Ублюдок из клана Зенин[Remake]

Последний спокойный вечер проходил крайне… информативно. Местная глава наблюдения пустила себе пулю в висок, а всё из-за одной-единственной фразы, которую Арата случайно обронил во время очередного жертвоприношения прямо под прицелом камер: — «Опять?..» Шиори Акино искренне не понимала, почему он это делает. Точнее, понимала, но не принимала. Вина сожрала её душу изнутри, требуя расплаты. Она больше не желала надеяться на спасение — ни свое, ни города. Не считала, что заслуживает этого. Но Арата спокойно и честно ответил нам, что не злится ни на неё, ни на этот город, ни на свою судьбу. Он просто принимает свою роль. Как это у меня называется? «Комплекс мессии» или «синдром мученика», да? Хотя… текущая реальность буквально обязывает идти на жертвы ради сдерживания или уничтожения вполне реальной угрозы всему живому. В этом мире никто не считает подобное чем-то из ряда вон выходящим — слишком уж безумно всё происходящее вокруг. Ну и последняя новость. Исторический факт, который я узнал еще в городе: события в этом мире после Великой Отечественной войны пошли по не совсем ожидаемому сценарию. Да, даты начала и конца совпадают, но в финале случилось кое-что… мрачное и почти мистическое. Тенген попыталась поглотить весь негативный спектр мира, полыхающего в огне страха, боли и смерти, но в этой бездне отчаяния вспыхнула искра… Надежды. Люди начали работать не за деньги, а за еду и идею, веря, что завтра будет лучше, чем вчера, но и этого оказалось недостаточно. Вся эта безликая, бесформенная и темная манифестация создала себе не совсем обычное, но гуманоидное человеческое тело в облике солдата. Бессмертная, неутомимая, но безумная верность своей стране и долгу защищать её границы. Из-за барьера Тенген проклятие сформировалось не сразу: поначалу оно лишь было заключено в труп солдата тех времён. Однако никто не был способен остановить его созревание или, вернее, «перерождение». Магическая структура того времени приняла тяжёлое решение: запечатать сущность прямо здесь, в бункере глубоко под землей. С тех пор каждый житель Окинавы знал, кто именно находится внизу. Будь то маг или простой обыватель — все годами трудились над созданием мемориалов, памятников и тех самых Дверей, за которыми велось непрерывное наблюдение. Вскоре после завершения строительства Проклятие пробудилось, принеся с собой глобальную проблему, которую требовалось решать немедленно. Так появились проекты «Мать» и «Дочь» — две половины бесконечного цикла поддержания барьера. Первая выступала живым якорем, удерживающим защиту, вторая должна была сменить её в момент неизбежного истощения. История зафиксировала три таких цикла. Четвёртый станет последним. Нынешняя «Мать» подтвердила: барьер более не в силах сдерживать сущность. Проклятие уже начало открывать Врата со своей стороны, почти вырвавшись наружу, но женщина пожертвовала собой, запечатав проход ценой своей жизни. Теперь давление с обратной стороны Дверей удавалось снижать лишь регулярными жертвоприношениями. На следующее утро… — Я хочу дать вам четкое понимание моих способностей и моей будущей роли, — произнес Арата. — Не думаю, что у нас получится быстро уничтожить это… существо. Нужно учитывать любые непредсказуемые сценарии. Сатору в своей привычной надменной манере начал уверять, что всё будет легко и просто. Ведь «он» здесь. Арата на это не повелся. Как, впрочем, и я. Здесь была такая вещь как «выдержка. Да, Япония на данный момент рождает сильные проклятия куда чаще, но само место заключения этого монстра дало ему возможность расти и становиться сильнее десятилетиями. Надежда — это прекрасно, но от страха и сомнений избавиться невозможно. Здешнее проклятие — как выдержанное, старое и очень дорогое вино. Пример, возможно, неудачный, но суть передает верно. Вся эта бесформенная, плотная масса проклятой силы в руках истинного монстра станет целенаправленным оружием. И этот факт… беспокоил. С другой стороны, именно этого я и искал: риска, опасности и вероятности настоящей смерти. Так или иначе, у меня есть страховка в лице Кишо и Годжо. Если не справлюсь я, мои друзья закончат дело. Я здесь не ради славы или почета. Моя цель — пробуждение, просветление и личная выгода. Нам не пришлось долго искать проклятие, способное показать пределы сил Араты. Из-за концентрированного страха перед Вратами в этой части острова уже сформировалась подходящая сущность. Почти стометровый голем из кораллового камня и раздутой плоти, порожденный отголосками старой боли, медленно и с грохотом поднимался по ступеням центрального мемориала «Стена Мира». В ревущей, усталой и отчаянной манере — неуклюже, но жестоко — он крушил гранитные плиты, на которых были высечены имена тысяч невинных жертв, чья кровь когда-то напитала эту землю. Мы с Сатору переглянулись и решили просто наблюдать. Наш «Защитник» вышел вперед, постепенно ускоряя шаг навстречу чудовищу. Еще мгновение — и он стремительным росчерком превратился в черную полосу в пространстве. Быстрый. Думаю, почти на уровне Тоджи Фушигуро. В низкой стойке он приготовился обнажить меч, покоящийся на левом боку. Мясной голем взревел, занося для удара массивную конечность, сшитую из сотен тел. В этот миг Арата выхватил первый клинок. «Пожиратель Тьмы» не блестел — он словно поглощал свет, не отражая ни единого солнечного блика. Серия взмахов была почти неразличима для глаза. Черное лезвие не просто резало плоть, оно игнорировало прочность голема, проходя сквозь него, будто сквозь бумагу. С каждым выпадом из меча вырывалась густая темная дымка, жадно впитывающаяся в раны монстра и высасывающая его суть — проклятую энергию. В течение минуты гигант начал «сдуваться». Арата спокойно пропускал мимо себя каждый тяжеловесный удар; было видно, что он не из тех, кто игнорирует сценарии вражеских атак. Движения голема стали ещё медленнее, а ярость сменилась бессильным хрипом. Когда израненный мясной колосс окончательно припал к земле, Кишо с сухим щелчком вернул «Пожирателя» в ножны. Его левая рука потянулась к правому боку — за вторым мечом. «Искра Надежды» выглядела как реликвия из забытого храма: обломки мрамора, скрепленные печатями и истлевшими бинтами. Арата провернул рукоять в ладони, чувствуя, как внутри артефакта пробуждается неконтролируемое тепло. Воздух вокруг задрожал — резонанс, готовность меча к экзорцизму. Клинок вспыхнул. Это не было агрессивное пламя; это был мягкий, нежный и невероятно теплый солнечный свет, принесший с собой запах весны среди руин. Арата сделал шаг и опустил светящееся лезвие ровной вертикальной линией на голову голема. Словно горячий нож сквозь масло, мраморный клинок прошел сквозь гору проклятой плоти. Там, где касался свет, материя проклятия не просто рвалась — она плавилась и превращалась в золотистые искры, бесследно растворяясь в пустоте. Спустя мгновение на площади остались лишь безмолвные обломки бетона. Арата стоял в тишине, а бинты на «Искре Надежды» снова потемнели: они вновь закручивались и переплетались, скрывая дремлющую силу артефакта. Тишина, воцарившаяся на площади, была нарушена коротким и почти издевательским свистом. Сатору пару раз хлопнул, выражая таким образом «аплодисменты» и чуть поправил свои круглые темные очки. — Знаешь, я смотрю на эти мечи и весь этот милый ритуал… — негромко начал Сатору. — И не могу понять одного. Тебе ведь не обязательно использовать оружие, чтобы развоплотить проклятие такого уровня, верно? Ты способен сражаться и без них. Я это чувствую. Так зачем тебе эти «костыли», Арата? Защитник Глубин спокойно убрал лезвие в ножны. Поправляя левой ладонью правую черную перчатку, он выпрямился и открыто посмотрел на Сатору Годжо. В его взгляде не было превосходства — лишь непоколебимая уверенность. — Ты прав, Сатору. Я могу сражаться и без стали. Но в то же время это оружие дополняет меня. Мой финальный штрих, позволяющий направить силу именно туда, куда я хочу. Наш «Сильнейший» едва заметно нахмурился. Для него мощь была бременем, которое всегда с ним; частью существа, которую невозможно просто отложить в сторону. Его «Бесконечность» была его тюрьмой так же часто, как и защитой. — Я — Сильнейший, потому что я родился таким, — в голосе Сатору промелькнула редкая для него тень меланхолии. Я не выдержал и слегка усмехнулся про себя. Уж очень сильно это напоминало тот извечный вопрос: — «Ты сильнейший, потому что ты Сатору Годжо, или ты Сатору Годжо, потому что ты сильнейший?» Бредовое, на первый взгляд, утверждение, но оно идеально передавало суть его экзистенциального кризиса. — Моя судьба была выбрана за меня в тот миг, когда я впервые открыл глаза, — продолжал Годжо. — Каждое мое действие — лишь следствие моей мощи. Я скован этим титулом. А ты? Арата обвел взглядом руины мемориального комплекса Окинавы. — А я свободен, Сатору. Потому что я сражаюсь не потому, что «должен» по праву рождения. Я сам выбрал этот путь. Я решил защищать этих людей и этот город не из-за предназначения, а потому что такова моя воля. Оружие в моих руках — символ этого выбора. Когда я беру меч, я подтверждаю свое решение сражаться за то, что мне дорого. Он сделал шаг мимо Годжо, и на мгновение их плечи почти соприкоснулись. — В этом наша разница. Твоя сила — это твоя природа, от которой тебе некуда деться. Ты инстинктивно считаешь, что это твое место. Моя сила — это мой осознанный выбор. Я могу отложить меч и перестать быть воином, но я всё равно выбираю им быть. Именно поэтому я свободен, а ты… ты заперт в собственном всемогуществе. Сатору промолчал. Я же решил не комментировать услышанное. Как минимум потому, что не имел права вставлять свои пять иен в разговор «титанов», чьи миры столкнулись на этом выжженном клочке земли. Каждый час тянулся очень медленно. На этот раз Арата готовился. Как типичный солдат отжимался и молился, обнимая мечи, не иконе Иисуса или единому богу, а самому себе для того чтобы у него хватило сил исполнить предначертанное. Он как никогда был живой и эта легкость вызывала подозрение. Ах, всё стало ясно. Он ждал этот момент со дня своей первой добровольной «жертвы». Данный сильнейший почти незаметно скрывал свое возбуждение и радость от того факта, что этот ритуал жертвоприношения наконец-то закончился и главная раковая опухоль будет окончательно вырезана из его города. Последний час перед началом. Несложно было догадаться, в чем заключалась суть проекта: «Мать» умирала, и её место должна была занять «Дочь», которая в сам момент смены статуса фактически уже становилась новой «Матерью». Цикл, который невозможно разорвать. Текущие обстоятельства привлекли внимание не только городской администрации, но и правительства всей страны. Именно поэтому в этот раз сам президент предоставил нам «страховку» — пять магов, владеющих Обратной Проклятой Техникой. Вокруг становилось жарко — и в буквальном смысле, и в магическом. Земля и тяжелые ворота начали зарастать черной, липкой дрянью, похожей на живые корни. Вся эта тьма пульсировала, лезла в каждую щель, пытаясь вырваться на волю. Проклятие словно хотело сожрать всё вокруг, но старый барьер всё еще держался, намертво вцепившись в эту гниль. Я посмотрел на «добровольцев». Пять девчонок застыли на лучах пентаграммы, как восковые куклы. На каждой — тяжелый белый балахон, капюшон натянут так, что не разглядишь человека. Но страшнее всего были их лица… точнее, то, что от них осталось. Головы плотно, в несколько слоев, замотаны бинтами — ни глаз, ни рта. Стерильная пустота. Идеальный «расходник», у которого отняли даже право на эмоции. «Дочь», или Юки, была сердцем барьера, а пятеро девчонок — её живым топливом. Запертое проклятие будет давить на неё всей своей массой, и каждая такая «батарейка» должна стоять на своем месте. Пять девушек, пять живых проводников. Они просто сгорят, чтобы удержать чудовище внутри. Выбирали ли они сами? Я криво усмехнулся. В нашем мире «добровольно» — это просто красивое слово для тех, кому не оставили выбора. Либо ты дохнешь за «общее благо», либо это самое общество раздавит тебя просто ради своего спокойствия. Грязная математика выживания: пять жизней — это всего лишь цифры в отчете, которые не жалко вычеркнуть. Я отвернулся от ритуального круга, глядя в темноту пустого коридора, и негромко произнес, словно обращаясь к самой пустоте: — Допустимые потери… именно так, это называется, да? Арата в это время подошел к девочке и присел перед ней. Положив тяжелую руку ей на плечо и негромко произнес: — Всё будет в порядке, Юки. Она подняла на него глаза, полные слез, которые вопреки всем стараниям начали скатываться по щекам. — Я… я обещала тебе, что буду сильной. Обещала, что не буду плакать, — прошептала она, пытаясь сдержать всхлип. — Но я ничего не могу с собой поделать. Мне так грустно… и страшно. Братик, я не хочу, чтобы ты умирал! Арата медленно протянул руку и мягко стер слезу с её лица своей черной перчаткой. Движение было на удивление бережным для такого человека. — Всё будет хорошо, — повторил он тихим и ровным голосом. Он специально не давал обещания вернуться живым. Он знал цену словам в этом месте и не хотел оставлять ей ложную надежду, которая позже могла превратиться в яд. Только сухая уверенность в настоящем моменте. Полночь приблизилась неизбежно. Старый барьер, истончившийся до предела, не выдержал — по залу разнесся сухой, оглушительный треск, похожий на разрыв вековой ткани. Тьма за вратами взревела, предвкушая свободу. В этот последний миг, когда хаос готов был поглотить всё, Юки начала свой танец. Это было не просто зрелище — это был четкий, выверенный до миллиметра ритуал. Каждое движение Юки казалось невесомым. Она кружилась в самом центре, изящно подпрыгивала и чертила ладонями в воздухе невидимые линии силы. Её красная накидка, расшитая золотыми монетами, взлетала при каждом повороте, и звон металла смешивался с гулом проклятой энергии. Пять фигур в белом застыли, превратившись в живые столбы света. Поток силы от «батареек» к девочке стал плотнее, превращая её танец в ослепительный вихрь. Юки указывала пальцами в пустоту, и там, где проходила её рука, черная вязкая дрянь отступала, выгорая дотла. Золотые монеты на плечах вспыхивали в такт её сердца. Юки больше не плакала. Лицо застыло, как холодная маска — теперь это было лицо новой «Матери». С последним прыжком, когда она вскинула руки над головой, тяжелые ворота, заросшие черными корнями, вздрогнули. Вязкая тьма на металле закипела, и жуткий скрежет железа о камень подтвердил: это началось. Врата начали открываться. Полночь. Время будто замерло, и в ту же секунду Юки закончила танец резким рывком. Она вскинула ладони к дверям, и из ее рук ударил слепящий свет — вся сила, что накопили золотые монеты. Этот поток разрезал густую тьму, выжигая в черном мареве ровный, прямой проход. Путь был открыт. — Вперед! — скомандовал Арата. Мы с Сатору и Кишо сорвались с места одновременно. Чувства обострились до предела, когда мы влетели в этот светящийся коридор. Его четкие, острые углы резко выделялись на фоне живых, кривых корней снаружи. Но стоило нам пересечь порог, как в лицо ударил запах гнили и застывшего времени. Прямо у входа дорогу преграждало то, что когда-то было человеком. Высохший труп в обносках — всё, что осталось от прошлой «Матери». Она сидела в позе для медитации, застыв как каменный истукан. Пальцы были судорожно сцеплены в кулак. Даже после смерти, когда кожа превратилась в сухую бумагу, она продолжала держать этот невидимый барьер, не давая ужасу выплеснуться наружу до последней секунды. Я на миг притормозил, глядя на эту мумию. Никакой жалости, только холодный расчет: вот она, та самая «смена караула», о которой я думал. Одна оболочка сгорела дотла, чтобы дать место другой. — Держала его до конца… — бросил Сатору, пролетая мимо. Мы не стали тормозить. Впереди, в глубине прохода, пульсировало что-то по-настоящему опасное. Я перепрыгнул через останки «Матери», стараясь не задеть её кулак, всё еще сжимающий пустоту. За спиной Юки издала пронзительный, последний крик, запечатывая проход своей силой. Впереди, уходя в бесконечную глубь, пульсировал черный, похожий на внутренности гигантского существа коридор. Он казался вечным, застывшим вне времени. Сатору уже снял очки; его взгляд, обычно пронзительный и холодный, теперь хаотично метался по сторонам. От него исходило тяжелое, почти осязаемое чувство, которое заставило мои внутренности сжаться от первобытного страха — это было полное отсутствие понимания и редкое сомнение. Он заговорил, и его голос, лишенный привычной насмешливости, глухо отразился от вязких стен: — Коридор… лишь приглашение к чему-то неизмеримо большего. То, что ждет нас в конце — это и есть сердце. Вся структура вокруг нас была «живой». Воздух пропитался запахом старой крови и сырой земли. Стены мерно вздымались, словно в такт тяжелому, предсмертному дыханию. Каждый человеческий страх, каждый стон отчаяния и миг смерти обрели здесь физическую форму — уродливых, переплетенных стеблей-корней, сочащихся чернильной влагой. — Как такое возможно? — прошептал Сатору, скорее самому себе. — Всё это место… это больше не проклятый предмет. Мы не просто в склепе. Мы уже внутри самого Проклятия. Я чувствовал, как нас буквально пробуют на вкус. Стены не просто наблюдали — они сканировали и анализировали, слой за слоем снимая ментальную защиту с нашего сознания. Возникало жуткое и тошнотворное ощущение. Как будто собственные мысли перестают принадлежать только нам, становясь частью этого огромного, пульсирующего целого. В личное пространство разума вторгались бесцеремонно и грубо. Но вместо того чтобы инстинктивно выстраивать барьеры, я намеренно скармливал этой сущности лишь то, что принадлежало «Наое» — его поверхностные воспоминания, страхи этого мира и понятные проклятию эмоции. Свою истинную суть — природу человека, пришедшего извне, из другой реальности — я прятал глубоко в тени. Было омерзительно ощущать это скользкое прикосновение к душе, но я понимал: сопротивляться сейчас — значит выдать свою инородную природу и стать приоритетной целью. Сатору, несмотря на всю свою мощь, не спешил атаковать. Он понимал: разрушать этот коридор сейчас бессмысленно. Стены и пол были нашей единственной опорой, дорогой, по которой нам еще предстояло вернуться. К тому же, пока бьется сердце этого места, сам организм будет восстанавливаться, оставаясь живым и невредимым. Мы были не просто в ловушке — мы были внутри хищника, который еще не решил, как именно нас переварить. Арата же молча и хмуро бежал рядом, его пальцы в черной перчатке очень сильно и плотно сжимали рукоять «Пожирателя Тьмы», готового в любой миг вырваться из ножен. В звенящей, давящей тишине коридора, где слышны были лишь наши шаги, внезапно раздался голос. Он был мертвым, лишенным даже тени эмоций и абсолютно безразличным к нашему присутствию, словно сама пустота обрела дар речи: — Ryōiki… Tenkai… / Рассширение… Территории… Всё вокруг перевернулось. Коридор исчез, и мы оказались посреди выжженного ада Окинавы сорок пятого года. Небо было серым от дыма, солнца не видно. Над головой ползли тяжелые тучи, а с моря тянуло солью и холодом. Всё было слишком настоящим — не картинка, а живой кошмар. Это место не было обычной территорией. Проклятие создало свой личный ад, застывший в самый разгар бойни. Повсюду стояли черные огрызки обгоревших пальм, земля была перепахана взрывами и завалена ржавым железом. В воздухе стояла вонь гари и гнилого мяса. В самом центре этого мертвого берега, прямо перед нами, стоял он. Безымянный солдат. У него не было четкого лица — просто рваная черная тень в дырявой форме. Он казался прозрачным, как дым от костра. Всё его тело было буквально утыкано железом: ножи, осколки снарядов и кривые штыки торчали из него во все стороны, как колючки у ежа. Он не был человеком. Просто эхо войны, которое дерется, потому что больше ничего не умеет. Но на этом черном лице ярко горели глаза — пронзительно-голубые, твердые и ясные. В них не было безумия, только решение идти до конца. В груди, под слоем рваной ткани, пульсировал синий огонь, прикрытый черными корнями. Сердце этого места. Тень медленно подняла руку и коснулась лица, разглядывая нас. Он ждал начала боя. Сатору на моей памяти впервые на пару секунд вынужденно прикрыл ладонью глаза, и его лицо исказилось в болезненной гримасе. Возникло ощущение, что его вот-вот стошнит — Шесть Глаз, обычно дарующие ему всеведение, сейчас буквально «перегружены» в этом океане искаженной информации. Я и сам чувствовал: это существо — противник совершенно иного калибра. Никогда прежде я не ощущал такой почти осязаемой невероятной плотности проклятой силы. Воздух вокруг стал вязким, как смола, а это лишь означало, что он действительно может и не убить нас сразу, но неплохо ранить. «Проклятие» не просто выросло — оно вознеслось, преобразившись за счет глубокого, пугающего понимания собственной «Души». Насколько мне было известно, лишь Махито смог эволюционировать, понимания в своей душе саму суть «Зла». Но у этой сущности были десятилетия в этой бездонной пустоте, чтобы окончательно осознать, чем она является на самом деле. Оно не просто существовало. Оно стало воплощенной идеей, обретшей плоть и волю в этом мертвом городе. — Приготовься к…! — Сатору в своей манере уже собрался выдать нечто пафосное и надменное. Моя ладонь до белых костяшек сжимала рукоять катаны за спиной, а Арата уже сорвался в рывок на полной скорости. Нас прервали. Всё произошло слишком быстро: разум не успел среагировать на мгновенный приказ. Черная ладонь указала в нашу сторону и выполнила за секунду три жеста. Ладонь произвела косую линию, указательный палец указывает вниз и перечеркивает шею. —Гы-Ра… / Бак-Ку… / Кы-Зу… Три слова прозвучали как один. Три приказа, которые искаженные, рваные тени исполнили в считанные секунды. Перед Аратой соткалась черная фигура. Она вскинула призрачный клинок и нанесла чудовищный косой удар снизу вверх. «Пожиратель Тьмы» прямо в момент обнажения разлетелся на две ровные половины, а на груди Кишо проступила глубокая черная рана. Пораженно распахнув глаза, он рухнул на одно колено, используя обломок лезвия как опору-костыль. Вокруг Сатору мгновенно сомкнулось кольцо из пяти теней. Каждая вскинула к нему руки, и с небес обрушилось колоссальное пространственное давление. Воздух вокруг Годжо пошел невидимой рябью, пространство исказилось, являя черные вертикальные трещины. Бесконечность можно превзойти лишь чем-то ей равным, и сущность выбрала постоянное давление всего мира. У «Бесконечности» есть структурный предел — она не может быть равной целому мирозданию. Доказательством тому служил «Мировой Разрез» Сукуны, и здесь мы столкнулись с чем-то подобным. Со мной же церемониться не стали. Просто окружили и вплотную пронзили серпами со всех сторон. Мое тело рухнуло грудью вперед; меня удерживали на месте, готовя финальный удар в затылок. Никакое усиление проклятой энергией, никакое натренированное тело не могло выдержать такого издевательства. На лезвиях серпов блестела черная, смолистая, ядовитая кровь. Она сковывала, поглощала, погружала меня в бесконечную корневую систему существа, стоявшего впереди. Я пытался адаптироваться, терпеть, нащупать путь для контратаки, но тень солдата уже достала из-за пояса револьвер. Старая, узнаваемая модель. Люгер. Время замедлилось. Призрак нажал на спуск. Затвор лязгнул, выбрасывая из ствола облако едкого дыма. Я дернулся в сторону, хотел увести голову, но серпы держали крепко. Черная пуля медленно, по прямой линии, вошла мне точно в висок. Мир лишился света. — Наоя!.. — это был последний возглас Сатору, который я услышал, прежде чем окончательно исчезнуть из мира живых. *** Катастрофа началась не с грохота, а с липкой тишины, которая за секунды накрыла холм Мабуни. Белый шпиль Музея мира больше не возвышался над берегом — он стал первой жертвой. Из глубоких трещин в фундаменте, ломая светлый камень, наружу вырвались черные жгуты корней. Это не было растение, это было само проклятие, которое жадно пыталось сожрать всё живое. Сотни черных отростков с влажным хрустом поползли вверх по белым стенам музея, впиваясь в камень и пытаясь раздавить саму память об Окинаве. Множество рядов каменных плит с именами павших солдат, символ вечного покоя, теперь ломались и крошились, как сухая глина. Тьма сдавливала их, превращая историю в мусор. Вокруг всё умирало мгновенно. Яркие тропические цветы на склонах под касанием теней не просто вяли — они за секунду чернели и рассыпались в пыль. Асфальт шел пузырями и лопался, будто сама земля хотела скинуть с себя всё, что построил человек. Воздух пропитался запахом гнили и озона, становясь тяжелым, как свинец. В ритуальном зале под мемориалом всё окончательно рухнуло. Пять минут — ровно столько длился обратный отсчет. Две девушки на лучах знака не выдержали первыми. Сила проклятия, хлынувшая через них, оказалась слишком велика для человеческой плоти. Под белыми одеждами вспыхнул не свет, а грязное, тяжелое черное пламя. Без единого звука, скрытые за бинтами, они сгорели изнутри, превратившись в столбы пепла всего за несколько мгновений. В центре этого сужающегося круга смерти Юки опустилась на колени. Девочка выглядела крошечной и очень маленькой на фоне теней вокруг. Её тело сотрясала крупная, лихорадочная дрожь, которую невозможно было унять. Пот градом, смешиваясь с дорожками невыплаканных слез, торопливо стекал по её лицу, капая на расшитую монетами накидку. Глаза были плотно, до боли зажмурены — она не хотела видеть, как исчезают те, кто стоял рядом, не хотела чувствовать, как черные корни чуть касаются края её одежды. Но, несмотря на парализующий ужас, её ладони оставались соединены вместе, пальцы были намертво вплетены друг в друга, сжимаясь в единый, дрожащий кулак. Она продолжала держать барьер, превращая свою жизнь в последнюю преграду для монстра, который уже начал выламывать врата… *** Ах, так я и думал. Делать меня приоритетной целью для него вовсе не обязательно. Раз я не представляю интереса, он может просто-напросто избавиться от меня. Или дело в чем-то другом? Неважно. Важно лишь то, что тело мертво, но душа внутри отказывается уходить. Внутренний мир всё еще представляет собой бесконечный океан крови, но на этот раз в нем нет света. Нет ничего, кроме ощущения пустоты, и это… на удивление приятное и знакомое чувство. Ностальгия. Я уже умирал, и это ощущение опьяняло. Ведь именно стоя на краю, ты жаждешь жизни сильнее, чем кто-либо другой. Воспоминания далекие, но бесценные. Личные. Моей душой уже пыталась завладеть одна крайне эгоистичная и стервозная особа по имени Хель. У неё было множество имен и титулов, но прежде всего она — древнескандинавская богиня, повелительница мира мертвых. В какой-то момент ей стало невыносимо скучно в своем мире, застрявшем в серой повседневности вечных пиров и встреч с предками. Ей захотелось на время превратить свои владения в «Колизей», используя тени умерших и давая им призрачный шанс на новую жизнь. Когда я «умер» и Хель забрала меня к себе, ей искренне хотелось посмотреть, как далеко и высоко я смогу подняться в её глазах. Я чувствую это снова. Знакомый холод и не менее знакомая воля. Как называется это чувство? Ах да, дежавю. — Я хочу… научиться Жить через Смерть. Я не искал вечных сражений. Не испытывал неутолимой жажды битвы или крови. Я лишь искренне желал познать саму смерть через раны. Познать её через оружие, которое использовал. Каждый клинок, копье, лук или арбалет в моих руках были лишь инструментами для изучения. Я экспериментировал и постоянно умирал на арене только потому, что намеренно ограничивал свою силу ради… понимания. Хель видела во мне любопытную зверушку. Она так и не поняла моей природы, считая, что я сражаюсь ради её капризов или собственного мужского достоинства, раз за разом доказывая ей и окружающим свою мощь. Целую… вечность. У любой души есть предел терпения, и в определенный момент я ощутил невыносимую скуку. Мне стало тошно потакать ей, ублажать её эго и возбуждать этой вечной игрой. Я изучал оружие и смерть, но когда процесс раз за разом повторяет один и тот же исход, это перестает быть экспериментом. Всего лишь застой, деградация и почти безумие. Именно поэтому я прямо сказал ей, что ухожу. Сказал, что мне стало с ней смертельно скучно. Хель восприняла это… предсказуемо. — Ты — мой! Твоя душа, плоть и сама воля принадлежат мне! Со мной ты можешь получить всё, что пожелаешь! — Но ты не можешь дать мне главного, — ответил я спокойно. — Ты добровольно заключила себя, а вместе с собой и меня, в этот вечный цикл. Ты не в силах его покинуть, но я — могу. Ты — божество, которое питает это место и питается им само. Твой мир — лишь бледное отражение владений Всеотца. Неспособность меняться и видеть что-то иное делает тебя невероятно… посредственной. Я ухожу, хочешь ты того или нет. Твоя компания была… любопытной. Ты бывала забавной и даже милой, несмотря на твой скверный и стервозный характер. Ты — идеальная женщина для рабов, мечтающих о твоей плетке, но я никогда не был твоей игрушкой. Я лишь позволял тебе играть со мной. Ты использовала меня, а я — тебя. Я с мягкой улыбкой указал на свою грудь. Хель не слушала: она в ярости взмыла в воздух. Черно-серые небеса Хельхейма разгневались, формируя над её головой дождь из сотен тысяч лезвий. Её ладонь замерла, указывая прямо на меня. На её единственную цель. Именно в этот миг близости смерти ощущается истинное просветление. Мне не нужно одобрение, почет или уважение. Мне всегда было интересно лишь одно: экспериментировать, изучать и создавать. Пусть даже через уничтожение. Сражение — это лишь способ защитить не только себя, но и свой «проект». Чтобы сохранить будущие тестовые субъекты и собственную жизнь, требуется выложиться по полной. Требуется сила, контроль и планирование. Именно так работает не только мой разум, но и всё сущее. — Ха-ха-ха… Мой тихий смех на мгновение развеивает тишину этой бездны. Я никогда не проиграю, покуда существует моя душа. Пока в этом мире течет моя кровь. Я буду сражаться, убивать и побеждать, потому что это единственный способ узнать, что будет… дальше. Зло? Добро? Какая разница? Меня всегда привлекал Хаос. Его неопределенность. Мы не привязаны к судьбе или «природе» навечно. Именно этого не способны понять такие личности, как Хель или эта «Память о Войне». — Хе-хе-хе-хе… Я наконец-то понял, что мне нужно. Мне не нужно имитировать человеческую роль. Мне нужно имитировать целый Мир. И чтобы создать это видение, я должен окончательно отпустить свою хрупкую моральную структуру. Не инструмент, не человек, не божество, не правитель. Я и есть Мир. Я могу стать всем — и быть ничем! — Ах-ха-ха-ха-ха-ха!!! Осознание этой истины взорвало разум, словно самая смешная шутка во вселенной. Человек, герой, злодей — всё это внутри меня умирает и погружается дальше в глубины моего сознания. Умирает, чтобы дать родиться чему-то иному. Чтобы я наконец смог увидеть, познать и ощутить подлинную новизну. Мир никогда не стоит на месте; люди в нем либо деградируют, либо развивают его, адаптируясь к окружению. Я игнорирую боль, давление и сталь в своем теле. Подо мной лужа крови уже формирует идеальный круг. Легкий щелчок пальцами — и из меня вырывается почти невидимый импульс. Кровь мгновенно превращается в бесчисленные песчинки, которые на огромной скорости в пыль стирают и клинки в моих ранах, и окружающих теней. Я развожу руки в стороны, безумно улыбаясь своей новой сути, и произношу слова, дарующие власть над реальностью: — Расширение Территории: Красный Мир. / Ryōiki Tenkai: Sekisei Sekai. Пейзаж Окинавы остался прежним, но краски исчезли — мир залило тяжелым, пульсирующим красно-черным светом. Теперь всё здесь подчинялось моей воле. В двух метрах вокруг меня гравитация перестала работать. Моя кровь больше не покидала эту границу; она взмыла вверх, рассыпаясь на тысячи красных крупиц. Этот кровавый песок завис в воздухе неподвижной пылью, закрывая меня защитным полем. Арата сразу воспользовался моментом, пока безымянное проклятье застыло в замешательстве. Тень всё еще медлила, пытаясь «завербовать» его — только поэтому Арата был жив, хоть и почти полностью зарос черными ветками корней. Он резким рывком обломка «Пожирателя Тьмы» разрезал путы, освобождая левую руку, и тут же выхватил второй меч — «Искру Надежды». Арата прижал широкое лезвие к груди и лицу в жесте, напоминавшем клятву древнего рыцаря из преданий о короле Артуре. Его голос, сорвавшийся на громовой крик, пронзил тишину Территории, скрепляя его волю нерушимым обетом: — Ryōiki Tenkai: Shisha no Totsugeki! / Расширение Территории: Штурм Мертвеца! Арата не просто ударил — он вложил в этот взмах всю тяжесть своей обреченности. «Искра Надежды» прочертила в красно-черном мареве золотую дугу, стремясь рассечь саму суть проклятия. Бесформенная тень даже не вздрогнула. Облик солдата, окутанный иссиня-черным пламенем, оставался неподвижным, как скала. Он просто вскинул руку, принимая удар на предплечье. В момент столкновения реальность на миг ослепла: это была не битва плоти и стали, а столкновение двух идей. По пространству разнесся сухой треск, и во все стороны брызнули густые золотые искры, выжигая черную копоть на его старой и рваной военной форме. Клинок завяз в его руке, словно в вековом бетоне, но Арата не отступил. Его единственный голубой глаз горел решимостью и жаждой жизни. Чтобы усилить мощь меча, он выкрикнул слова обета, и его голос громом раскатился над руинами острова: — Пока в моих жилах течет воля, а в сердце искрится надежда — мой штурм не остановить! Я — Мертвец, идущий в бой! Пепел к пеплу! Моё перерождение вечно, пока не падет враг! Не сложно понять, что это не было просто бахвальство, а условие его Техники. Прямо на глазах глубокие раны на теле Араты начали затягиваться с пугающей скоростью. Черная, как мазут, кровь тени, попавшая на его кожу, закипала и испарялась — она не могла отравить того, кто уже принял смерть как оружие. За секунды он буквально собрал себя заново. Каждая клетка тела горела золотом, возвращаясь из пустоты. Он запер монстра в бесконечный цикл: бесформенный солдат мог ломать его кости, рвать плоть или пробивать сердце, но Арата возвращался мгновенно, становясь только злее и быстрее. Он и правда стал живым воплощением Штурма — лавиной, которую нельзя остановить, пока жив её источник. Древнее Проклятие небрежным жестом взмахнуло рукой, отбрасывая противника назад, как назойливую муху. Левой ладонью оно спокойно похлопало по предплечью, принявшему удар, смахивая невидимую пыль и копоть — будто само касание Араты было для него грязью. — Твои слова ничего не значат, — голос Проклятия гулом заполнял всё пространство. — Надежда? Воля? Всё это лишь пыль, которую легко растереть под весом настоящей… Силы. Я и есть эта сила. Оно обвело взглядом руины холма, и в его единственном живом глазу вспыхнул фанатичный огонь: — Наша земля вновь обретет величие. Она будет расти и цвести, а я снова стану её законом. Через подчинение, через полный порядок и… окончательное изменение всего живого. Сатору решает, что с него хватит роли «беспомощной жертвы». Он еще не прошел через ту встречу с Тоджи, которая перевернет его жизнь, но его мозг уже сейчас работает на пределе. Годжо осознанно отключает защиту «Бесконечности». На долю секунды дикая тяжесть Территории обрушивается на него. С тихим хрустом лопаются сосуды, по лицу бежит струйка крови — это цена за свободу маневра. Но этот миг слабости становится лишь началом атаки. — Синий, — коротко выдыхает он, и в его руках вспыхивает точка пустоты. Вокруг Сатору разрастается воронка, которая тянет в себя всё подряд. Искаженное пространство сносит скалистый берег Окинавы, превращая камни в пыль и крошку. Ударная волна «Синего» несется по склонам холма, развеивая тени, как дым на ветру. Пространство буквально трещит от такого давления. Мы начали сходиться в команду. В наглой и пугающе легкой манере я заходил слева, всё еще безумно улыбаясь, пока Сатору, стирая кровь с лица, занимал позицию справа. В центре, как скала, застыл наш Арата. От его прошлого страха не осталось и следа. Теперь каждый из нас был на пике сил. Воздух дрожал от избытка энергии: мы больше не были «добычей». Мы стали охотниками, готовыми в любую секунду раздавить врага всей нашей мощью. — Акт I, — спокойно озвучил я начало условий, в которых хранился мой «Мир». Мне не требовалось раскрывать суть «актов», чтобы усилить технику. Любой образ, воплощенный в реальность, имел простые и понятные правила преобразования. В этом акте моя магия крови позволяла создавать и подчинять алыми потоками всё вокруг. Поглощать кровь врагов, накапливать ресурс для будущих метаморфоз… Пространственный карман в этом цикле — одна из самых примитивных, но удобных техник. Я мог создать любой инструмент, необходимый для работы. Моя защита, выстроенная по принципу сферы, замедляла и искажала всё, что попадало в её радиус, помогая анализировать угрозы. По сути, это лишь прелюдия к более серьезным актам. Сбор данных, анализ и вывод. Сражение вспыхнуло мгновенно — жестокий, ослепительный спектр. Настоящий и неразбавленный Хаос. —Бу-Ра… Тысячи винтовок времен Битвы за Окинаву открыли огонь у него за спиной. Арата рванул вперед, сбивая пули на лету, но свинец всё равно вгрызался в его тело. Он не притормозил. Взмах снизу вверх — и куски старой формы, похожие на жженую бумагу, взлетели в воздух. С другого фланга Сатору использовал «Синий», сокращая дистанцию коротким скачком в пространстве. Он возник прямо перед проклятием, вкладывая всю инерцию в удар по раздробленному черепу. В легкой манере отправляет ударом в сторону одну фигуру и выбрасывает пространственный постоянный поток импульса с другой стороны. Ну а я? Я лишь сплюнул сгусток крови, придавая ему форму обоюдоострой очень длинной и плотной иглы. На такой скорости мой снаряд оставлял в воздухе пылающий, как сигаретный дым, инверсионный след. — ~С-в-и-и-ист! ~ Сознание привязано к инструменту моей работы. Местная гравитация перестала для меня существовать — каждый шаг менял положение в пространстве, будто я поднимался по невидимой лестнице. Я замирал на боку, шел вверх тормашками, отстранено наблюдая за процессом. Моя смертоносная «оса» жалила или скорее пробивала тени насквозь; винтовки со стуком падали на землю, лишаясь владельцев. Хаотичный росчерк пробивал одну фигуру за другой, а я спокойно дирижировал указательным пальцем и экономил силы для главного финала. Сатору действовал на самом пределе. Поддержание «Бесконечности» против постоянного давления его Территории само по себе было изматывающим марафоном, но Годжо не собирался просто стоять на месте. Он выкручивал мощность «Синего» на максимум, заставляя пространство вокруг бесформенной тени стонать и трещать, словно переламываемый позвоночник. В этот миг из-под его носа потянулась тонкая, едва заметная струйка крови. Тяжелая, багровая капля сорвалась вниз, но, не успев коснуться земли, была аннигилирована его собственной техникой. Шесть Глаз пылали сверхновыми, обрабатывая терабайты искаженной информации каждую секунду. Мозг мага, еще не привыкший к таким перегрузкам, буквально плавился изнутри. Но вместо боли или страха Сатору почувствовал нечто иное. Что-то дикое, первобытное и абсолютно неправильное для «божества», коим его считали. На его лице, обычно скрытом за маской надменности, расцвела широкая и почти маниакальная улыбка. То было не радость будущей победы — это был экстаз человека, который впервые в жизни нашел стену, которую нельзя просто перешагнуть. Стену, которую он страстно желал разнести в щепки. — Ха… — короткий, хриплый смешок сорвался с его губ. — Так вот каково это… выкладываться по-настоящему?! Он резко свел ладони, не обращая внимания на боль в голове. Кровь из носа потекла сильнее, марая подбородок, но его аура вспыхнула еще ярче, помогая яростному штурму Араты. Тёмный силуэт даже не шевельнулся под градом ударов, но когда сияющий меч Араты оказался в паре сантиметров от его шеи, проклятие впервые сменило тактику. Из тени у него за поясом появились ножны. Сухой лязг стали о сталь — и удар «Искры Надежды» завяз, встретившись с тяжелой кавалерийской саблей. Воздух между ними вскипел. Скрещенные лезвия породили чудовищное давление двух непримиримых концепций: чистой, жертвенной надежды и ледяной, деспотичной воли. От их столкновения по земле пошли глубокие трещины, а пространство Территории задрожало, не выдерживая резонанса. Арата стиснул зубы, вкладывая в нажим всю мощь своего обета. Его мышцы раздулись, кости стонали от нагрузки, но он с ужасом осознал: Тень удерживает его двуручный выпад одной рукой. Его лицо оставалось каменной маской, а единственный живой глаз смотрел на мечника с глубоким не то разочарованием, не то презрением…? Свободная рука Проклятия коротким, отточенным движением скользнула к кобуре пистолета. Из потертой кожи показался вороненый ствол «ТТ». — Порядок — это дисциплина, — в спокойной манере озвучивает безымянный солдат. Прозвучало характерный выстрел. Пуля калибра 7,65, усиленная проклятой энергией, в упор пробила лоб Кишо. Затылок брызнул костной крошкой и багровой взвесью. Тело мечника обмякло, пальцы разжались, и он мешком рухнул на лопатки в серую пыль. На мгновение воцарилась тишина. Проклятье спокойно убрало пистолет в кобуру, даже не взглянув на поверженного врага. Но тишина длилась лишь секунду. С хлюпающим, неестественным звуком плоть на лбу Защитника стянулась воедино. Золотистое сияние «Штурма Мертвеца» вспыхнуло с новой, еще более яростной силой. Он не просто встал — он буквально «выпрыгнул» из смерти обратно в бой, нанося удар еще до того, как его подошвы коснулись земли. — ~Свист! ~ Моя игла, напитанная алой энергией, хищно метнулась в незащищенную спину Проклятия. Но безымянный солдат среагировал мгновенно: сухой взмах сабли — и мой снаряд, жалобно звякнув, отлетел ввысь, бесполезно закрутившись в воздухе. Призрак полностью не развернулся ко мне, а встал боком, лишь короткими, экономными движениями отбивал летящие в него красные стрелы. Не сбавляя темпа, в очередной раз натягивал тетиву своего алого, мощного и почти гигантского лука. Одну, вторую, третью… Каждая рассыпалась кровавой пылью, не успев коснуться его френча, но мне этого и не требовалось. — Ты думаешь, что этого достаточно чтобы ранить меня? — хмуро спрашивает меня это Проклятье, на что я усмехнулся. Словно он был оскорблен такой простой тактикой. — Нет, — я почти оскалился в довольной ухмылке, стоя в горизонтальном положении на стене полуразрушенной пятиэтажки. Гравитация была моей игрушкой. — Мне лишь нужно было, чтобы ты на миг забыл о существовании «слепой зоны». — Максимальное Высвобождение: Синий! — выкрикнул Сатору. Он возник из ниоткуда, застыв в низкой стойке прямо перед лицом врага. В его ладонях запульсировала точка абсолютной пустоты, которая в долю секунды разрослась в ревущую сферу. Мощь «Синего» была колоссальна: пространство схлопнулось, порождая вакуумную волну, которая буквально вырвала солдата из земли. Проклятие отбросило назад с чудовищной силой. Сфера тащила его за собой, превращая асфальт в крошево. Инерция была неумолима: под гул вакуума сущность Призрака на полной скорости впечаталась в основание дома, обрушив на себя тонны кирпича и бетона. Он вышел из руин — тихо, почти буднично. Френч превратился в лохмотья, кожа пошла глубокими трещинами, но на лице застыла всё та же хмурая злость. Ни тени сомнения, ни капли страха. Лишь эхо старой войны, которое отказывалось умирать. — Ки-Ра… Перед ним преобразуются тени, что он за один взмах саблей убивает и черная кровь начинает по воздуху впитывается в его тело. Ах, вот как, да…? Интересно. — У меня нет времени играть с вами. Буду использовать против вас всё, что у меня есть. Атмосфера тропического рая окончательно рухнула. Голубое небо Окинавы затянуло пороховым дымом, а лазурная вода стала багровой. Это было похоже на кошмарную реконструкцию битвы 45-го: из-за горизонта вынырнули тени пикирующих бомбардировщиков, засыпая побережье сталью. Песок под ногами взрывался от артиллерийских залпов, а стрекот пулеметов перекрывал шум океана. Я продолжал методично отстреливать его пехоту из теней, но ситуация была паршивой. Наш противник не знает усталости, а запасы проклятой энергии не знают лимитов или пределов, но где-то в глубине этой сущности была какая-то очевидная… слабость. Я видел её и сам Сатору тоже скорее всего её видел с помощью Шести Глаз, но ещё не был способен понять, как это использовать. Ах, вот, я понял. Всё это время у нас в ухе была капля наушника через который я решил передать им свой будущий план. — Сатору, Арата, я нашел способ победить его. Слушайте… Команды Проклятия звучали сухо и машинально, сливаясь в единый непрерывный поток приказов. Три резких выстрела из револьвера — и Арата ловко принимает пули на клинок, но тут же получает тяжелый удар кованым сапогом в живот. Снаряд человеческой плоти отправляется в короткий полет, пробивая стены домов и поднимая пыль и грязь в воздух от удара. Сатору оставался приоритетной целью. Чтобы отогнать эту «раздражающую муху», Эхо Войны раз за разом выпускал из ладони мощные конусные импульсы, искажающие пространство. Он не пытался победить нас одним ударом — он играл на истощение. Он понимал: пусть он не сильнее нас троих, ему достаточно просто пережить наш натиск, чтобы нанести свой последний смертельный удар. Я спокойно спустился с крыши здания, закончил анализировать и начал уже свое преображение. В мгновение, когда подошвы должны были коснуться земли, моя фигура замерла в нескольких сантиметрах от разбитого асфальта. Под ногами мгновенно расплылась идеально круглая алая лужа. Плотная красная пленка рывком поползла вверх, поглощая мое тело. — Пропускаю второй акт. Акт III, — выдохнул я. В этой фазе мне доступен весь арсенал, и сейчас мне жизненно необходимо шагнуть на новый уровень. Я привычно потянул за нити контроля. Когда-то эта трансформация вызывала невообразимую боль, но теперь она стала лишь привычным ритуалом. Моя кожа срасталась со «второй кожей». Сегментированный костяной экзоскелет развернулся за считанные секунды, заковывая торс и ноги в панцирь. Ничего лишнего: чистая анатомия, отлитая в неземной структуре — переплетение костных клеток и металла, извлеченного из структуры собственной крови. Любой врач скажет, что железа в организме ничтожно мало, но для магии крови законы биологии — лишь пустые формальности. Я размял плечи, прислушиваясь к новым ощущениям. Моя любимая форма для затяжной резни: почти невесомая, но держащая удар лучше любого кевлара. Матовая поверхность не давала бликов, позволяя оставаться тенью до самого последнего мига. Левая рука привычно потяжелела. Сухожилия плотно оплели рукоять катаны, сращивая нервные окончания с холодным металлом. Ножны, вросшие прямо в предплечье, стали естественным продолжением кости. Для хирурга это выглядело бы как оживший кошмар. Для меня — как идеальная кобура, которую невозможно выронить. Шлем сомкнулся на лице последним, отсекая лишний шум и оставляя меня наедине с ритмом собственного дыхания. Костяное забрало плотно прилегло к скулам, но на затылке я намеренно оставил сегменты разомкнутыми. Полная изоляция мне не по душе, да и лишний перегрев в долгом бою ни к чему. Прохладный воздух коснулся шеи там, где из-под костяного гребня выбивались пряди моих волос. Костяная перчатка, оканчивающаяся острыми когтями, медленно и хищно сжала рукоять катаны. Правая нога впечатывается в землю. Тело, ведомое инстинктом хищника, срывается в молниеносный рывок. Там, где был сделан шаг, асфальт идет круговыми трещинами, а за спиной расцветает инверсионный след от чудовищной кинетической энергии. Костюм и плоть — единое целое. Кровь — топливо. В районе локтей с шипением вырывается перегретый пар. Лезвие катаны при обнажении раскаляется до цвета закаленной стали. Время на миг искажается, замирая вокруг, пока клинок движется в своей обманчиво «медленной» манере. Реальность рывком возвращается в норму — лезвие мгновенно взмывает ввысь. Тяжелая сабля проклятья разлетается осколками, пламя защиты у сердца гаснет, а на его груди вспыхивает багровая рана. — Ры-Цу…! Ки-Ра…! — две команды сливаются в рык. Невидимый гравитационный импульс должен был может и не размазать меня, но отправить лететь назад. Однако, он не смог. Я вогнал лезвие обратным хватом в разбитый асфальт, используя его как якорь, и свободной ладонью резким щелчком отправил в сторону врага крохотный, размером с жемчужину, ярко-красный шарик. Проклятие вновь начало убивать собственные тени, чтобы впитать их энергию и мгновенно исцелиться, но мой «снаряд» среагировал быстрее. Едва коснувшись кровавого марева в воздухе, шарик превратился в жадную гравитационную воронку. Словно вода, уходящая в открытый сток, весь ресурс проклятья начал всасываться в эту крохотную точку. Напитавшись до предела и потяжелев, сфера по дугообразной траектории послушно влетела мне прямо в раскрытую ладонь. Шлем с костным лязгом разошелся на две части. Я высунул жадный, жаждущий язык и принял это подношение. Челюсти мгновенно сомкнулись, и сознание захлестнула вспышка чужих, тяжелых вкусов. — Такая горькая, кислая, густая и тяжелая. Уф! — я выдохнул облако пара. Мгновенно трансформировать проклятье в кровь, а после саму кровь в питательный и полезный ресурс за считанную секунду — это ещё нужно постараться. Проклятие застыло. На его лице отразился редкий спектр эмоций: шок, непонимание и полное отсутствие веры в происходящее. То, что являлось для него жизненно важным топливом, должно было стать для меня смертельным ядом, но я лишь наслаждался «трапезой», издевательски поглаживая ладонью панцирь на животе. — К-как… как ты смеешь?! Проклятье высвободил колоссальный сферический невидимый кинетический импульс. В вязкой тьме Территории он вспыхнул ярче любого солнца, но чем яростнее горит пламя, тем быстрее оно пожирает само себя. На это и была ставка: заставить его выплеснуть всё до последней капли, выжечь защиту дотла и расчистить путь для… героя. Вокруг материализовались тысячи теней — его абсолютный предел. Облик Эха войны окончательно перекосило, он почернел, а по телу пошла густая белая испарина. Приказы больше не были словами; теперь это был неразборчивый, утробный гул монстра, загнанного в угол. Пока я с фронта выступал главной приманкой, навязывая изматывающий ближний бой и вскрывая защиту раскаленным оранжевым лезвием, в тылу Проклятия разверзся настоящий ад. Сатору Годжо — это настоящее ходячее бедствие, которое он не имел права игнорировать. Годжо в тылу не просто сражался, а стирал реальность. Каждая вспышка «Синего» в его руках превращалась в локальную черную дыру, всасывающую в себя целые взводы теней, тяжелые танки и артиллерийские расчеты. Сатору двигался в этом хаосе с пугающей легкостью, оставляя за собой лишь вакуум и пыль. Бесформенная тень была вынуждена разрывать свое внимание, направляя колоссальные потоки энергии назад, лишь бы хоть на секунду замедлить этого белобрысого монстра, который перемалывал его армию, как сухую солому. А с фланга, воспользовавшись этим разделением сил, сквозь руины прорывался Арата. Он летел вперед с первобытным ревом, сметая остатки теней. Проклятие чувствовало приближение неизбежного конца. И главная угроза исходила не от Сатору и не от меня, а именно от него — Мертвеца, Идущего в Штурм. Арата бежал, не считая раны, с единственной целью: убить. «Искра Надежды» больше не оправдывала свое скромное имя. Она полыхала, источая жар, уничтожающий саму структуру Территории. Концентрация энергии в клинке стала абсурдной и эта мощь не принадлежала Кишо. Она просачивалась извне. Меня осенило. «Искра» работала не на проклятой энергии пользователя. Её топливом были… люди. Жители Нахи в этот вечер не просто заперлись в своих домах. Они ждали и надеялись. Тысячи сердец в один голос просили тишины и жизни у тех, кто вышел их защищать. Пока Годжо стирал в порошок армию прошлого, Арата Кишо становился живым воплощением будущего этого острова. Три взмаха сверху вниз по стандартной выученной форме фехтования клана Зенин. Первый и второй удар удачно парирует, а на третий скрещивает со мной лезвия. Черная сабля резко разрывает нашу скрещенную стойку напротив друг друга. Следующий взмах — и сталь вскрывает мою грудную клетку, скрежеща по костяному панцирю, а следом дробит защитную маску, обнажая часть лица. Я драматично выпускаю рукоять катаны, имитируя агонию и скорое поражение. Проклятие торжествующе, злобно скалится мне в глаза, но мой взгляд за обломками кости остается ледяным. — Единое Русло… — моя левая ладонь замирает в паре сантиметров от его груди. Я помечаю его кровь как «свою». Пока мы резали друг друга, наша кровь смешались, и теперь его тело принимает мой биологический код. Связь установлена. — …Дрожь Истины, — пальцы правой руки начинают мелко дрожать. Кровь внутри врага закипает, резонируя с его же силой. Вены под кожей раздуваются, наливаясь ослепительным светом. Он чувствует, как собственная жизнь превращается в жидкий огонь, который жжет его изнутри, но уже не может это остановить. — Дикая Грань, — резкий, тяжелый замах «когтями» правой ладонью сверху вниз. Плоть врага лопается по линиям моих пальцев. Четыре глубоких рваных следа разрезают его торс, и из них бьют потоки сияющей, перегретой крови. Она сама, став острой как бритва, кромсает его мясо и ломает кости изнутри, повторяя движение моей руки. — Красный Закат, — я с силой сжимаю кулак. Все, что вырвалось наружу и осталось внутри ран, детонирует. Яркая вспышка выжигает внутренности проклятия, используя его же энергию как порох. Просто, грубо и смертельно. Назову это… «Талон Хель»? Вполне подходящее название. — К-К-Ки-Ра… — прохрипело Проклятие. Голос бесформенной тени солдата, некогда гремевший над всей Территорией, теперь напоминал шелест сухой травы. Его облик превратился в обгорелые лохмотья, сквозь которые пульсировали рваные борозды моих когтей. Из ран всё еще сочился тусклый красно-черный свет, а тело била мелкая, неестественная дрожь — последствия внутреннего взрыва лишили его координации. Он был истощен, но в его единственном живом глазу всё еще горела фанатичная жажда выжить. Ему отчаянно требовалось время, чтобы собрать остатки сил. — ~А-а-а! ~ — я издевательски погрозил ему указательным пальцем, как капризному ребенку. С тыла нарастал низкий, вибрирующий гул. Сатору, идеально выбрав момент, выпустил «Синий». Сфера абсолютного сжатия неслась прямо на нас, пожирая пространство и вырывая куски истерзанного асфальта. — В этот раз тебе нужно выбирать, — произнес я, не сводя с него глаз. Бесформенная тень металась взглядом между мной и приближающейся смертью. Проклятие не понимало, почему я продолжаю стоять на пути у Годжо, словно сам ищу свою смерть. Но выбора у него, по сути, не оставалось. Животный страх перевесил всё остальное. — Бак-Ку…! — из последних сил выкрикнул он. Все уцелевшие тени, сотни призрачных солдат и обломков техники, рванулись наперерез сфере. Они сплетались в живой щит, уплотнялись, выстраивая баррикаду из чистой проклятой энергии, лишь бы замедлить, погасить импульс «Синего». Они защищали своего лидера, отдавая последние искры силы. — Хороший последний выбор слов для нас и самый худший… для тебя, — моя улыбка стала шире, уже заранее понимания, что это скорее не улыбка, а уродливая маска змеи или лисы которую почти все ненавидят. В это мгновение мой «Красный Мир» окончательно сомкнулся, формируя безупречную сферу барьера. Мне всего лишь требовалось уменьшить радиус и внести дополнительное условие. Внутри моей сферы влияния реальность мгновенно лишилась звуков. Тишина стала абсолютной, тяжелой и вязкой. Воздух замер. Команды больше не имели силы, потому что их некому было слышать. Ни я, ни Сатору, ни Арата не нуждались в словах. В этой вакуумной пустоте был виден лишь Арата — в безмолвном, яростном рёве он уже завершал свой рывок к цели, занося пылающую «Искру Надежды» для финального удара. Что ты выберешь, когда твоё единственное оружие — приказ — больше не звучит? Проклятие в отчаянии разевает рот, раз за разом беззвучно выплевывая команды в пустоту. Его губы дрожат, горло напряжено до предела, но барьер «Красного Мира» поглощает каждый звук, превращая волю тирана в бессильный немой театр. В этой абсолютной тишине Арата завершает свой рывок. Он наносит финальный выпад. Прямо в центр кокона из иссиня-черного пламени, туда, где замерло проклятое сердце. В момент контакта из кончика лезвия вырывается ревущее золото-белое пламя. Ослепительный поток чистой веры мгновенно испаряет структуру моего барьера, разрывая тишину громовым треском. Ударная волна проходит сквозь «лидера», оставляя за его спиной выжженную трещину в самом пространстве. Она пульсирует, как точка на перегретой линзе, и от нее во все стороны тянутся лучистые огненные искажения, выжигая саму память о черных корнях. Арата не отводит взгляда. Его лицо, иссеченное шрамами и залитое светом, выражает лишь бесконечную, вековую усталость. Он прижимает рукоять меча обеими руками, вкладывая в нажим последние силы. — Прощай… Брат… — с последним словом золото-белый огонь окончательно поглощает фигуру безымянную фигуру солдата, превращая его в золото-белый пепел, что развеялся по ветру. Сказать, что я и Сатору были в шоке от этого поворота — ничего не сказать. Мы лишь пораженно застыли на месте, наблюдая, как вековой ужас страны рассыпается искрами. — Причина, по которой печать у врат работала от жертвоприношений, заключалась в том, что это должна быть именно моя кровь… — Арата тяжело дышал, а голос дрожал. — Ты… считал, что его рождение — это твоя вина?! — пораженно и почти хмуро спросил Сатору, чей взгляд Шести Глаз сейчас пытался осознать масштаб этой трагедии. — Да, — коротко выдохнул Кишо, не оборачиваясь. Именно поэтому более пятидесяти лет назад он вызвался добровольно на всё это. Один брат умер на войне, а второй жил вечно лишь с мыслью защитить это мертвое, оскверненное и ужасное тело от уничтожения всего того, что каждый пытался защитить. Арата тяжело опустился на колени, из последних сил прижимая и обнимая свой меч у груди. «Штурм Мертвеца» подходил к концу, и вместе с ним формируются и его чудовищные последствия. Прямо на наших глазах кожа воина — от самых ступней и выше — медленно, но верно начала обращаться в серый холодный камень. Плата, да…? Наказание за то, что он десятилетиями пытался обмануть саму Смерть используя это проклятье себе во благо и для защиты города. В этот раз жертва не ранила ни душу, ни плоть — она просто сковывала его в тюрьму безнадежной и вечной беспомощности. — Каждая моя «смерть»… добавляет один год к этому сроку, — его голос уже напоминал шорох гравия. — В этом сражении я умер сорок один раз, и я ни капли об этом не жалею. Мы… были связаны друг с другом и теперь… когда это проклятье развеяно уже ничто не удерживает меня в этом мире. Сатору хотел что-то возразить, но слова застряли в горле. Арата превращался в памятник самому себе прямо здесь, в сердце бункеров когда-то прошедшей кровопролитной войны. Клинок в его руках продолжал сиять — мягко, нежно и удивительно тепло. На его лице проступили искренние, радостные слезы, которые не успели застыть. Он никогда прежде не понимал, что означает это тепло, этот свет настоящей надежды. Но не сейчас. — Тебя действительно это устраивает?.. — спокойно задал я ему вопрос, глядя на то, как серый камень уже коснулся его плеч. — Я… выбрал это добровольно. — Да, но если бы тебе снова предоставили выбор, что бы ты предпочёл? — я прищурился, изучая его застывающий облик. — Сражение или заключение на очень долгое время здесь? — Сражение… — выдохнул он, и в этом звуке послышался лязг стали. — В этом моя истинная сущность. — Спасибо за ответ. С мягкой, почти доброй улыбкой лисы я развернулся и не спеша зашагал прочь, постепенно ускоряя ход. Пространство, созданное проклятием, рушилось на части, реальность трещала по швам, но каким-то чудом оставляла место для «нас». Теперь это место больше не было адом. Оно превратилось в глубокую расщелину, в конце которой среди обломков и пыли возвышался один-единственный памятник. Меч в руках каменного воина всё ещё сиял — мягко, призрачно, — но свет этот медленно и верно затухал, отдавая последнее тепло холодному камню. У подножия новой статуи, вопреки законам этого мертвого места, пробилась сочная зелёная трава. Тонкие лианы бережно обвили ноги и сам клинок, словно принимая защитника в объятия самой земли. Статуя замерла навсегда, сохранив на каменных губах лёгкую, меланхоличную улыбку человека, который наконец-то исполнил свой долг. Я подобрал сломанный «Пожиратель Тьмы», перехватил рукоять обратным хватом и на секунду обернулся. С губ сорвалась очередная усмешка. На выходе нас ждала Юки — теперь уже «Мать». Ей удалось выжить. Видимо, давление проклятой энергии снаружи резко упало: сущность солдата в агонии стянула все силы внутрь, пытаясь аннигилировать нас любой ценой. Из пяти «батареек-добровольцев» в живых осталась лишь одна девчонка. Юки застыла, готовая принять от меня весть о гибели «брата», но всё изменилось, когда её взгляд упал рукоять и обломок клинка в моей руке. Она затаила дыхание, ожидая, что я верну ей реликвию, но я лишь хитро сощурился. — Мой… трофей, — Сатору определенно хотел сказать мне пару «ласковых», но мне было откровенно плевать. Душа поет, а лицо сияет легкостью и свежестью. Словно заново родился. Хотя… можно сказать, что это действительно так. Любой другой счел бы это обычным мародерством и желанием забрать обломок редкой вещицы. Но не она. Эта чертова малолетняя «мамочка» была слишком проницательна. — Т-ты… Ты?! — её голос дрогнул, но страх сменился странным озарением. — Хах…! Хе-хе! Ну и хорошо! Так будет лучше, да! Я уже говорил, что меня пугают проницательные люди которые могут смотреть в душу…? Никто кроме меня не видел, не знал и понимал причины почему статуя… кровоточила, и почему эта кровь исчезла так же быстро, как и появилась. От автора: Секисэй (赤誠) означает «полная искренность» или «чистое сердце», но первый иероглиф — «красный» (赤). Это создает игру слов: «Мир Искренности» (намек на гордость) и буквально «Красный Мир». «Штурм Мертвеца» — это отсылка на «Атака мертвецов» (нем. Der Kampf der toten Männer): Это наиболее точное название события. После того как германские войска выпустили на русские позиции смесь хлора и брома, они были уверены, что в живых никого не осталось. Однако когда 7 тысяч немецких пехотинцев пошли на штурм, им навстречу поднялись остатки 13-й роты 226-го Землянского полка (около 60 человек). Солдаты выглядели как ожившие трупы: их кожа была в химических ожогах, лица обмотаны кровавыми тряпками, они харкали кровью и кусками собственных легких. — Отсылка на то, что ему было все равно на то, сколько боли, ранений и сколько раз это тело будет умирать лишь для того, чтобы убить цель перед собой.