Ублюдок из клана Зенин[Remake]

Наш путь лежал в Окинаву. Мне искренне хотелось узнать подробности о причинах посещения этого города, но вместо объяснений Сатору просто протянул мне необычный черный ноутбук. В нем хранились основные данные, которые мне необходимо было знать. Чуть больше пятидесяти лет назад в этом мире тоже здесь полыхала война, а, как известно, война порождает чудовищное количество страха и отчаяния. Нашей задачей было помочь этой стране устранить последствия деятельности тогдашнего мира магов. По крайне мере отчеты утверждают, что это лишь какое-то черное и бесформенное «Эхо Войны». Проклятье пассивное, но крайне территориально агрессивное. Меня поразило лишь одно важное примечание: абсолютно все в городе знают о проклятиях, проклятой энергии и магах, но никто не собирался уезжать, бежать или поддаваться ежедневному страху за свою жизнь. Причина меня впечатлила. После войны, после всего отчаяния, боли, страданий и смертей, каждый человек в городе принял важное решение: принять эту реальность и жить дальше, невзирая на угрозы. Кто-то может назвать это глупостью, кто-то — самонадеянностью, но лично мне это казалось забавным. Как Ад, так и Рай не могут существовать без Надежды. Вот и здесь все цеплялись за нее в поисках спасения. Местная магическая организация, раздает всем не просто какие-то обычные золотые монеты, а самые настоящие обереги. Да, в определенные моменты это не работает, но и здесь на сцену выходит одна очень интересная, символичная личность. Его настоящее имя — Арата Кишо по прозвищу «Защитник Глубин». Самое забавное, что я уже слышал от отца. Какая-то местная не особо популярная легенда или миф о том, что он не может умереть из-за своей проклятой техники. — «Арата Кишо… Мальчишка, который возомнил себя единственным замком на дверях Окинавы. Упрямый, как скала, и такой же твердый.» Легендарный маг 1-го ранга, который отказался от службы в Магическом Колледже ради защиты родного города. Именно поэтому он официально почти нигде не числился. Да и особый ранг ему дать не могут из-за его ограниченной среды обитания. — «Один за всех и всё для одного», — именно эти слова стали городским девизом. Местный «сильнейший» в этом городе находил и уничтожал проклятия в городе. Было известно лишь то, что жители не боятся его — наоборот, они почти всегда стараются помочь ему в достижении цели. Поиск, поглощение и уничтожение — и так из раза в раз. Он охранял покой города уже более пятидесяти лет, но его внешность на фото почти не изменилась. Неряшливые пепельные волосы, косые пряди челки, создающие резкие углы. Несколько длинных локонов пересекаются и спадают с плеч на грудь. Левый глаз — белый, он кажется слепым из-за старого ранения. Вертикальный шрам рассекает его от брови до щеки. Еще один, рваный и рубцеватый, проходит по щеке горизонтально до самого носа, чуть ниже первого. Правый, «здоровый» глаз имеет глубокий голубой оттенок. Не только волосы, но и брови отливают красивым пепельным цветом, а сама кожа напоминает гладкий бледный мрамор. Его костюм — смесь современного тактического снаряжения и элементов, напоминающих доспехи падшего рыцаря. Многослойный черный колет из плотной кожи и высокотехнологичной ткани укреплен металлическими пластинами на плечах и груди. На наплечниках видны острые шипы, похожие на колючую проволоку или обломки арматуры. Изорванный черный плащ кажется не просто деталью одежды, а частью его самого, словно живая тень, впитывающая окружающий свет. По крайней мере, на фото складывалось именно такое впечатление. Высокие кожаные перчатки дополнены металлическими когтями и защитными пластинами. На поясе по бокам — два меча в черных ножнах с крестовидными рукоятями. Я взглянул в иллюминатор самолета, наблюдая за пеленой облаков в голубом небе, и устало потянулся в кресле. Лететь не особо далеко. Всего пару часов. Правая рука легла на подлокотник, ладонь послужила опорой для головы. Мой левый указательный палец все еще любопытно скользил по ключевым строчкам в ноутбуке. Здесь была лишь вступительная информация. Не хватало важных подробностей: от истинной цели, ради которой здесь потребовалась помощь Сатору Годжо, до тайны происхождения нашей местной «сильнейшей» души. Защитник Глубин — аномалия среди аномалий, и именно это вызывало во мне жгучее любопытство и почти нездоровый интерес. Рядом со мной Сатору уплетал за обе щеки местные блюда: картофельное пюре, запеченную оленину и черную икру. Чтобы «разбавить» трапезу, он прихлебывал апельсиновый сок. На нем была классическая темно-синяя униформа магического колледжа: куртка с высоким воротником, украшенная золотой пуговицей с символом школы, и простые темные ботинки. Очки он убрал во внутренний карман — здесь в небе давление в плане анализа структуры окружения было не таким высоким. Чтобы поддерживать образ «ублюдка», мне пришлось перекрасить волосы в светло-пшеничный цвет. Причиной была моя привычка делать то, что хочется, а не то, что нужно. Наше совместное времяпрепровождение с Май и Маки вызывает слишком много вопросов и порождает неоднозначные отношения. Но если я буду говорить неприятные вещи и выглядеть как типичный нарцисс и подонок, то любые светлые моменты легко уйдут на второй план. Мне нужно было создать у клана и окружающих впечатление, что я упиваюсь своей вседозволенностью, выставляя напоказ эти очевидные «минусы». Лишь те, кто общался со мной лично, могли распознать в этом игру и ловушку для тех, кто привык судить по первому впечатлению. На мне же была облегающая черная футболка с высоким горлом, подчеркивающая мускулатуру, светло-серые брюки с темным кожаным ремнем и светло-серые кожаные кеды. Через их подошву я мог чувствовать вибрационные волны, а через крошечные отверстия — впитывать и поглощать кровь. — Знаешь, я тут копнул чуть глубже и обнаружил интересный факт. Почти каждый житель в курсе, что именно запечатано под городом, но абсолютно все отказываются называть это, — начал Сатору. — Лояльность общему делу? — Или, скорее, договор, который каждый был обязан подписать? Чтобы не порождать еще больше страха за пределами города. — Возможно, — я неопределенно качнул головой. — Неужели так сложно представить народ, сплоченный единой целью? — Мне показалось, или в твоем голосе прозвучали едва заметные нотки уважения и гордости? — Тебе показалось. Не уходи от темы. — Мне сложно судить о людях, не имея возможности сначала оценить атмосферу и их самих. — Справедливо. — Я и не знал, что ты активно ищешь проклятья, так и магов. Ищешь испытания? — Искал, но получил уже сообщение от тебя, — с усталым вздохом протянул я, на пару секунд прикрывая глаза. — Я вообще натура любопытная и люблю коллекционировать редкие вещи. Наши отношения все эти годы оставались сугубо деловыми. — И чья это, по-твоему, вина? — Твоей силы и моей аномальной харизмы? — я развел руки в стороны и ответил самым невинным голосом, будто это само собой разумеющееся. Сатору сморщился так, словно съел лимон. — Не льсти себе. Тебя невероятно сложно терпеть… — …но зато со мной не соскучишься! — возмущенно вставил я, указывая на свое «честное» лицо. — Да, не соскучишься, — обреченно подтвердил он и усмехнулся про себя. — Тут ты прав. Но почему из всех людей в мире именно ты считаешь, что лучше меня? Это невыносимое превосходство во взгляде… Эта хитрая змеиная улыбка… Мне сложно понять: это действительно невежественное высокомерие или очень качественная игра «проклятия»? — Мистика и интрига придают жизни интересный вкус… — Тебе настолько сложно озвучить то, что у тебя на уме? — Почти. Понимаешь, мнение и выбор — понятия субъективные. Стоит начать высказывать свою точку зрения или критиковать, как тут же создается впечатление, будто человек в этот самый миг перестал быть мне другом, да и никогда им не был. — Ну так озвучь: что ты думаешь обо мне и какой выбор на самом деле хочешь сделать? Не нужно сразу утверждать, что это сделает нас врагами. — Кто знает… Хм-м-м… Ладно, слушай. Ты меня раздражаешь, Сатору, — с самой мягкой и светлой «кошачьей» улыбкой выдал я ему в лоб. — Ты ищешь спасения от одиночества, но отказываешься признать вслух желание просто пойти отдохнуть с кем-то, кроме Сугуру. Ты утверждаешь, что ты «сильнейший» в этом мире, но постоянно ищешь причины не выкладываться на полную в спаррингах со мной. Хотя знаешь, что я — особый случай и не могу просто взять и умереть. Главная причина моего раздражения, граничащего с ненавистью — это твое эгоистичное, высокомерное и просто отвратительное убеждение, будто ты можешь исправить этот мир… в одиночку. Я достаточно быстро осознал, что мой предел силы — лишь верхушка айсберга в глобальной системе. Я никогда не смогу изменить что-то масштабное без взаимодействия с другими. Ты видишь так много, но в то же время не видишь ничего. Твой взор острее, чем у кого-либо, но ты не видишь ни себя, ни людей вокруг. Ты убедил себя, что все вокруг видят в тебе лишь оружие. Так вот, позволь мне быть предельно честным: я не вижу перед собой оружие, и мне не все равно на тебя. Но ты упорно не хочешь этого слышать и лишь натягиваешь эту глупую фальшивую улыбку, от которой меня просто тошнит. По крайней мере, я честен с собой и искренне улыбаюсь — и доброй, и злой улыбкой, — когда желаю кому-то добра или смерти. А ты?.. Кто ты, Сатору? Самая обычная ручка, пущенная закрученным броском, прилетела мне точно в лоб. Я драматично запрокинул голову, будто от сильного удара, но перехватил ручку в воздухе. — Так ты думаешь, я улыбаюсь лишь для того, чтобы смягчить свой образ? — Не всегда. Это твой условный рефлекс или инстинкт. Ты не хочешь, чтобы кто-то увидел твою серьезную, безумную и эгоистичную сторону. — Тогда… почему ты все еще ходишь со мной на задания, если я тебе так не нравлюсь? — Ненавидеть кого-то и испытывать раздражение — это два разных состояния. Второе вполне толерантно. Да и на работе не принято жаловаться на «начальство»: велик риск получить понижение ранга или вовсе вылететь со службы. — Ты говоришь об эгоизме, но ты и сам… — А я и не отрицал, что эгоистичен. Ты — да и любая живая душа — можешь увидеть это в моей улыбке и жестах, — я открыто развел руками. — Будь честен в своем выборе и действиях, уничтожай то, что действительно ненавидишь. Не притворяйся, что все нормально. Не лги друзьям, врагам или самому миру. Если первые двое могут простить ложь, то мир — никогда. — Ты еще что-то говорил о выборе? — Нам всем приходится выбирать, и порой этот выбор ведет к точке невозврата. И неважно, хорошим он был или плохим. Главное, что это был честный, личный и твой искренний… выбор. Именно он определит не только твое будущее, но и судьбы большинства людей. Нужен лишь прыжок веры в собственную правоту. Существует два типа людей: те, кто не умеет распоряжаться своей силой и позволяет другим направлять ее, и те, кто делает собственный выбор. «Человек выбирает, а раб подчиняется» — слышал такое изречение? Никогда не думай, Сатору, что ты что-то должен этому миру. Мир не виноват, и ты не виноват. Виновата система, которая обрекла всех на вечные сражения, боль и смерть. Именно эту систему необходимо разобрать, распотрошить и разрушить. А если это невозможно — изменить. Наша пластичность и способность к развитию не ограничиваются разрушением; мы можем созидать и менять окружение под собственное видение. Таким менталитетом должна обладать личность, готовая сражаться пусть не за самую понятную, но честную мечту. — Ты… говоришь о проклятиях? Ты хочешь избавить мир от них?! — пораженно проговорил он, не скрывая изумления. — Возможно. Мой… скажем так… план имеет определенный изъян. Кто самый главный враг человека, Сатору? — Другой человек? — В точку! Когда люди адаптируются к системе и используют чужую боль, страдания и смерть как способ обогащения, изменить что-то становится крайне сложно. Ведь эту систему защищают те, кому она выгодна. — Что ты имеешь в виду? Я разочарованно вздохнул и неопределенно махнул ладонью перед лицом. — Ну же, Годжо. Не разочаровывай меня. Ты действительно думаешь, что подобные задания, — я обвел указательным пальцем салон самолета, — не оплачиваются суммами с десятью нулями? Наш процент, может, и неплох, но куда идут остальные деньги? Правильно — Совету! Представь, Сатору: это как ситуация с лекарством от рака. В девяноста процентах случаев эта болезнь убивает, но ее можно излечить, если пациент обратится на ранней стадии. Мы — это лекарство, но мы почти всегда приходим слишком поздно. Мы лишь зачищаем мусор и последствия. Мировая структура магов создает препараты, методы лечения, химиотерапию — на всё это уходит чудовищное количество денег живых людей, которые отчаянно хотят спастись. И когда из человека выжмут всё до последней монеты, заберут дом, лишат всего, что у него было — друзей, семьи, работы, — только тогда ему милосердно выпишут бесплатный билет на тот свет. Его иссушат физически и духовно, чтобы извлечь максимальную выгоду. Я сделал небольшую паузу для того, чтобы дать ему всё хорошенько обдумать и представить масштаб. — И что, если найдется врач, который откроет истинное исцеление? — продолжил я, глядя в окно. — Вся эта система с бесполезными лекарствами и врачами внезапно осознает близость своей гибели. Коррумпированная власть целой страны объединится, чтобы стереть того, кто просто… попытался… сделать этот мир лучше. Кто-то, конечно, встанет на защиту «врача», и начнется бойня, разделения на два фронта. Но самое забавное, что каждая из сторон будет по-своему права. Метод «лечения» может быть опасным и нестабильным, а потому действовать прямо и открыто — это откровенное самоубийство. Мировая паника породит такое количество проклятий, которое мир еще не видел… — Ты… нашел способ стабилизировать утечку проклятой энергии у обычных людей? — пораженно спросил он. Делает очевидную отсылку к нашей первой встрече. Наивная душа. Он действительно думает, что те события и этот план как-то связаны? Забавно. Мое лицо не выражало эмоций — лишь тихая и глубокая задумчивость. — Возможно, — туманно ответил я, вновь взглянув в иллюминатор. — Всего лишь… имитация. Когда используется особый «инструмент», больше напоминающий оружие, чем предмет первой необходимости для обеспечения безопасности. Но если говорить честно и без лицемерия, я изначально планировал создать именно оружие, а не лекарство. — Погоди-погоди! Что ты имеешь в виду?! — Сатору подался вперед. — Инструмент или оружие? Для кого? Для магов? Ты хочешь уничтожить Совет? — Ты опять не видишь и не читаешь между строк, Сатору. Последнее ты и сам можешь сделать в любое мгновение. Как, впрочем, и я. Но это не решит проблему. На место Совета сядут другие, и цикл возобновится вновь. Я не могу рассказать больше, но могу заверить со всей серьезностью: я не сделаю этот шаг, не обеспечив безопасность — и свою, и того, что мне небезразлично. Проблема не в обычных людях, проблема в самой системе мироустройства. Поэтому нужно создать нечто, что свяжет абсолютно всех. Без исключений. — Звучит как-то… мрачно. И очень опасно. — Глобальные перемены всегда пугают. Такова природа людей. Ты привык мыслить как оружие, а потому не можешь представить то, что будет выглядеть как лекарство. В этом нет твоей вины. В определенные моменты я такой же. Просто моя сила обладает специфическим набором возможностей, открывающим множество вариантов развития событий. На выходе из самолета нас встречал конвой солдат, а прямо у трапа стояла местная легенда города по имени Арата Кишо. Он выглядел холодным, спокойным и непоколебимым. Скрещенные на груди руки и уверенная стойка подчеркивали его силу. Сатору уже надел свои любимые круглые очки, но сейчас слегка приспустил их. На мгновение его лицо отразило странную смесь чувств: сомнение, непонимание и какой-то неопределенный вывод, оформившийся в короткий хмык. Он видел перед собой нечто «странное», но что именно — я определить не мог. Я задействовал свою сенсорную способность, пытаясь ощутить аномалию внутри него, и почувствовал знакомый спектр страданий. Не только лицо, но и все его тело когда-то подверглось ужасным пыткам. Моя кровь отозвалась на это пониманием: каждый шрам на его теле был знаком и символом. Боль и муки, имевшие для него какой-то высший и достойный смысл и предназначение. Интересно… очень интересно. — Здравствуй, Сатору. Не думал, что ты возьмешь с собой напарника, — Арата вежливо, сдержанно и спокойно поклонился в знаке уважения. Сатору в своей манере просто махнул рукой на это приветствие. — Не напарник, а скорее типичный наблюдатель, — Сатору, как всегда, попытался уколоть мое эго. Я лишь устало вздохнул и так же устало развел руками. Ну, ничего не поделаешь. — Маленькая страховка на случай, если ситуация выйдет из-под контроля. Он вполне может за себя постоять. — Меня мгновенно повысили в должности? Из наблюдателя в страховщики? Невероятные перспективы. В следующую минуту произошло то, чего ни Сатору, ни я не ожидали. «Защитник Глубин» искренне и как-то по-детски красиво рассмеялся. Его щеки слегка покраснели, а разрез глаз в этот миг напоминал лисий. Подобное выражение лица никак не сочеталось с образом «оружия» этого города. Словно передо мной на миг показался чистый ребенок. — Ах, простите-простите… Просто в последнее время атмосфера в городе такая мрачная, что времени на какую-то легкость и шутки совсем не остается. Нас сопровождали солдаты в черной военной униформе. Серебряный значок в форме круга, креста и линий создавал образ солнца. Я усмехнулся. Местный транспорт был скромным, в рамках военной структуры это считалось обыденностью — нас ждал Toyota Mega Cruiser. Арата сел на переднее пассажирское сиденье, а мы с Сатору — назад. По пути к убежищу мы уже могли наблюдать, как город готовится к катаклизму. Военные то тут, то там усаживали в грузовые автобусы юное поколение и молодых родителей. В то же время часть жителей просто игнорировала происходящее, спокойно направляясь в магазины или домой. Словно для них не существовало ни эпидемии, ни риска смерти. Одна девушка истерично кричала, умоляя мать поехать с ней. Но женщина не двигалась, ответив дочери что-то с полным безразличием, отчего та рухнула на колени, схватившись за голову. — Почти каждый житель города уже принял худший исход, — не оборачиваясь, произнес Арата. — Эвакуация официально почти завершена, но более шестидесяти процентов горожан предпочли остаться здесь. — Почему?! — за очками Сатору скрывалось неподдельное удивление. — Если им известно о катаклизме, почему бы временно не покинуть зону боевых действий? — Можешь называть это гордостью или глупостью, но наш народ не боится смотреть монстру в глаза. Последняя Война оставила глубокие невидимые шрамы. Все осознавали, что это рано или поздно, но вырвется наружу. Ужас тех лет передавался сыновьям и дочерям, и лишь текущее юное поколение еще не способно понять истинный масштаб грядущего. — Какая-то глупость… — негромко отозвался Сатору. — Нет ничего хуже войны, и почти никто здесь не хочет и не желает жить в страхе. Здесь же каждый хочет сохранить в сердце достоинство и верность своему дому. Потому что многие считают: стоит им сбежать — и проклятие победит. — Сколько у нас времени? — на этот раз я решил задать свой вопрос напрямую. — К сожалению, мы не можем решить проблему сразу. Так уж сложилось, что «Мать» — местный мастер барьера, установила барьер. Он не позволяет проклятию выбраться наружу, но и никого не впускает внутрь. Как только старый мощный барьер падет, на его месте будет возведен новый — «Дочерью». Он не сможет держаться долго, поэтому нашей задачей будет мгновенно проникнуть в логово и уничтожить проклятие. — Время, — повторил я уже более настойчиво. — Два дня. Завтра в полночь приступим. — И что нам прикажешь делать до тех пор?! — почти обреченно и возмущенно пробурчал мой «сильнейший». Местный герой лишь усмехнулся и парировал этот выпад легкой улыбкой. — Сначала посетим вход в бункер, чтобы вы поняли, с чем нам предстоит столкнуться. После можете прогуляться по городу, а в конце — ночевка. Для меня и для этого города эта может стать последней спокойной ночью. Поэтому нам крайне важно будет не потерять друг друга. Вот, возьмите это. Нам передают один маленький наушник с одной маленькой кнопкой на ней для создания передачи сообщения. Спокойно кивнул и зафиксировал у себя в правом ухе. Сатору поступил также. Мы остановились у подножия холма, который местные называли Утаки. Снаружи это выглядело как обычный густой подлесок: баньяны с их свисающими, похожими на щупальца корнями, переплетались с дикой зеленью, буквально пожирая пространство. Но воздух здесь был другим. Он не просто был влажным от субтропической жары — он был тяжёлым. Словно пропитанным невидимой пылью. Врата. Простая, изъеденная морской солью стальная дверь, утопленная в серый монолит. Никаких гигантских статуй, никакой помпезности. Только голый функционал войны. Но стоило мне подойти ближе, как мои глаза мага зафиксировали то, что скрывалось за обыденностью. Барьер. По краям дверного проема, словно живое существо, колыхалась чёрная плесень. Она не была гнилью в обычном понимании — это была концентрированная проклятая энергия, липкая, маслянистая тьма, которая пыталась просочиться наружу через каждую щель в бетоне. Она пульсировала в такт невидимому сердцу, источая запах озона и старой крови. Но эта тьма не могла выйти. Её удерживала белая защита — ослепительно чистые, полупрозрачные ленты магического барьера, которые перекрещивали дверь ровным геометрическим узором. Этот белый свет не просто светился, он словно «выжигал» черноту, не давая плесени захватить металл. Контраст был болезненным: первородный хаос войны, запертый в клетке из идеального порядка. Никто кроме нас не проводил здесь время. Наша организация магов всегда славилась тем, чтобы отправлять на дело лишь определенное «ресурсов» для решения проблемы. Я чувствовал и Сатору, скорее всего, тоже. На обратной стороне кто-то поддерживает этот барьер и он медленно, но верно… угасал. На полу прямо перед нами виднелся знакомый символ солнца. Но здесь он не внушал надежды: знак был испачкан чем-то густым, черно-красным, что напоминало не то запекшуюся кровь, не то саму эссенцию проклятия, пытающегося пробиться наружу. — Пришли, — коротко бросил Арата, и в его голосе проскользнула нотка, которую я раньше не слышал — смесь фатализма и глубокой, личной боли. Сатору на мгновение замер перед ослепительно белыми вратами, чей контур резко выделялся на фоне черной пленки. Он медленно, характерным жестом, чуть приспустил свои темные очки, открывая Шесть Глаз. Его взгляд впился в структуру барьера, анализируя бесконечные потоки проклятой энергии, что циркулировали в камне и оскверненном символе на полу. С легким полуулыбкой, продиктованной скорее профессиональным любопытством, чем осторожностью, он протянул руку к белой поверхности врат. Как только кончики его пальцев почти коснулись печати, пространство между ним и дверью сдетонировало. Произошла резкая, острая, как удар молнии, вспышка чистого света. Воздух затрещал от колоссального напряжения, и невидимая, но неоспоримая мощь барьера с сухим хлопком отбросила руку «сильнейшего». Сатору рефлекторно отступил на шаг назад, восстанавливая равновесие. Его ладонь слегка покалывало — редкое ощущение для того, кто привык к абсолютной неприкосновенности своей Бесконечности. Он поправил очки, и его лицо на миг приняло выражение глубокой и почти завороженной задумчивости. — Интересно… — негромко произнес он, и это единственное слово прозвучало весомее любого доклада. — Открытие произойдет автоматически, ровно в полночь следующего дня, — голос Араты прозвучал крайне сухо. — До тех пор у нас есть время. Мы не успели отойти от врат, как к нам подъехала на ещё одной машина одна очень примечательная особа. Единственная маленькая фигура, чей облик мгновенно разрезал строгую, серьезную и мрачную атмосферу. Девочка, на вид не старше семи или десяти лет, была одета в старую традиционную одежду, какую обычно надевают на большие праздники в местных деревнях. Яркая и глубокая гамма красного, черного и золотого цветов в её наряде казалась здесь, в среде мрачности, чем-то сакральным и в то же время тревожным. На её голове красовалась накидка, отороченная особыми старыми золотыми монетами. С каждым её шагом эти обереги издавали тонкий, мелодичный звон, который эхом разносился по коридору, перекрывая гул генераторов. Длинные рукава были настолько широки, что одежда казалась ей великоватой, но она держалась на миниатюрном теле как влитая. Её походка — важная, почти «солдатская» — заставляла прямые черные волосы мерно подпрыгивать в такт движениям. Но больше всего поражал взгляд: её голубые глаза не имели ничего общего с детской наивностью. Они источали ледяную стойкость, нечеловеческую силу и абсолютную решимость. В наш наушник поступила последняя важная информация о её личности от местной главы персонала ученых Шиори Акино. Она объяснила нам, что это девочка и есть есть «Дочь». Живой образец мощи, дочь шамана, чья воля удерживала этот последний барьер. Именно ей предстояло возвести новый барьер, когда старый окончательно обратится в прах. Сатору замер, не сводя с неё глаз. Его «Шесть Глаз», вероятно, сейчас видели не ребенка, а колоссальное сосредоточение проклятой энергии, скрытое в этой маленькой оболочке. Девочка остановилась в паре шагов от нас. Звон золотых монет-оберегов на её повязке затих, оставив лишь гул генераторов. Несмотря на «солдатскую» выправку и решимость в глазах, она оставалась ребенком. Она чуть наклонила голову набок, разглядывая нас с искренним, детским любопытством. — А вы те самые сильные дяди, что пришли нам помочь? — её голос, тонкий и чистый, прозвучал неожиданно звонко в этой пустоте окружения. — Арата говорил, что вы поможете нам прогнать «Тень». А вы правда умеете летать?! Сатору, мгновенно переключившись из режима «анализатора» в свой привычный образ, присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и широко очаровательно улыбнулся: — Ну, летать — это самое простое из того, что мы умеем. А ты, значит, у нас тут главная по замкам? Малышка собиралась ответить, но вдруг замерла. Её голубые глаза расширились, а ноздри чуть дрогнули, словно она уловила едва заметный запах гари или озона. Она определенно почувствовала что-то инородное. Она перевела взгляд с Сатору на меня, и в этом взгляде на миг промелькнуло смятение. — Внутри вас… — она запнулась, пытаясь подобрать слова, — внутри вас живет что-то очень старое и очень грустное. Оно пахнет как холодный дождь и… железо. Я почувствовал, как моя кровь отозвалась на её слова едва уловимым импульсом. Данная маленькая «Дочь» видела гораздо глубже, чем позволял её возраст. Она чуяла аномалию, скрытую за моей «честной» улыбкой и светлыми волосами. Сатору, может, и видел аномальные спектры проклятой энергии и саму её сущность, но она как будто была способна видеть саму душу, и это чуть-чуть волновало. — Не беспокойся, — мягко произнес, — я здесь лишь для того, чтобы помочь вам, а не сделать хуже. — Да, это правда… — она на мгновение замолчала, не отводя взгляда. — Но помогая нам, ты помогаешь и себе. Боже, до чего ужасная проницательность. Сатору не понимает, но она добралась до моей истины ближе, чем кто-либо. Она мгновенно разрывает контакт, превращается в «ребенка» и прыгает в руки Кишо. Он подхватывает её, а она тут же требует с него мороженое. Арата с усталым вздохом парировал это тем, что у него просто не было времени и возможности купить его из-за текущей «маленькой» проблемы. Бурча и надув щеки, она лишь ответила, что это вовсе не оправдание. Уже по пути назад Арата пояснил нам, что этот город и есть и всегда будет — её «дом». Всю свою осознанную жизнь она только и делала, что изучала, познавала и училась постигать свою силу. Сатору может и выглядел спокойно, но я ощущал от него напряжение. Видел, как его правая ладонь сжалась в кулак. Он не понимал причины этих улыбок и такой атмосферы… принятия. Не понимал, почему человек может так легко и просто принять свою заранее определенную роль и всё равно так ярко, почти ослепительно и невыносимо чисто сиять добротой. Сатору принял решение остаться здесь, в убежище. На случай, если барьер даст трещину раньше положенного срока, он хотел быть первым, кто встретит и разрешит этот глобальный катаклизм. Ему быстро определили комнату, спокойно озвучив расположение буфета, туалета и ванной. Арата Кишо, с какой-то непривычно легкой улыбкой на устах, вдруг пояснил, что собирается немного отвлечься и сыграть на приставке в одну старую игру. Ему как раз не хватало второго игрока для полноценной партии, и Сатору, кажется, был не против такой компании. Я же решил покинуть это место и прогуляться по городу. Мне нужно было узнать больше подробностей о тайне того самого проклятия, что было запечатано глубоко под землей. Самое забавное было именно то, что у меня было предположение, что именно представляет из себя это проклятье, но мне нужно найти улики или прямое утверждение. Сатору тоже не дурак и будет блуждать в соседнем бункере напротив нашей цели в поисках ответов. Чувство сплоченности здесь не было просто социальным контрактом. Оно ощущалось кожей как мягкое, ровное гудение проклятой энергии. Местные жители, казалось, были связаны невидимыми нитями, которые сглаживали углы и гасили искры возможного гнева. Даже проклятия здесь, рожденные из этой влажной жары, казались более ленивыми, чем в мегаполисах. Никто не затевал конфликтов. Лишь пара стариков в ярких рубашках «кариюси» негромко переговаривалась, сидя на парапете рядом с клыкастой статуэткой Сиса. Каменный лев скалился в сторону океана, словно пытаясь отпугнуть не только злых духов, но и саму изменчивость времени. — Как думаешь, он… справится? — донесся до меня тихий вопрос. — Хмпф! И что с того?! — ворчливо отозвался спутник. — Убьют монстра, и дело с концом. А если нет, то мы ему так просто не сдадимся. Покажем ему, что мы из себя представляем. Чуть дальше на скамье сидели две бабушки. Они в самой спокойной манере щелкали семечки, но, заприметив незнакомое лицо, тут же смолкли. Их взгляды медленно изучали меня — снизу вверх и сверху вниз. Будто пытались понять, что я за турист такой и по какой причине прибыл в это «ужасное» место в самый разгар наступающего катаклизма. Я присел на лавочку напротив, чуть сощурился и почесал затылок с легкой, почти лисьей улыбкой. Медленным, нарочито спокойным движением я отстегнул поясные ремни, снимая из-за спины свое оружие, и положил катану в черных ножнах рядом с собой на скамью. Всего лишь простой жест, но его было достаточно. Я хотел, чтобы эти старые, но далеко не глупые люди сразу поняли, кто именно перед ними сидит. В их глазах промелькнула искра узнавания — не меня лично, а самой сути того, чем я являюсь. Охотник. Маг. Тот, кто пришел за головой монстра. Бабушки на мгновение замерли, переглянулись, и звонкий хруст семечек на мгновение стих. Тишина повисла тяжелым, колючим облаком, пока одна из них, поправив выцветший платок, не нарушила молчание. — Ишь ты… — проскрипела она, не сводя глаз с рукояти меча. — Издалека, значит, пожаловал? Неужто и впрямь думаешь, что железка твоя против Этого поможет? — Кто знает? — я просто пожал плечами, не снимая с лица своей вечной, едва заметной улыбки. — Обычное бахвальство силой не сможет вмиг развеять все ваши подозрения. Но мне известно: здесь есть живая легенда, которая десятилетиями доказывала вам свою верность. Я выдержал небольшую паузу, глядя, как мои слова застывают в их настороженных глазах. — Я здесь, чтобы помочь ему. Но мы с напарником до конца не понимаем, с чем именно нам придется столкнуться. Я — особый случай. Мне не составило труда разглядеть вашу лояльность, преданность и эту почти слепую веру… но мой спутник мыслит иначе. Ему чужд ваш менталитет. Я перевел взгляд на лежащую рядом катану. Металл ножен холодно блеснул в лучах солнца. — Я понимаю, почему в этом городе никто не произносит Его имя вслух. Имя — это ключ. Оно рождает страх, а страх — это пища. Он питает монстра, делая его сильнее. Вы молчите, чтобы лишить его этой силы, верно? Старушки переглянулись. Та, что была посмелее, ссыпала горсть арахиса в карман фартука и подалась чуть вперед. В её выцветших глазах на мгновение мелькнула не старческая немощь, а стальная решимость человека, видевшего слишком много смертей. — Смышленый ты, малый, — прохрипела она, понизив голос до шепота. — Не прими за лесть, внучок. Молчание — наш последний щит. Но раз ты пришел к Защитнику… и раз он тебя впустил, значит, видит в тебе не просто наемника. Только помни: Оно под землей не просто спит. Оно слушает. Слушает, как бьются наши сердца. И если твое сердце дрогнет хоть на миг — оно сожрет тебя вместе с твоей красивой катаной. Она замолчала. В этот момент порывистый ветер пронесся по улице, поднимая пыль и заставляя старые деревья жалобно стонать. Словно сам город подтверждал её слова. — Мне нужно имя, — отрезал я. — Мне нужно понять, что нас ждет. Только так я смогу найти путь к победе и вашему спасению. Проклятия — это наше отражение. Понимая, от кого именно оно исходит, я найду изъян в его защите. — Не имя. Сущность. Подойди. Я прошепчу тебе это. Стоило ей это озвучить, как на пару секунд атмосфера вокруг стала тяжелой. Исчезли звуки, выцвели краски — мир превратился в кадры черно-белой пленки, потерявшей всякий цвет. Реальность словно замерла, сжавшись до размеров этой скамьи и отсекая лишний шум города. Я чуть склонился к ней. Старая женщина не была магом, в ней почти не было проклятой энергии, но в каждом её жесте сквозила вековая мудрость и тяжесть прожитых лет. Проклятая энергия лишь тонкой связующей нитью тянулась от неё в этот мир. Она не боялась того, что спит под землей — она слишком привыкла к этому соседству. Её пугало другое: она опасалась, что, узнав правду, я — их надежда — поддамся тому же липкому, первобытному страху, который десятилетиями отравлял этот остров. Она не хотела становиться той, кто разрушит мою уверенность. Её сухая, морщинистая ладонь, пахнущая солью и полынью, коснулась моего уха. Губы едва шевельнулись, и почти неразличимый выдох коснулся кожи. Не имя, а концепция. Одно-единственное понятие, которое на всей Окинаве было под строжайшим запретом. Открытие не парализовало мой разум. Наоборот, оно прозвучало как тихий приговор, вынесенный самой историей. В этом не было мистики — только голые факты о человеческой жестокости и боли, которые со временем обрели плоть. Кровь внутри меня отозвалась не страхом, а тяжелым, свинцовым узнаванием. Когда она отстранилась, краски вернулись в мир так же внезапно, как и исчезли. Старушка снова потянулась за семечками, но её рука на мгновение дрогнула. Она смотрела на меня внимательно, выискивая в моих глазах те самые нотки ужаса, которые видела у сотен других. Но я лишь медленно облегченно выдохнул, усваивая полученное знание. — Спасибо, — тихо произнес я, поднимаясь со скамьи и закидывая катану за спину вместе с ремнями и ремешками. — Думаю, что и сам Сатору это скоро узнает… *** Сатору Годжо сидел на потертом кожаном диване, небрежно закинув ногу на колено. В руках он вертел джойстик от старой приставки, но его внимание было сосредоточено не на экране, где разворачивалась пиксельная битва. Сквозь полупрозрачные линзы своих очков он, используя Шесть Глаз, буквально изучал через микроскоп личность, сидящую рядом. Арата выглядел пугающе свободным. В его движениях не было ни капли того напряжения, которое обычно сковывает людей, знающих дату своей смерти. Он нажимал на кнопки контроллера с легкой, почти детской увлеченностью, искренне радуясь каждой удачной комбинации. Для Сатору, который привык видеть в сильных людях лишь узлы из амбиций, шрамов и проклятой энергии, это спокойствие казалось аномалией. Арата выглядел как самый счастливый человек на планете, чья душа была лишена тяжести. — Слушай, — Сатору нарушил тишину, не отрывая взгляда от профиля напарника. — Я слышал, как тебя называют в городе. «Защитник Глубин», «Ангел»… это понятно. Но «Король Демонов» / «Мао»? Как-то слишком мрачно для парня, который так азартно рубится в файтинг и мечтает о мороженом. Почему именно так? Арата на мгновение замер, и на его лице промелькнула тень, которую не могли зафиксировать даже Шесть Глаз — нечто глубоко человеческое. Он отложил джойстик и повернулся к Годжо, его единственный здоровый темно-голубой глаз светился странным, мягким светом. — Всё просто, Сатору, — ответил он, и в его голосе не было ни капли гордыни. — Чтобы очистить город от тьмы, кто-то должен стать для неё сосудом. Тот, кто десятилетиями забирает, впитывает и поглощает Зло из сердец тысяч людей, неизбежно сам становится «Злым» в глазах самой природы. Он едва заметно улыбнулся — той самой светлой улыбкой, которая так диссонировала с его тактическим снаряжением и шрамами. — Я стал их Королем Демонов не потому, что я правлю тьмой, а потому, что я — её единственный хозяин. Я поглощаю эту черноту, становлюсь её воплощением здесь, чтобы она не касалась их домов. Я становлюсь монстром лишь для того, чтобы развеять всю тьму города. Чтобы сохранить в нем свет, мне приходится быть тем, кто этот свет в себе гасит. Сатору молча смотрел на него. В этот момент он понял, в чем заключалась его «свобода». Это была свобода человека, который полностью принял свою роль и не оставил места для сомнений или личного эго. — Понятно, — наконец произнес Годжо, возвращая взгляд к экрану. — Значит, ты просто очень большой и очень добрый мусорный бак для чужого страха. Арата весело рассмеялся, и этот звук, чистый и звонкий, эхом разнесся по бетонному коридору бункера, заставляя даже Сатору на мгновение забыть о грядущем катаклизме. Не самый громкий, сухой и очень знакомый хлопок разорвал уютную атмосферу комнаты. Звук одиночного выстрела из пистолета эхом прокатился по бетонным коридорам бункера, мгновенно стирая остатки смеха. В ту же секунду Арата изменился. Живое, теплое лицо, которое только что улыбалось шуткам Сатору, словно застыло, превращаясь в посмертную маску. Он не вздрогнул. Его черты заострились, взгляд единственного глаза остекленел, и он стал похож на мраморное изваяние — холодное, лишенное жизни и любых человеческих эмоций. Арата медленно поднял руку, коснулся наушника и произнес команду. Его голос был лишен интонаций, сухой и мертвый, как шелест опавшей листвы: — Отставить. Всем оставаться на постах. Позвольте ему… увидеть и… понять. Сатору замер, джойстик выпал из его рук. Он чувствовал, как изменилось давление проклятой энергии в здании — где-то в глубине оборвалась тонкая нить жизни. — Что ты имеешь в виду? — голос Годжо прозвучал непривычно серьезно. — Ты и сам всё поймешь, — Кишо не повернул головы, продолжая смотреть в пустоту перед собой. — Иди. Я не буду тебя останавливать. Да и никто не сможет. Сатору медленно поднялся с дивана. Хмуро поправив очки и скрыв под ними Шесть Глаз, он вышел в длинный, тускло освещенный коридор. Шаги Годжо звучали гулко, отбивая такт в воцарившейся тишине. Он толкнул дверь в комнату наблюдения. Здесь было прохладно от работающей техники. Десятки мониторов транслировали пустые переулки острова Окинава и темные тоннели под пустыми туннелей бункеров. В центре комнаты, заваленной графиками и отчетами, на стуле неестественно распласталось тело. Шиори Акино, местная глава ученых, та самая «важная птица», чьими руками создавался проект «Мать / Дочь» и другие старые проекты. Она была той, кто существовала почти с самого зарождения этой организации. В её правой руке всё еще был зажат пистолет Макарова, а в виске темнело аккуратное входное отверстие. Она не оставила шансов ни себе, ни врачам. Суицид. Но почему сейчас, за сутки до катаклизма? Ответ лежал прямо перед ней на столе. Старая, прямоугольная видеокассета, лишенная маркировок, и одна-единственная короткая записка, написанная торопливым, но твердым почерком: — «В ней правда, с которой я более не могу продолжать жить». Сатору протянул руку к кассете. Его пальцы едва заметно дрогнули. Он понимал, что то, что записано на этой ленте, может разрушить всё — веру города, магический совет и, возможно, саму причину, по которой они здесь находятся. Сатору не стал медлить. Вставив кассету в проигрыватель, он замер: на экране высветилось меню с длинным списком файлов, пронумерованных от 1 до 53. Каждая запись, каждый номер — все они хранили в себе одно и то же чудовищное зрелище. На кадрах Арата — или Ангел, как его звали в отчетах — методично обезглавливал себя прямо перед массивными двойными дверями. Сатору смотрел, как фонтан крови раз за разом орошает холодный пол, а алая жидкость, словно живая, без остатка впитывается в пористую поверхность белого камня. В одной из последних записей сухой голос за кадром раскрывал главный секрет оружия или инструмента который сдерживал это древнее легендарное проклятье. Ангел действительно был неспособен окончательно умереть. Его проклятая техника «Перерождение» превращала смерть в перезагрузку: каждый раз он возрождался, сохраняя боевой опыт и рефлексы, но полностью теряя память. Ни боли, ни страданий, ни груза прожитых лет. Каждого 23 июня организация проводила этот ритуал жертвоприношения. Кровь «героя» было единственным способом обмануть запечатанное внутри проклятие, подпитывая барьер и не давая монстру вырваться наружу. Среди пронумерованных записей выделялся последний, безымянный файл. Именно в нём Шиори Акино раскрыла то, что стало для неё смертным приговором: доказательство того, что Арата Кишо всё это время лгал. Он помнил. Каждое самопожертвование, каждый взмах клинка, каждую из пятидесяти трёх своих смертей. Проклятая техника не стирала его память — он сам добровольно подвергался процедуре «очистки», позволяя раз за разом «прививать» себе тепло этого города. Его походы по улицам, общение с жителями, их искренняя, почти религиозная любовь — всё это было частью жестокого эксперимента по поддержанию его человечности. Арата знал, что он — лишь топливо для барьера. Он знал цену каждого своего вдоха и всё равно продолжал играть роль «чистого ребенка», чтобы город верил: его жертва того стоит. Он имитировал амнезию, чтобы не пугать тех, ради кого умирал. Именно эта ледяная, осознанная преданность и стала той виной, что выжгла душу Шиори изнутри. Она не смогла больше быть архитектором этой бесконечной пытки. Она знала правду, с которой невозможно было продолжать жить. На экране лицо Шиори выглядело серым и иссушенным от жизни. Она не смотрела в камеру — её взгляд был прикован к стопке отчетов, тех самых, что годами подтверждали «успешную амнезию» объекта. — Как… как после этого смотреть ему в глаза? — её голос на записи дрожал, прерываясь сухим, болезненным смехом. — Как смотреть в глаза человеку, который не просто сражается за нас, а добровольно соглашается на казнь? Снова, снова… и снова! Пятьдесят три раза, Сатору, Наоя… Пятьдесят три раза он подставлял горло под клинок, зная, что за этим последует. Она судорожно вздохнула, прижимая ладонь к лицу, и её пальцы впились в кожу. — Мы думали, что дарим ему милосердное забытье, прививая «тепло города» через эти фальшивые прогулки и навязанную любовь жителей. А он… он просто позволял нам так думать. Он принимал нашу ложь, чтобы мы не утонули в собственной трусости. Чтобы город верил в своего «чистого» Ангела, а не видел перед собой мученика, что заперт в бесконечной петле. Шиори подняла взгляд, и в её глазах отразилось абсолютное ледяное отчаяние. — Вы справитесь. Должны справиться. Иначе всё это… всё, что он сделал, не будет иметь значение. Прости меня, Арата… Сухой, оглушительный хлопок выстрела на записи оборвал тишину комнаты наблюдения. Экран монитора заполнился «белым шумом», отражаясь в линзах очков Сатору. Он стоял неподвижно, но его ладони сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели. Медленно, почти механически, Годжо перевел взгляд на раскрытую папку с документами, лежащую перед телом Анастасии. Теперь, когда пазл сложился, сухие отчеты заговорили на другом языке. «Перерождение» — это не было божественным даром или высшим исцелением. Проклятье износа. Сатору листал страницы, и перед его внутренним взором вставал истинный облик «Защитника Глубин». В этом мире душа и тело — не раздельные сущности, а две взаимосвязанные переменные. Одна отражает другую. Если душа бесчисленное количество раз проходит через мясорубку страха, боли и насильственной смерти, она не может остаться целой. Она покрывается трещинами. Теперь стали понятны эти резкие, уродливые шрамы на его лице. Вертикальный разрез через глаз, рваный рубец на щеке — это не были следы от вражеских клинков, а шрамы самой души, проступившие сквозь плоть. Его бледная, похожая на холодный мрамор кожа была лишь посмертной маской, которую тело вынуждено было носить при жизни. Каждое жертвоприношение 5 марта наносило новый удар по его духовному ядру. Тело Араты было картой его бесконечных мучений, зеркалом души, которую рвали на части пятьдесят три раза. И всё это время он не просто существовал — он чувствовал, как каждый новый шрам превращает его из человека в живое изваяние боли. В глубине папки его взгляд зацепился за еще один документ. Крупные буквы на пожелтевшем титульном листе гласили: Объект «K. H.». Простая интуиция подсказывала — это нужно взять и изучить. Не раздумывая, Сатору спрятал его во внутренний карман куртки и направился к их общей комнате. Атмосфера в общей комнате изменилась. Приставка была выключена, экран телевизора зиял черной пустотой. Единственная лампочка под потолком медленно, со скрипучим звуком покачивалась из стороны в сторону, отбрасывая на бетонные стены длинные тени. Тишина в комнате стала удушающей и почти осязаемой. Арата спокойно лежал на своей кровати. На нем была простая белая футболка и свободные штаны. Босые ступни и открытые щиколотки были испещрены сетью мелких, белесых шрамов, напоминающих трещины на фарфоре. Но его лицо… Оно по-прежнему оставалось пугающе легким и безмятежным. В одной руке он держал подтаявшее мороженое, а в другой — планшет, лениво пролистывая ленту новостей. В этом контрасте между чудовищным прошлым из архивов и этой бытовой простотой было нечто безумное. Сатору замер в дверях. Гнев, жалость и непонимание смешались в нем в один горький ком. Он не выдержал. Его голос, обычно ироничный и звонкий, прозвучал глухо, разрезая тишину: — Почему? Арата отложил планшет и медленно перевел взгляд на Годжо. Его лицо не изменилось — всё та же мягкая, почти детская безмятежность, которая теперь казалась Сатору самой искусной в мире актерской игрой. — Потому что кто-то должен, Сатору, — негромко ответил он. В его голосе не было и тени мученичества. — Я выбрал это добровольно. Несмотря на все закулисные игры моей организации и эти бесконечные театры драмы… чувства людей в этом городе были настоящими. Их любовь, их надежда, их страх — всё это было искренним. Я полюбил этот город и каждого, кто в нем живет. Он чуть приподнял тающее мороженое, будто салютуя невидимому зрителю. — Возможно, это ужасно, жестоко и несправедливо. Но у нас просто не было других методов решения этой проблемы. Тебя ведь тогда еще не было, чтобы нас спасти, О «Сильнейший», — Арата добавил в голос капельку игривого сарказма, но в его глазах не было злости, только бесконечная усталость. Он замолчал на мгновение, внимательно изучая лицо Сатору, скрытое за очками. — Впервые в жизни я вижу кого-то, кто так сильно напоминает меня… и так разительно отличается. Позволь мне исполнить одно мое очень простое и легкое желание, Сатору. Всего одно. Годжо почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Весь его авторитет, вся его бесконечность в этот миг казались бесполезными игрушками перед лицом этого человека. — Что угодно, — выдохнул он, и это было самое честное обещание, которое он когда-либо давал. Арата отложил в сторону полупустой стаканчик с мороженым и сел на край кровати, глядя на Сатору снизу вверх. — Позволь мне обнять тебя, — произнес он, и в его голосе прозвучало странное, почти научное любопытство. — Хочу понять: ты и вправду неприкасаем, или всё это лишь красивые слухи? Сатору на мгновение замер. Напряжение, только что сдавливавшее грудь, внезапно сменилось привычным ехидством. Он выгнул бровь, поправляя очки. — Ты случайно не гей? — фыркнул Годжо, пытаясь вернуть диалог в привычный шуточный образ. — Нет. Я проверял, — совершенно серьезно ответил Арата, но в уголках его губ заиграла едва заметная, почти мальчишеская усмешка. Правая ладонь обращенная в кулак ударились в грудь в районе сердца, отчего это можно было принять за клятву. Сатору поперхнулся воздухом. — Что ты, черт возьми, имеешь в виду под «проверял»? — он на секунду представил себе архивные записи, которые только что смотрел, и в которых явно этого не было. — Ах, ладно. Забудь. Ну, давай, — с довольной и легкой усмешкой Годжо широко развел руки, отключая «Бесконечность». Он почувствовал, как гладкая бледная кожа, испещренная шрамами, все еще хранит то самое тепло, присущее живым людям. Обхват был плотным, но не сдавливающим. Это было теплое, родственное объятие — как у отца или брата. Он похлопал его по плечу, словно выражая поддержку его стойкости, решимости и силе следовать своему пути «сильнейшего». Как никто другой, он понимал, что обладатель великой силы может в любой момент использовать ее во вред или исключительно ради своей выгоды, но каждый из них принял иное решение — использовать ее во имя защиты. Во имя блага Сатору замер, на мгновение перестав дышать. Всего лишь простое человеческое прикосновение, лишенное магии и скрытых мотивов, пробило его защиту эффективнее, чем любая техника проклятия. В этот миг «Бесконечность» не просто была отключена — она казалась ему бессмысленной. — Знаешь, — голос Годжо прозвучал непривычно низко, лишенный своего обычного едкого сарказма, — в моем мире прикосновения всегда имеют цену. Либо кто-то хочет моей смерти, либо моей силы. Он не отстранился. Напротив, Сатору на секунду крепче сжал плечо Арата, признавая это безмолвное родство двух «монстров», несущих на себе очень тяжелый груз. «Защитник» отстранился первым, и на его лице вновь появилась самая мягкая, почти детская безмятежность. Но взгляд единственного глаза был пугающе глубоким. — Твоя сила… — Кишо едва заметно улыбнулся, возвращаясь на край кровати. — Она ощущается не как щит или барьер, Сатору. Она ощущается как очень долгая, холодная зима, в которой ты заперт один. Я рад, что смог принести туда немного тепла. Все туристы жалуются на нашу зиму, но она у нас не такая уж холодная если в ней друзья, семья и приятные мгновения. Такие… мгновения. Сатору Годжо на мгновение лишился своего обычного красноречия. Он медленно поправил очки, скрывая глаза, в которых на миг отразилось слишком много понимания. — Ты невыносим в своей честности, — наконец выдохнул он, разворачиваясь к двери, чтобы скрыть нахлынувшее смятение. — Спи уже, «Ангел». Завтра нам обоим понадобится всё наше высокомерие, чтобы разорвать это проклятье на части. — Обязательно, — донесся ему в спину спокойный, уверенный ответ. — Спокойной ночи, Сатору.