прекрасно понимал, потому что, очевидно, и его, и Мореву раздражали примерно одни и те же вещи, например — куратор Бельский. Впрочем, Бельский был минимальным необходимым злом, минимум миниморум, и стукануть на него Моревой, несмотря на все намёки с её стороны, Артём никогда себе бы не позволил.       — Как себя чувствуете?       — Спасибо, неплохо.       — Артём, я бы хотела вас спросить, но не знаю даже, с чего начать. Вы же один из наших лучших учеников, и вот такая история.       — Мария Ильинична, я не очень понимаю, в чём вы пытаетесь меня обвинить. — Артём слегка привстал на кровати. — Я с раннего детства страдаю лунатизмом. Не верите — можете спросить Бельск… Константина Васильевича, у него должна быть моя медицинская карточка. Это может подтвердить и мой сосед. Я постоянно хожу и бормочу ночью. Ну вот, как видите, доходился.       Глаза Артёма лучились поддельной честностью. Он смотрел прямо в центр зрачков Моревой, не отводя взгляд и не моргая.       — Ну а как же… Как же… — Морева пыталась что-то ещё выяснить, но было видно, что подробности её уже не интересуют, что главное она услышала, и что это главное её успокоило; это было видно по тому, как расслабились уголки её рта.       — Именно это я и сказал врачам. Мария Ильинична, я могу вас кое о чём попросить?       — Конечно, конечно. Вы так меня успокоили. Я уже подумала, что вы пытались… Пытались, ну, вы поняли.       — Понял. Просто нелепая, глупая случайность. Ну и я повторю это любому, кто меня спросит. У меня через две недели олимпиада, мне совершенно не хочется её пропускать. Пожалуйста, можете как-то уладить вопрос, чтобы меня поскорее выписали?       — Я попробую.       — Я вас очень прошу. Почему этот дурацкий несчастный случай мне может помешать защитить честь нашего лицея. Которая, я уверен, не пострадает от того, что какой-то лунатик по чистой случайности… Но если окажется, что всё-таки случайность не случайна, боюсь, всё будет не так гладко.       В лице Моревой заметалась какая-то гримаса.       — Мне не очень нравится этот разговор.       — Мне тоже. Я бы предпочёл лечиться в одиночестве. Я вообще не очень люблю людей.       Морева с силой выдохнула:       — Это нам известно. Хорошо. Если что, подключу министерство.       — Мы услышали друг друга.       Морева достала из сумки апельсин и неловко положила его на тумбочку. Было видно, что жест этот ею будто репетировался, будто откуда-то из книг, а не из жизни известно ей, что больным в больницу необходимо приносить фрукты, и даже казалось, что делает она это нарочно, как если бы за нею кто-то наблюдал, одобряя такую заботу о вверенном населении.       — Мария Ильинична, у меня аллергия на цитрусы. Заберите, пожалуйста.       Кажется, удалось её смутить и во второй раз. Впрочем, не так сильно, как во время шантажа.       — Поправляйтесь. — Апельсин вновь скрылся в сумке.