Патлы на подушке

      — Ну а всё-таки. Не сами же себе вы это всё говорите. И не сами по себе по городу ходите. Что-то возникает?       Возникает. Кажется, бабушка. Да, бабушка. Есть такое слово, доктор?       — Ага-а-а. Опишите.       Облик? Не получается. Могу сказать, что у неё точно не было сумки на колёсиках.       — А вот, м-м-м… Ассоциации? Пейзажи? Что вокруг бабушки?       У бабушки был один пейзаж, кажется. Маслом. Зимний лес. Золотая рама. Что вокруг бабушки? Сосульки под карнизом дома, у дома были балконы с колоннами и всякими фитюльками. Сосульки холодные, как бабушка. В подъезде пахло супом и была консъержка. Ещё у бабушки был кабинет. Мне туда было нельзя.       — Она была врач?       Не помню. Доктор, мне кажется, я замёрз.       — Давайте вернёмся в август неизвестно какого года. Вас укрыть вторым одеялом?       Может быть, зима с сосульками была предпочтительнее. Совсем не хочу вспоминать жаркий август. Лучше мёрзнуть, чем мучиться из-за того, из-за чего… Пальцы сжимаются в кулаки, хватают простыни.       А можно не вспоминать?       — Вряд ли. Лучше уж вспоминать под врачебным наблюдением, чем самостоятельно. Боюсь, вы слишком долго… Ну об этом как-нибудь потом. Такое бывает у людей, добивавшихся успеха с излишним, как бы это сказать… остервенением. Да не переживайте вы так, это всё лечится и довольно быстро. Пара недель и вернём вас в строй. Раньше сядем, раньше выйдем.

***

      Раньше сядем, раньше выйдем. Кто-то так говорил (пиджак, рубашка, запонки, туфли, грифельная доска, пылинки в луче света — всё, что запомнилось Артёму). Говорил внутри кирпичного здания, у которого Артём стоял в августе. Здание кирпичное, красное, длинное. Деревья — уже не липы. Тополя, кажется. Или берёзы. У входа толпятся люди. Это мужчины и женщины, но в основном дети школьного возраста. Настроение у всех приподнятое.       Что это за здание? Зум на табличку: Чадский ордена Ленина Государственный университет. Лицей-интернат.

***

      Почему-то мне кажется, что я совершил множество ошибок.       — Ничего-ничего, это как раз нормально, продолжайте. Сколько вам лет?       Наверное, тринадцать.

***

      Всех запустили в зал, который был украшен шарами. Шары уже не понравились Артёму. Не понравилась Артёму и громкая музыка, которая играла в зале. Он очень боялся, что заставят всех играть в ручеёк или участвовать в каком-то другом массовом мероприятии, например, петь или плясать. Какая-то напомаженная тётка склоняется к Артёму, натянуто улыбается:       — Тёма? Ветицкий? А почему без… — Тут следует слово, которое Артём вспоминать не собирается. — А я твоя буду классный руководитель.       — Артём, — отвечает Артём. Ему уже не по себе.       Рядом с Артёмом сидит мальчик. У него русые волосы, а задняя часть головы аккуратно подстрижена. Почему-то эта форма стрижки и русый цвет волос вызывает у Артёма ассоциации со ржаным хлебом. А может быть, мальчика звали Глеб?       Мальчик протягивает Артёму руку. Он улыбается.       — Привет! Как тебя зовут?       Артём что-то бурчит в ответ. Мальчик совершенно не обращает внимания на мрачное настроение соседа, начинает выспрашивать, откуда он приехал (из Новосоветска), как ему лицей (молчаливое пожатие плечами), на чём он ехал (на поезде; здорово как! а расскажешь? а я на автобусе, такая скука, и жарко ещё) и кого тут знает (никого).       Артём не замечает, что он интересен мальчику со стриженным затылком, не распознаёт, что его щебетание выражает симпатию Не проходит и десяти минут, как общительный одноклассник пересаживается сперва на три места влево, а потом и вовсе исчезает.       Через неделю Артём встречает его в тесной, не пропускающей никого внутрь компании-фаланге из параллельного класса.

***

             Пальцы, сжимавшие простыню, разжимаются. Доктор, я ещё когда-нибудь увижу этого мальчика? В глазах Артёма видны слёзы.       «15:18, 18 …ля 20… г., острая регрессия по мере углубления мнемовосстановительной процедуры», — пишет врач острым циничным почерком.