Ублюдок из клана Зенин[Remake]

Ритмичный стук колес поезда убаюкивал, превращая двухчасовой путь в бесконечную серую ленту за окном. Ладонь сама собой чуть-чуть коснулась волос. Я изначально перестал красить волосы в этот нелепый золото-зеленый цвет для показа «статуса». Теперь волосы имели свой натуральный темный оттенок, а короткая стрижка придавала лицу излишнюю для ребенка серьезность. Ну, по крайне мере пока я не создавал на лице уже знакомую змеиную или лисью улыбку. Волосы уложены достаточно аккуратно, но с характерными прядями. Моя челка с особой легкостью и периодичностью виляет, блуждает и колыхается перед лицом. Мягкие, нежные и сильные волосы — это доказательство моей кропотливой работы. Всегда поддерживал здоровой образ жизни, так и укреплял свое тело с помощью моей магии крови. На мне была простая спортивная одежда: свободная черная олимпийка и под цвет штаны, типичные для японского подростка 2002 года. Никто из пассажиров и не подозревал, что в гитарном кейсе, который я придерживал рукой, лежит не музыкальный инструмент, а древняя метеоритная катана и проклятый кинжал «Красный Клык». Все проблемы связанные с досмотром и проверкой багажа уже мой клан заранее разрешил. Предупредить здесь, окликнуть по звонку кондукторов и никто не задает лишние вопросы по поводу содержания внутри кейса. Проводные наушники кассетного плеера отсекали шум вагона. Знакомый вокал Честера Беннингтона в треке «In the End» заставил меня едва заметно улыбнуться. — Классика, — прошептал я одними губами, прежде чем окончательно задремать под агрессивный, но мелодичный ритм Linkin Park. Я откинулся на сиденье, лениво наблюдая за миром, проплывающим за окном вагона. Январь почти закончился и пейзаж за стеклом был приглушенным, слегка размытым серой дымкой и редкими, почти ленивыми снежинками, что мягко опускались на землю. Все вокруг было спокойным, тихим, и в то же время наполненным суетой других людей. Я чувствовал себя почти блаженно и удовлетворенно. Мне редко когда удается просто сидеть и ничего не делать. В поезде ощущалось какая-то необъяснимая атмосфера спокойствия. Каждый пассажир был занят своими мелкими делами: кто-то читал газету, кто-то дремал, кто-то тихо разговаривал со своим соседом. Какие-то местные школьницы не способны оторвать от меня взора. Шепчутся между собой, краснеют, а после вновь что-то говорят друг другу закрывая свой рот ладошкой. Я усмехнулся и играючи подмигнул им. Их реакция не заставила себя ждать. Посмеиваются, ещё больше краснеют и отводят взгляд в сторону. Милые юные пташки. Наверняка подростковые гормоны шалят. Я усмехнулся про себя, вспоминая, кто ждет меня на нужной мне остановке. Сатору и Сугуру. Им сейчас по двенадцать, а мне одиннадцать. Разница в возрасте почти стерта, но наше восприятие мира было совершенно разное. В них сейчас бурлил тот самый юный максимализм, который заставляет верить, что мироздание можно прогнуть под себя одним щелчком пальцев. Они смотрели на жизнь с той долей наивности, которая доступна лишь тем, кто еще не сталкивался с настоящим разочарованием. В случае если сценарий или «канон» не изменится[а он уже изменился из-за моего вмешательства в жизнь Тоджи], то Сугуру Гето возведет свой максимализм и идеализм до предела, но зато избавиться от наивности и сразу будет переходить к радикальному методу решения всеобщей «проблемы». Я не критиковал. Напротив. В этой вере в собственное всемогущество было что-то полезное, почти необходимое для магов их уровня. Данная чистота помыслов и отсутствие внутренних тормозов — отличный катализатор для роста. Однако это не всегда хорошая вещь. Невежество подпитывает недооценивание людей и оружия которое способно убить даже самых непобедимых и сильнейших. Поезд плавно замер у одной из центральных станций Токио. Поток людей вынес меня из вагона в душное марево мегаполиса. Тяжелый кейс привычно оттягивал плечо, напоминая о грузе ответственности и силе, что запечатана внутри. Я спрыгнул с подножки вагона, вдыхая прохладный январский воздух Токио. Ветер тут же полоснул по лицу, вырывая остатки сна, а в ушах еще вибрировало финальное затухание гитар в наушниках. Нарочито медленно я поправил лямку тяжелого кейса, снял наушники и поднял взгляд. Они стояли почти прямо у выхода, два двенадцатилетних столпа будущего, которые сейчас выглядели просто как талантливые дети, еще не успевшие обрасти броней из цинизма и абсолюта, так и невидимых шрамов. Сатору сразу бросался в глаза. На нем была объемная, явно дорогая темно-синяя куртка-аляска с меховой опушкой на капюшоне, который он принципиально не надевал, позволяя своим белоснежным волосам вызывающе торчать во все стороны. Никто вовсе и не замечал, что снежинки не касаются его волос. Ах, забавно. Тренируется. Почти незаметно, но он пытается выставить свою Бесконечность на автономный уровень. Из-под куртки виднелась белая толстовка, а на ногах — начищенные до блеска кроссовки, которые вряд ли предназначались для прогулок по слякоти. Вместо привычных мне по канону темных круглых очков на его переносице сидели светло-голубые линзы в тонкой оправе. Он улыбался мне так, будто уже победил всех проклятий в этом городе, и эта его наивная самоуверенность в собственной непобедимости сейчас казалась мне не раздражающей, а скорее необходимой. Это был тот самый драйв, который заставляет людей прыгать выше головы. Сугуру стоял чуть поодаль, олицетворяя собой спокойную, почти взрослую серьезность. Он выбрал более строгий стиль: длинное черное шерстяное пальто поверх темных брюк, а на шее — аккуратно повязанный серый шарф. Его длинные волосы уже сейчас были собраны в этот его знаменитый пучок, ни одна прядь не выбивалась на ветер. В его взгляде читалась легкая неопытность, которую он старательно маскировал под маской вежливости и дисциплины. Он смотрел на толпу вокруг с той доброй наивностью, которая присуща лишь тем, кто искренне верит в «защиту слабых» как в высший долг и обязанность сильных. Я смотрел на них и чувствовал странное удовлетворение. Да, они еще дети. Да, они полны иллюзий. Но именно эта их вера в то, что мир можно исправить силой воли, и была их самым ценным ресурсом. В этом возрасте такая «глупость» — самое полезное, что может быть у человека. Она дает силы строить то, что взрослые называют невозможным. — Долго ждали? — спросил я, подходя ближе и чувствуя, как Сатору уже вовсю сканирует мой кейс своими «Шестью глазами». Сатору Годжо замер на мгновение, его улыбка стала шире, а взгляд за линзами опасно блеснул. Он видел не просто гитарный чехол; он видел структуру метеоритного железа и концентрированную проклятую энергию «Красного Клыка», которая даже сквозь печати фонила первобытной жаждой. — Я успел проголодаться за это время, — Сатору бесцеремонно шагнул в мое личное пространство, нависая сверху. — Эй, Наоя, ты что, решил сменить клановые интриги на карьеру рок-звезды? Или в этом ящике лежит что-то, что делает «бзынь» гораздо громче, чем струны? — Скорее то, что делает «вж-жух» и оставляет после себя безупречно ровные швы, — парировал я, не отводя взгляда. — Но для тебя, Сатору, это всё еще просто «мусор», верно? Сугуру вежливо кашлянул, прерывая нашу дуэль взглядов. Когда он подошел ближе, я почти физически ощутил исходящую от него ауру дисциплинированной силы. — Добро пожаловать в Токио, Наоя-кун, — произнес Гето с легким, формальным поклоном. — Сатору просто не терпится увидеть твой «новый стиль» в деле. Клан Зенин прислал отчеты о твоих успехах, и признаться, они звучат… интригующе. Даже для тех, кто привык к гениям. Я неопределенно усмехнулся и на секунду задержал на них взгляд. Два подростка, стоящих на пороге божественности. Один — живое воплощение бесконечности, другой — будущий сосуд для тысячи кошмаров. Сейчас они наслаждались своей силой, как новой игрушкой, не подозревая, что однажды она станет их самым тяжелым бременем. В голове всплыла фраза того самого «паучка» о великой силе и великой ответственности. Но я привык дополнять её для себя: — «…а вместе с силой и ответственностью приходят невероятные возможности, и чтобы оправдать этот груз ответственности нужно иметь в себе силы забрать себе каждую из них». Мы двинулись к выходу со станции. Наше «трио» смотрелось со стороны странно: я в центре, словно под конвоем двух аномалий. Мне не составляло труда делать вид, что я не замечаю любопытных, изучающих взглядов Сугуру с одной стороны и вызывающе-насмешливую рожу Сатору — с другой. — Лично для меня ты настоящая загадка, Наоя. Сатору редко когда проявляет интерес к чему-либо кроме сладостей, игр, тренировок и к великому себе. — Эй! Неправда! Я имел ввиду последнее. Я сама скромность и благосклонность, между прочим. — ~Ага-ага~, — лениво саркастично парирует Сугуру, — почти поверил. — «Каждый дополняет друг друга.» — спокойно мысленно про себя отметил не скрывая усмешку. — Сам себя не похвалишь — никто не похвалит, — отозвался я. — К тому же, самовлюбленность — далеко не самый худший из человеческих грехов. Я и сам грешу тем, что подчеркиваю свою важность через… скажем так, легкий налет высокомерия. Сложно удержаться, когда ты действительно лучше остальных. — в доказательство своих слов выразил лисью улыбку. Парочку одновременно комично передернуло от дискомфорта. Без слов подтверждают, что моя улыбка слишком нелицеприятная. — Наш… «Наоя»… — Сатору выделил моё имя с такой вкрадчивой, почти издевательской интонацией, что провокация повисла в воздухе ощутимым холодком. Было очевидно: он обожает щекотать нервы. А ещё больше он наслаждается тем, что видит мир насквозь своими «Шестью глазами» и знает обо мне куда больше, чем положено. — …обладает весьма любопытным набором исторических фактов за плечами, — продолжил он, играя словами. — Мне, к примеру, безумно интересно взглянуть на твои «особенности». Что именно отличает тебя от «остальных»? Он снова подчеркнул это последнее слово, и в его взгляде за линзами мелькнул опасный азарт. Ему было плевать на этикет. Ему было важно понять: что я за «проклятие» такое и какими картами располагаю на самом деле. Весь этот спектакль был вызовом. Сатору не собирался верить мне на слово — он работал по старой доброй методике: «Доверяй, но проверяй на практике». Ему нужна была экстремальная ситуация, чтобы сорвать с меня маску и увидеть мою искренность в бою. Не самая плохая стратегия. Лишь наивный глупец будет сразу доверять словам «Проклятья». — Хм-м-м… — я сделал вид, что глубоко задумался, постукивая пальцем по подбородку. — Думаю, моя главная особенность — это адаптация. Я необычайно быстро подстраиваюсь под «негатив» окружения. Если мне дают возможность проанализировать вражеские приемы и стратегию, то спустя время они просто перестают быть эффективными против меня. Самое забавное было то, что я не лгал. Лишь не договаривал. Кровь — это жизнь, а имея возможность создавать и управлять кровью можно манипулировать самой жизнью. Трансмутировать и трансфигурировать во что-то совершенно… иное. Словно «Божество». — Единственное исключение — пространственные манипуляции, — я бросил короткий, многозначительный взгляд на Сатору. — Пока что это слишком сложная материя, чтобы я мог сразу изменить её под свое видение. Но как только я пойму принцип, считай, это будет новая ступень эволюции. Создание «Территории» как раз требует понимания в этой области. Сатору присвистнул, и в его глазах за линзами блеснуло понимание нашего общего секрета. — Не знал, что ты метишь в высшую лигу в столь юном возрасте, — в его голосе проскользнула сталь, скрытая за маской иронии. — Расширение Территории в одиннадцать лет? Не слишком ли амбициозно, Наоя? — Отнюдь. Время — единственный ресурс, который я не могу адаптировать под себя, — парировал я. — Важные решения нужно принимать уже здесь и сейчас. — Торопишься на свидание с судьбой? — усмехнулся он. — Я не бегу, Сатору. Я просто не люблю стоять на месте. Сила — это двигатель процесса, и чем ты сильнее, тем ближе к тебе становятся события мирового масштаба. В какой-то момент ты осознаешь: ты не свидетель, ты — главная фигура на этой доске. — не прямо и расплывчато отвечаю. Сатору на это лишь заразительно мягко рассмеялся, а после провокационный спросил. — Ты что, возомнил себя Мессией или Избранным? — ~Ну-у-у-у~ мне всего лишь одиннадцать лет, как никак. Да и учитывая обстоятельства моей особой судьбы. — сам уже играл роль в этом комедийном театре создавая элегантно, с фальшивой усталость, но не менее пафосно всплеснул ладонью свою челку. Тяжело быть мною. Да. — Мой талант позволяет мне видеть и влиять на то, на что другие не способны. Почему бы мне не испытывать по этому поводу банальную гордость? Мне нравится ощущение собственного превосходства. Как, впрочем, и тебе, Сатору. Разве я не прав? — хитро улыбнулся ему в ответ, развел в вопросе руки в стороны и пожал плечами. Попробуй назови меня высокомерным — и сам окажешься лицемером перед лицом Сугуру. — Ну, а высокомерие — это естественное чувство рожденное в результата превосходства. Самое главное не слишком часто выражать это. Излишек самодовольства невероятно раздражает обычных людей. А нам с ними еще как-то сосуществовать. — Истинная правда, — Сугуру одобрительно кивнул, и на его лице проступила редкая для него, почти лисья усмешка. — Боюсь, я не доживу до того дня, когда Сатору проявит хоть каплю скромности или терпения. — Вы только посмотрите! Против меня строят заговоры в реальном времени! — Годжо возмущенно вскинул руки. — Легко рассуждать о сдержанности, источая при этом такую невыносимо хитрую ауру, — его указательный палец требовательно ткнул в сторону друга, а затем резко перенацелился на меня. — Как будто к вам двоим это не относится! — Ты что-то слышал, Наоя? — Сугуру невинно приподнял бровь. — Должно быть ветер, — отозвался я, не меняя выражения лица. У выхода из метро нас уже ждал автомобиль. Спортивная карета Honda NSX Type R в белом цвете резко выделялся на фоне серого асфальта. У машины замер водитель — крепкий мужчина в строгом смокинге и прямоугольных очках. Заметив нас, он коснулся наушника, негромко передавая отчет о моем прибытии. Расселись быстро: водитель и Сугуру — вперед, мы с Сатору — на заднее сиденье. Мой гитарный кейс, скрывающий опасное содержимое, отправился в багажник. Я подпер подбородок ладонью, лениво наблюдая за тем, как машина вливается в плотный поток токийского трафика. Токио… Город-улей. Здесь было в разы больше людей, чем в консервативном Киото, а значит — больше шума, суеты и, что важнее, больше концентрированной ненависти. Проклятия здесь рождались так же легко и часто, как пробки на дорогах. Наше «шестиглазое совершенство» не выдержало тишины и десяти минут. — Ты уже изучил наше будущее задание? — В общих чертах, — я неопределенно махнул рукой. — Заброшенная больница. Типично для тебя — выбрать самое «уютное» место в городе. — Ну, я ведь слышал о твоем колоссальном «опыте», — Сатору прищурился, явно намекая на те отчеты, что прислал клан Зенин, и на те тайны, что он разглядел сам. — Было бы преступлением не дать тебе развернуться на полную. — Нам действительно не помешает взгляд эксперта, — подал голос Сугуру с переднего сиденья. — Здание в восточной части города. Местные уже физически ощущают давление: жуть, беспричинную тоску, слабость. Это дурной знак. Внутри определенно проклятие первого ранга. Или выше. Я на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как внутри шевелится моя истинная природа, реагируя на упоминание о смерти и боли. — Я лишь надеюсь, что это не закончится так же… как в мой прошлый раз, — произнес я нарочито угнетенным и усталым голосом, создавая вокруг себя ореол мрачной тайны. — А что именно произошло тогда?.. — любопытно поинтересовался Сугуру посмотрев на прямоугольное переднее маленькое зеркальце над потолком машины. В его голосе проснулось профессиональное любопытство мага, столкнувшегося с редким случаем. — Больница превратилась в гигантскую манифестацию, — ответил я, наблюдая за серым небом Токио. — Здание само стало «проклятым предметом». Чтобы вырваться из этой ловушки, нужно было найти и либо запечатать, либо полностью уничтожить сердце — само ядро этой проклятой экосистемы. Оно использовало души, замурованные в стенах, как проводников. В прошлый раз мне просто повезло, что рядом был Макото, но в этот раз… всё будет иначе. Машина плавно замерла у покосившихся чугунных черных ворот. Мы вышли одновременно. Перед нами высилась пятиэтажная туша старого корпуса, от которой веяло тяжелым, почти осязаемым зловонием гнили и застарелой боли. Водитель коснулся наушника, коротко докладывая о начале операции. Черная катана даже в ножнах выглядела уродливо. Её цуба и рукоять, обмотанные рваными красными бинтами, напоминали плохо заживающую рану. Казалось, клинок веками томился в этой небрежной печати, ожидая часа, чтобы снова пустить кому-то кровь. Я затянул на животе специальный пояс — патронташ с хирургическим инструментом. В прямоугольных кармашках поблескивала холодная сталь: иглы, скальпели и другие предметы необходимые для тонкой работы. Слева на ремешке занял свое место «Красный Клык», надежно скрытый под слоями белых бинтов. Напоследок я перекинул ножны через плечо. Черная лента пересекла грудь, и катана привычно легла за спиной. Вся процедура заняла не больше трех минут. Я оставил футляр открытым в пустом багажнике. Задание не должно занять много времени времени в связи с моей личной свитой «защитников человечества». Мы шагнули за порог, и реальность снаружи мгновенно отрезало, словно захлопнулась крышка гроба. Первым делом ударил смрад — густой, маслянистый запах разложения, от которого желудок предательски сжался. Но хуже запаха была чернота. Она не была отсутствием света; она казалась осязаемой субстанцией, живой и тошнотворной материей, которая обволакивала стены и потолок, стирая углы коридоров. — Да будет свет, — негромко произнес Сугуру. Он едва заметно шевельнул пальцами, и из тени за его плечом соткался проклятый дух. Это существо отдаленно напоминало светлячка, если бы тот прошел через кошмары безумного хирурга: уродливое подобие феи с раздутым, пульсирующим брюшком и облезлыми, кожистыми крыльями. Существо издало противный влажный щелчок и зависло под потолком, испуская тусклое, болезненно-желтое сияние. Свет не принес облегчения. Он лишь вырвал из черноты куски облупившихся стен, свисающие клочья обоев и толстый слой пыли, перемешанной с чем-то подозрительно напоминающим высохшую органику. Смрад разложения стал как будто еще острее. Сатору замер, его «Шесть глаз» за линзами лихорадочно сканировали пространство, пытаясь найти источник структуры этого хаоса. Сугуру заметно напрягся: я кожей чувствовал, как его аура инстинктивно сопротивляется этому месту. Он не просто видел черноту — он ощущал её физически, как давление на грудную клетку. Я не выражал на лице свой дискомфорт, а лишь приподнял бровь в любопытстве. Здесь определенно есть… что-то… знакомое? Не как в прошлый раз. Противоположное, но знакомое. В прошлый раз больница дышала жаждой. Она была хищником, который хотел сожрать тебя целиком. Жаждала внимания и пищи. Здесь же всё было иначе. Никакой ярости. Никакого голода. Только бездонная и необъяснимая пустота. Это место не хотело нас убить — оно словно отрицало само наше существование, и хотело чтобы и это место было забыто. — Ощущаешь это, Наоя? — негромко спросил Сатору. Его обычный насмешливый тон исчез, уступив место холодной сосредоточенности охотника. — Здесь нет структуры. Просто… провал. — Чернота, смрад и разложение, — отозвался я, подтверждая, делая первый шаг по хрустящему под ногами мусору. Пыль, грязь и сухая стружка от краски стен. Словно само здание отправлено в будущее на несколько сотен лет вперед и уже давно забыло, что здесь была когда-то человеческая жизнь. — Но внутри этой пустоты что-то есть. Что-то, что выедает саму суть этого здания. Как будто что-то пытается поглотить это здание изнутри, но при этом само «Зло» этому сопротивляется. Что-то… знакомое. Не обращайте внимания. По крайне мере без проклятья или местной приятной фауны здесь точно окончательно не понять, что это может означать. Ладонь у висках, проклятая энергия и кровь переплетенная и соединенная воедино пытается создать лучшее понимание. Я прикрыл глаза на секунду, прислушиваясь к току собственной крови. Она должна была отозваться на чужую энергию, но в ответ тишина. Пустота была настолько абсолютной, что даже проклятая энергия здесь казалась инородным телом. Темный почти бесконечный коридор, темные и закрытые какой-то черной, густой и мерзкой субстанцией. Мы двигаемся вперед не особо быстро, а спокойно анализируем окружение. Сатору мог бы с особой легкостью выйти вперед и просто разнести здесь все к черту одним щелчком — его мощь уже сейчас не знала границ. Но я знал: он не станет этого делать. Не сейчас. Ему слишком любопытно увидеть меня в деле, а Сугуру, как всегда, не помешают новые сильные фамильяры для его коллекции. В этой миссии я отвел себе роль «поддержки». Пока они полагались на грубую силу и объемы проклятой энергии, мой опыт и специфические умения должны были стать скальпелем, способным вскрыть нарывы этого места. Моя задача — не просто размахивать клинком, а считать ключевые фрагменты реальности и в этой удушающей пустоте отыскать само «сердце» больницы. В глубине больницы тьма окончательно разделила пространство на два пути: коридоры расходились в разные стороны, словно щупальца одного огромного организма. — Ну что, господа, — Сатору обернулся, и его «Шесть глаз» ярко вспыхнули в густом сумраке, буквально разрезая темноту лазурным сиянием. На его лице расплылась та самая беззаботная улыбка, за которой скрывалось абсолютное превосходство. — Кто куда? Я забираю левое крыло. Он небрежно махнул рукой в сторону провала коридора, откуда тянуло холодом. — А вы, ребята, топайте направо. И не делайте такие кислые мины! — Сатору хохотнул, заметив наш скепсис. — С моими глазами я вижу этот гадюшник насквозь, так что не беспокойтесь. Если встретите что-то слишком зубастое — просто кричите. Сугуру лишь тяжело, почти по-взрослому вздохнул, но спорить не стал — он слишком хорошо знал, что переубедить Сатору почти невозможно. Я же просто двинулся вперед, не тратя времени на лишние слова. Тяжелая подошва моих кроссовок глухо вязла в слое пыли, пока мы углублялись в чрево правого коридора. Внезапно темнота впереди шевельнулась. Из тени, словно из мутной воды, проступили три маленькие фигурки. Пять, шесть… может, семь лет? В таком освещении возраст казался лишь цифрой. Девочка и двое мальчиков стояли посреди прохода, преграждая нам путь. На них были крошечные больничные халаты — когда-то белые, а теперь превратившиеся в рваные серые лохмотья. Но в глаза бросалось другое. Характерные ранения, зияющие на их телах, кричали о том, что после такого не выживают. Однако они были «живы». Бледная, почти прозрачная кожа и абсолютно пустые, подернутые белесой пеленой взгляды не оставляли сомнений: перед нами не дети, а проклятые души этой больницы. Первая живая улика, сочащаяся тихой болью. Сугуру сделал шаг вперед, его пальцы уже привычно сложились в жест для поглощения проклятий. В его глазах читался холодный расчет мага: эти дети были ценным ресурсом, полезными инструментами, которые должны служить его цели. Для Гето это было актом спасения через подчинение. Но я выставил руку, преграждая ему путь. — Погоди, Сугуру. Не в этот раз. Я смотрел на них и видел не просто сгустки негативной энергии. Человек не рождается злым — он учится этому у мира. А этих детей, которые еще не успели понять, что такое истинный порок, просто вырвали из жизни и заставили инстинктивно следовать чудовищным правилам этой больницы. Под их бледной кожей и рваными халатами всё еще теплилась та самая детская, игривая натура, которую не смогла выжечь даже смерть. Девочка чуть наклонила голову набок, и её пустые глаза на мгновение словно отразили какой-то далекий, забытый свет. — Хотите… с нами поиграть? — её голос прозвучал тонко и надтреснуто, как старая пластинка. Сугуру напрягся, ожидая ловушки, но я лишь убрал руку с эфеса катаны. Медленно, стараясь не спугнуть это хрупкое мгновение, я подошел к ним почти вплотную. На моем лице сама собой появилась мягкая, лишенная привычного сарказма улыбка. Я протянул раскрытую ладонь навстречу её маленьким, ледяным пальцам. — Конечно, — тихо ответил я, и в этом шепоте было больше силы, чем в любом заклинании. — Мы можем поиграть, но мне нужна будет от вас маленькая помощь. Дети не исчезли. Напротив, они придвинулись еще ближе, и в следующее мгновение я почувствовал, как на мои плечи легла невыносимая, ледяная тяжесть. Они облепили меня, словно маленькие наездники, превращая меня в свою живую «лошадку». Это была одна общая тень, но я ощущал каждую из трех сущностей в отдельности. Их присутствие окутывало, нагружало и давило, заставляя позвоночник протестующе хрустнуть. Тонкие, пугающе многочисленные бледные ручонки обхватили мое горло, грудь и голову. Со стороны это выглядело как жуткий кокон из детских тел, а тень, отбрасываемая нами на облупившиеся стены, скалилась в широкой, неестественной улыбке. Мое тело начало медленно сдавать под колоссальным давлением проклятой энергии. Кожа бледнела на глазах, по шее и вискам поползли вздутые черные вены — явный признак того, что проклятие вступает в резонанс с моей кровью. Я чувствовал их холодное, прерывистое дыхание у самого уха, но в этой ледяной хватке была странная, почти интимная «теплая» связь. Через это прикосновение они транслировали мне не слова, а образы, указывая путь к самому сердцу этой боли. — Идемте… — прохрипел я, делая первый тяжелый шаг, а за ним второй и третий. В этот же момент здание содрогнулось. Где-то позади, в левом крыле, прогремел оглушительный взрыв, за которым последовал грохот обрушивающихся перекрытий и серия мощных ударов, от которых задрожали стены под моими ладонями. Сатору Годжо приступил к зачистке в своем стиле — ярко, громко и беспощадно. Тяжелые, шаркающие шаги отдавались в моих ушах гулким ударом сердца. Я чувствовал себя так, будто на мои плечи водрузили не детей, а фундамент всего этого проклятого здания. Сугуру шел за мной, и я буквально кожей чувствовал его взгляд — недоуменный, тяжелый, пропитанный профессиональным скепсисом мага. — Наоя, остановись, — его голос разрезал тишину, как скальпель. В нем не было страха, только холодное, почти клиническое непонимание. — Объясни мне, зачем? Ты добровольно позволяешь этой скверне прорастать сквозь твою кожу, позволяешь им пить твою проклятую энергию. Это не похоже на твой хваленый расчет. Это похоже на безумие. Я замер. Ледяные ручонки на моем горле сжались чуть крепче, и я ощутил, как черные вены на моих висках пульсируют в такт их безмолвному плачу. Я медленно повернулся к Сугуру. Мое зрение двоилось: в одном мире я видел его чистое, сосредоточенное лицо, в другом — бесконечные серые коридоры, залитые кровью и детскими слезами. — Чтобы понять проблему, Сугуру, нужно перестать быть ее судьей, — мой голос прозвучал хрипло, чуждо даже для меня самого. — Нужно принять её. Впустить внутрь. Стать её частью. Я сделал судорожный вдох, и новая волна чужих воспоминаний едва не сбила меня с ног. — Ты видишь здесь угрозу, которую нужно устранить. Сатору видит здесь мусор, который нужно выжечь. А я вижу жертв, — я прижал ладонь к облупившейся стене, чувствуя, как здание стонет под моими пальцами. — В прошлой больнице, где я был, Зло было добровольным. Сердце считало свое искаженное Зло за «Добро». Но здесь… здесь никто не выбирал эту судьбу. Это место мечтает исчезнуть. Оно хочет умереть, Сугуру, но оно не способно на это. Перед моими глазами вспыхнула фигура в серой форме. Охранник. Человек, который должен был защищать, но вместо этого превратил больничные палаты в охотничьи угодья. Насилие и убийства. Убийства и насилия. Я видел его глаза в момент самоубийства — в них не было раскаяния. Лишь жажда забрать с собой как можно больше света. — Он не просто покончил с собой здесь, — я выплюнул эти слова вместе с привкусом меди во рту. Кровь подступает, помогает лучше понимать и лучше ориентироваться. — Он решил стать вечным тюремщиком. Он запер эти души в своем собственном посмертном кошмаре. Зло здесь — не внешняя сила, а каждый насильно был приращен к этой системе. Изломанные, искалеченные, лишенные выбора. Я снова двинулся вперед, чувствуя, как ледяная тяжесть на моих плечах становится почти родной. — Для того чтобы разрушить тюрьму, мало снести стены снаружи, Сугуру. Нужно зайти в камеру, сесть рядом с узником и почувствовать вкус его безнадежности. В этом и есть особый не самый легкий, но правильный ключ к решению проблемы. Мы — это они, Сугуру. И ты не сможешь это изменить, сколько бы проклятых духов ты ни поглотил… Я не оборачивался, но знал, что Гето молчит. Его идеальный мир «сильных, защищающих слабых» сейчас давал трещину под весом моей правды. Мы были в самом сердце боли, и я уже слышал впереди тяжелое, хриплое дыхание того, кто считал себя здесь богом. Перед нами выросла массивная двойная дверь, обитая ржавым железом. Я остановился и медленно, стараясь не совершать резких движений, опустился почти на колени. Ледяная тяжесть, сковывавшая мои плечи, начала таять. Я почувствовал, как хватка на моем горле ослабла. Сугуру замер за моей спиной, затаив дыхание: он ожидал чего угодно — атаки, всплеска энергии, проклятой техники, — но только не этого. Тени соскользнули с меня, обретая плоть и форму. Три маленькие фигуры снова стояли на грязном полу, но теперь их взгляды были иными — в них больше не было пустоты, только тихая, прозрачная грусть и слабая мягкая полуулыбка. — Спасибо… что поиграл с нами, — прошептала девочка. Её голос больше не напоминал надтреснутую пластинку; теперь это был просто голос ребенка, уходящего в сон. Я молча склонил голову и закрыл глаза. На мгновение мир вокруг исчез. Не было ни тлетворной больницы, ни застывшего в шоке Гето, ни беснующегося где-то в другом крыле Годжо. Были только мы. Я протянул руки и коснулся их. Сначала одной макушки, затем другой, третьей. Мои ладони, привыкшие сжимать эфес меча и направлять потоки разрушительной энергии, сейчас просто осторожно взъерошили их спутанные волосы. Моя «злость» — та безумная, темная часть моей личности, которую так опасались окружающие, — стала для них не угрозой, а убежищем. В моем разуме они нашли не судью, а того, кто разделил их боль и указал на выход. Истинное «Зло», живущее во мне, парадоксальным образом не смогло осквернить их чистоту. Напротив, оно послужило проводником. Им больше не нужна была эта вечная, навязанная тюремщиком игра. Им нужен был покой, и они нашли его во мне. — Спите, — едва слышно произнес я. Это был не экзорцизм. Это был добровольный, тихий и бесконечно печальный уход. Дети начали растворяться, превращаясь в золотистую пыль, которая тут же поглощалась чернотой коридора. Они уходили сами, забирая с собой частицу моего тепла. Я поднялся, чувствуя во всем теле странную, звенящую легкость. Впереди, за двойными дверями, всё еще ждал Тюремщик, но теперь у него больше не было заложников. Остались только мы. — Наоя… — голос Сугуру прозвучал надтреснуто. Он всё еще стоял на том же месте, не решаясь подойти. — Это было не поглощение. Ты не подчинил их себе и не уничтожил. Ты просто… — Позволил им уйти, — я перебил его, не оборачиваясь к нему лицом. — Без печатей, без ритуалов и без боли. Они не «проклятая энергия», Сугуру. Они — память, которая не хочет быть здесь. Я почувствовал, как за моей спиной Гето сжал кулаки. В его голове сейчас шла ожесточенная борьба: его учили, что маги — это пастухи, а проклятия — либо враги, которые должны быть стерты и уничтожены, либо скот. Третьего было не дано. Но то, что он увидел сейчас, ломало его привычные категории. Это было милосердие, рожденное из самого сердца тьмы. — Но это противоречит всему… — он замолчал на полуслове, подбирая слова. — Твой метод… он опасен. Ты впустил их в свой разум. Ты мог не вернуться оттуда. Я усмехнулся, и на этот раз в моей улыбке не было ни капли издевки. Только усталость. — Знаешь, Сугуру, иногда, чтобы выпустить кого-то из клетки, нужно самому на время стать прутьями этой решетки. Да, это не безопасно, но это правильно. Я не говорю, что это нужно делать каждый раз, но конкретном в этом случае это было необходимое исключение. «Зло» не порождается потому что мы хотим этого. Для кого-то это необходимость. Для кого-то это единственный способ понимания и существование в этом мире. Я положил ладонь на холодную ручку двойной двери. Там, за ней, я уже чувствовал пульсацию истинного Зла — того самого «Тюремщика», который только что лишился своих любимых игрушек. Его ярость была почти осязаемой, она сочилась сквозь щели, пахнущим озоном и гнилью. — А теперь забудь о философии, — я резко нажал на рычаг двери, и она со скрипом поддалась. — Пора напомнить местному «богу», что его смена закончилась. Сугуру молча кивнул, его лицо снова превратилось в маску сосредоточенного мага, но я знал: то, что он увидел, останется с ним навсегда. И когда-нибудь эта трещина в его идеальном мире станет либо его спасением, либо его концом. Двери распахнулись с тяжелым, стонущим скрежетом, открывая вид на операционный зал, превращенный в подобие судебной камеры. В центре, под единственной мигающей лампой, возвышалась массивная фигура. Это был Тюремщик. Его облик представлял собой жуткий симбиоз изуродованного человеческого тела и предметов пыток. Высокий, под три метра, он был облачен в изодранный, почерневший от крови мундир охранника, который местами врос прямо в плоть. Вместо лица у него была гладкая костяная маска, напоминающая забрало шлема, с одной-единственной горизонтальной щелью, из которой сочилось багровое сияние. Правая рука до локтя отсутствовала — её заменял громоздкий, покрытый ржавыми зазубринами тесак. Лезвие было испещрено печатями, которые вспыхивали при каждом его движении, а от самого клинка исходил тяжелый запах гниения. В левой руке, неестественно длинной и костлявой, он сжимал массивный, но гипертрофированный револьвер. Барабан пистолета медленно вращался, издавая сухой, механический щелчок, а из ствола вырывался тонкий и мерзкий дым, пахнущий горелой плотью. Каждая пуля в этом оружии была сформирована из концентрации страха и негативной энергии. На его поясе вместо ключей висели обломки человеческих костей, которые при каждом шаге издавали сухой, ритмичный стук, напоминающий звук удара молотка. — Мой порядок и правила. Мой закон. Моя… Тюрьма. — пробасил и медленно поднял он свой револьвер, наводя массивный ствол прямо мне в лоб. Барабан замер. — Никто… никто не смеет это нарушать. Я почувствовал, как воздух вокруг нас стал густым и вязким. Не просто какая-то аура, а это была самая настоящая «территория» принудительного подчинения. — Порядок, построенный на трупах детей, — это не закон, — с легкой надменной усмешкой я медленно перехватил рукоять своей катаны, чувствуя, как моя кровь начинает закипать, подстраиваясь под давление врага. — Всего лишь патология. И я здесь, чтобы провести ампутацию. *** Сугуру Гето привык контролировать поле боя. Каждый проклятый дух — это инструмент который может помочь легче провести сражение. Он уже приготовил несколько низкоуровневых проклятий для маневров и прикрытия, полагая, что Наоя станет лишь вспомогательным звеном в его стратегии. Но реальность обрушилась на него с первым щелчком револьверного барабана. Тюремщик выстрелил. Пуля, сотканная из извращенного чувство вседозволенности и власти над слабой формой жизни в форме детей и жертв больницы должна была пробить Наою насквозь, но в тот же миг пространство вокруг парня словно треснуло. Наоя не просто сдвинулся — он исчез. Для обычного глаза это выглядело как телепортация, но Сугуру видел больше. Наоя двигался по законам 24 кадров в секунду, вырезая себя из привычного потока времени. Он превратился в размытую вспышку, в каскад остаточных изображений, которые обтекали пули Тюремщика с пугающей грацией. Полупрозрачные и слабые остаточные образы исчезающие за мгновение до прибытия в конечную точку выхода и вновь проецирующийся в реальность. В его руках была та самая катана — уродливый, облупившийся кусок металла, который казался бесполезным мусором. Но когда Тюремщик замахнулся своим чудовищным тесаком, Наоя внезапно замер на долю секунды. Он медленно, почти ритуально, провел ладонью по лезвию. В это мгновение воздух в зале завибрировал. Старая черная метеоритная сталь не просто очистилась — она переродилась. Темно-фиолетовая проклятая энергия хлынула по клинку, превращая его в вибрирующее лезвие, похожее на высокочастотную пилу. Фиолетовое сияние было настолько плотным, что казалось, будто клинок вырезан из самой ночи. — «Она… нестабильна, но он удерживает и поддерживает это состояние.» — подметил про себя Сугуру. Внешний облик лезвия не изменился, но сама структура её работы изменилась и стала куда более эффективной. — Моя очередь выносить приговор, — прошептал Наоя, и его голос потонул в реве высвобожденной силы. Наоя стал неуловим. Он скользил по операционной, заставляя Тюремщика палить в пустоту. Каждый раз, когда монстр пытался достать его тесаком, Наоя оказывался в «слепой зоне», оставляя на мундире проклятия глубокие, дымящиеся разрезы. Гето оставалось только поддерживать этот безумный темп. Его проклятия обрушивали на Тюремщика град снарядов из уродливых проклятых птиц, сковывая движения гиганта, но Наоя был тем, кто наносил смертельные раны. Какой-то гигантский осьминог-проклятье в своей черной жиже болота оплетает чудовище в своей плотной и тесной хватке. Какая-то «лягушка-бык» переросток пыталась поглотить и сожрать то, что было как минимум в два раза больше него тоже сковывало движения. Наоя в отличие от него не просто поддерживал — он доминировал, превратив битву в сольное выступление, где Сугуру досталась роль осветителя и декоратора. Тюремщик ревел, кричал и рычал как безумное животное, его револьвер выплевывал пули впустую, а палаш рассекал лишь его проклятий и пустое место у которого был секунду назад сам Наоя. Глубокие разрезы на его теле, оставленные катаной, не замедляли его — они лишь подпитывали его ярость. Это проклятие было соткано из боли, и обычная сталь, даже насыщенная проклятой энергией, лишь множила его страдания, не приближая конец. Ему не нужны были раны. Ему нужно было полное испепеление и стирание. По этой части Сатору был эксперт, но его сейчас здесь не было. Сугуру, чьи духи сковывали ноги гиганта, заметил, как Наоя на мгновение разорвал дистанцию. В его свободной руке блеснуло новое оружие — Красный Клык. Изогнутый кинжал выглядел хищно, но Гето лишь нахмурился: в мире магов использование артефактов часто было признаком нехватки собственной силы, но сам Наоя был крайне пластичный и прагматичный «инструмент» в системе мира магов. — Есть идея или какой-то план, Наоя?! — крикнул Сугуру, уворачиваясь от очередного выстрела. Наоя не ответил. Он замер, и в этот миг всё вокруг него начало искажаться. Он не просто использовал кинжал — он превратил его в громоотвод для своей истинной, скрытой мощи. Кровь, пропитавшая его одежду и ладони, внезапно запульсировала. Она не просто текла — она изменялась. Данная способность была не оружия, а владельца, но Сугуру не мог заранее это знать. На глазах у изумленного Гето лезвие Красного Клыка прошло через все стадии трансформации: от холодного железа к чистой, пульсирующей крови, а затем — к кипящей субстанции. Наоя провел кинжалом по лезвию основной катаны, и фиолетовая вибрация мгновенно сменилась яростным, ослепительным оранжевым пламенем. Это не было магией оружия. Это была кровь Наои, чью структуру он переписал на молекулярном уровне, превратив её в горючий концентрат, способный пожрать даже самое стойкое проклятье. — Горящая Кровь, — прошептал про себя он. Наоя ускорился — быстрее, чем Сугуру успел моргнуть — Наоя оказался вплотную к Тюремщику. Он не стал рубить снаружи. Одним четким движением он вогнал Клык под ребра монстра одной рукой, а следом, по самую рукоять, вонзил пылающую катану другой. Огонь не вырвался наружу. Он хлынул внутрь. Когда пламя, хлынувшее внутрь Тюремщика, превратило его густую проклятую энергию в податливое, кипящее варево, Наоя не стал ждать финала. Он отпустил Красный Клык, оставив его торчать в груди монстра как раскаленный стержень, и обеими руками перехватил пылающую катану. Мир для него снова распался на 24 кадра, но теперь это была не просто скорость — это была мясорубка. То, что увидел Сугуру, больше не напоминало фехтование. Это была безумная, хаотичная и чудовищная серия взмахов, стиравшая границы между пространством и плотью. Наоя двигался с неистовством хищника, дорвавшегося до горла жертвы. Ослабленная изнутри структура Тюремщика больше не оказывала сопротивления: его «неуязвимый» мундир и костяная броня разлетались под бесконечной серией катаны. Словно мокрая бумага или масло. Лезвие, подпитываемое горящей кровью, оставляло в воздухе не просто следы, а рваные огненные борозды с миллисекундной задержкой. Наоя кромсал проклятие с какой-то первобытной жестокостью, превращая некогда величественного палача в бесформенную груду лоскутов. В эту секунду он увидел на его лице такой не менее первобытный, жестокий, но радостный оскал. Нет лучше чувства, чем исполнять правосудие во благо. Каждый взмах отсекал куски реальности вместе с кусками Тюремщика: сначала отлетела рука с револьвером, затем тесак был разрублен на три части, а следом сама фигура монстра превратилась в кровавое крошево. В центре зала бушевал вихрь из огня, стали и ярости. Наоя не просто убивал — он методично и комфортно стирал само упоминание о существовании этого существа, превращая его в пылающие ошметки, которые исчезали, не успев коснуться пола. Когда последний кадр этой безумной серии замер, Наоя стоял спиной к тому месту, где только что возвышался Тюремщик. В зале воцарилась звенящая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим шипением остывающей крови на лезвии. За его спиной не осталось ничего. Ни трупа, ни духа, ни даже пепла. Только выжженный круг на полу и медленно оседающие в воздухе искры, напоминающие о том, что здесь только что произошло нечто чудовищное. Наоя медленно выдохнул, и облачко пара сорвалось с его губ. Он не оборачивался, зная, что Сугуру смотрит ему в спину с выражением, которое невозможно описать словами. Наоя медленно наклонился и подобрал свой «Красный Клык» с пола. Пламя на лезвии погасло так же внезапно, как и появилось, оставив после себя лишь едва уловимый запах гари. Совершенно будничным движением, словно он только что закончил простую тренировку, а не превратил в жалкий пепел «бога» этой больницы, Наоя начал оборачивать кинжал плотными бинтами, которые он достал из кармашка пояса. Слой за слоем белая ткань скрывала хищные контуры оружия, запечатывая его тяжелую проклятую энергию. Следом в ножны за спиной отправилась и катана. Сухой щелчок запертой гарды прозвучал в тишине зала как финальный аккорд. Сугуру сделал шаг вперед. Его лицо оставалось слегка бледным, а в глазах метались пару важных вопросов — о природе этого огня, о кинжале и о той пугающей жестокости, с которой Наоя только что раскромсал проклятие. Он открыл рот, чтобы что-то спросить, но звук его голоса потонул в оглушительном грохоте. Одна из стен зала взорвалась внутрь, разлетаясь градом бетонной крошки. В проломе, на фоне лунного света, возник Сатору Годжо. Он выглядел как всегда пугающе идеально. На его форме одежды не было ни единой пылинки, ни капли крови, ни даже малейшего залома — Бесконечность надежно хранила его стерильный мир от хаоса этой больницы. В его правой руке, не касаясь кожи ладони, извивалась очередная проклятая душа, которую он удерживал за шею невидимым давлением. Какая-то искаженная медсестра в образе зомби. — О! А вот и вы! — Сатору широко оскалился. Его пальцы едва заметно шевельнулись, и проклятие в его руке просто взорвалось, аннигилировав в черную пыль, которая тут же исчезла, так и не коснувшись его пальцев. Сатору перешагнул через обломки, и его «Шесть глаз» ярко вспыхнули, моментально считывая остатки той колоссальной энергии, что здесь бушевала. Он замер, переводя взгляд с выжженного круга на полу на забинтованное оружие Наои. Его улыбка стала чуть острее. — Ого, — протянул он, и в его голосе проскользнули нотки искреннего любопытства. — Я пропустил самое интересное, да? Наоя-кун, ты здесь генеральную уборку проводил или решил показать Сугуру пару трюков, о которых забыл рассказать мне? Сугуру так и замер, глядя то на сияющего, недосягаемого Сатору, то на спокойного, запечатывающего свои кровавые тайны Наою. Контраст между ними был осязаемым: один — чистое, совершенное божество, другой — маг, только что вернувшийся из самого сердца грязи и боли. Наоя даже не взглянул в сторону разрушенной стены. Он методично затянул последний узел на бинтах, скрывая Красный Клык, и лишь после этого выпрямился. Его лицо, испачканное гарью и кровью — той самой, что недавно была его собственной и пылала яростным огнем — оставалось пугающе спокойным. — Я сказал лишь то, что нужно было сказать, и показал лишь то, что было необходимо, — его голос прозвучал ровно, без тени хвастовства или желания произвести впечатление. Сатору приподнял бровь, ожидая продолжения, колкости или хотя бы искры гордости, но Наоя просто прошел мимо, направляясь к выходу. В нем не было желания красоваться силой. Хвастовство без конкретной награды, признания или измеримого результата казалось ему пустой тратой времени и ресурсов. В своей прошлой жизни он был врачом, и эта привычка вросла в его новую личность глубже, чем любые магические техники. Каждый взмах катаны, каждая капля воспламененной крови и каждый разрубленный лоскут проклятия были для него данными. Экспериментом, поставленным в полевых условиях. Он зашел в этот «зал», как в операционную, провел ампутацию и теперь фиксировал итоги. Положительный или отрицательный был результат — покажет анализ, но сейчас процедура была окончена. Его не интересовали аплодисменты Сатору; его интересовало лишь то, насколько эффективно его адаптивная кровь выжгла структуру «Зла». Данное Проклятье чуть-чуть не дотягивало до Особого Класса. Медсестра была сильнее, чем эта глупая гора мышц. Он был сильнее, прочнее, но она была куда быстрее, универсальнее и опаснее. Сугуру смотрел ему в спину, чувствуя, как по коже пробегает мороз. Годжо мог быть высокомерным и раздражающим, но он был понятным в своей силе. Наоя же пугал своей отстраненностью. Он не просто убивал проклятия — он их исследовал, препарировал и, если нужно, становился их частью, сохраняя при этом ледяную расчетливость хирурга. — Пойдемте, — бросил Наоя через плечо, уже скрываясь в тени коридора. — Здесь больше нет ничего, что стоило бы нашего времени. В машине воцарилась тяжелая, вязкая тишина. Сатору, обычно не затыкавшийся ни на секунду, то и дело бросал косые взгляды на Наою через зеркало заднего вида, а Сугуру сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, всё ещё прокручивая в голове огненную мясорубку в операционном зале. Наоя нарушил молчание первым. Его голос, лишённый недавней хрипоты, звучал сухо и размеренно, словно он читал лекцию. — Вы смотрите на меня так, будто я нарушил какой-то негласный кодекс магов, — произнес он, глядя на мелькающие огни ночного города. — Но давайте проясним одну вещь. На работе или в ситуациях, когда ты стоишь на самой границе между жизнью и смертью, несерьезность и беспечность — это непозволительная роскошь. Он на мгновение замолчал, и в салоне стало слышно только шуршание шин по асфальту. — Чтобы эффективно уничтожить «Зло», недостаточно просто быть сильным. Нужно понимать его природу и использовать самые радикальные и хирургически точные методы. Если опухоль требует выжигания — вы жжёте, а не пытаетесь с ней заигрывать. Наоя перевел взгляд на Сатору, который уже набрал воздуха, чтобы вставить какую-то колкость. — Сатору — исключение, — отрезал Наоя, и в его голосе проскользнула холодная констатация факта. — Он может позволить себе быть беспечным, легкомысленным и даже глупым в разгар боя. Просто потому, что он — Сатору Годжо. Его сила прощает ему всё. Но у нас с тобой, Сугуру, нет права на подобное высокомерие. Сатору осекся. Эта фраза — «потому что он Сатору Годжо» — прозвучала не как комплимент, а как приговор, окончательно отделяющий одного от всех остальных. — «Именно так работают хорошие врачи», — добавил Наоя про себя. — «Они знают пределы своего организма и инструментов». Никто в этом мире не знал и не должен был знать, кем он был раньше. Для них он оставался странным, двуличным магом из клана Зенин, который смотрел на поле боя как на вскрытый труп на патологоанатомическом столе. Сугуру наконец оторвался от стекла и внимательно посмотрел на Наою. В его глазах отразилось горькое понимание: его Мир был лишен ярких красок идеализма. В нем существовали только диагнозы и методы их лечения. Машина плавно скользила по неоновым улицам ночного Токио. Наоя снова откинулся на сиденье, прикрыв глаза. Слова о «хирургической точности» и «диагнозах» всё еще вибрировали в воздухе салона, создавая вокруг него ореол ледяного профессионализма. Сугуру, кажется, окончательно погрузился в свои мысли, переваривая услышанное. Но это было лишь частью правды. Под маской расчетливого врача, под слоями стратегий и адаптивных техник, глубоко внутри всё еще пульсировало нечто иное. Наоя чувствовал, как остатки адреналина медленно выветриваются из крови, оставляя после себя сладковатое и почти наркотическое послевкусие. Он не лгал — он действительно препарировал врагов. Но он лукавил, когда говорил, что это лишь работа. Сражение само по себе вызывало в нем острое и ни с чем не сравнимое удовольствие. Тот момент, когда лезвие катаны, насыщенное его собственной пылающей кровью, входит в плоть проклятия, словно нож в масло. Тот миг, когда реальность распадается на 24 кадра, и он становится единственным дирижером в этом хаосе. Это было чувство абсолютной власти, которое не мог дать ни один хирургический стол. Наоя приоткрыл один глаз и посмотрел на свои ладони. Они были чисты, но он всё еще помнил ощущение рукояти «Красного Клыка». Мир за пределами этой кровавой работы тоже вызывал удовольствие, пусть и другого рода. Вкус дорогого кофе в Киото, едва уловимый аромат жасмина после дождя, даже это нелепое, ребяческое подмигивание школьницам в поезде — всё это были нити, связывающие его с жизнью, которую он когда-то потерял и теперь обрел заново. Он не был просто машиной для убийства или холодным диагностом. Он был гурманом этой новой реальности. И если для того, чтобы наслаждаться миром, ему нужно было периодически превращать «богов» в кровавое месиво, он готов был делать это с самой искренней, пусть и скрытой, улыбкой. — Эй, Наоя, — внезапно подал голос Сатору, не оборачиваясь. — Ты слишком громко думаешь. От твоей физиономии сейчас так и веет чем-то подозрительно довольным. — Тебе кажется, Сатору, — лениво отозвался Наоя, снова прикрывая глаза. — Я просто прикидываю, сколько процентов мне перепадет от общей суммы. Сатору фыркнул, картинно вскинув брови. — Ого, «Зенин-кун» заговорил о счетах? Я-то думал, вы все там в Киото работаете за абстрактную честь, достоинство и всеобщий почет. Получаете чистое эстетическое удовольствие от служения системе, — в его голосе сквозил неприкрытый сарказм. Сатору бил точно в цель: именно так клан Зенин предпочитал выставлять мир магов, старательно прикрывая феодальную структуру пафосными речами о долге. Наоя промолчал, позволяя тишине в салоне стать весомой. Внутри себя он прекрасно знал: деньги Сатору — это просто цифры, которые его, с багажом опыта прошлой жизни, волновали в последнюю очередь. Иены приходят и уходят, но в этом мире существовала валюта гораздо более редкая и ценная — влияние. Вместо золота он собирался выторговать у «Сильнейшего» его доверие. Каждое такое задание, каждая грань его силы, продемонстрированная с хирургической точностью, была инвестицией. Купить лояльность того, кто скоро станет живым богом, связать его общими тайнами и безупречно выполненной грязной работой — вот была его истинная ставка. Доверие Сатору Годжо стоило дороже любых клановых сокровищниц, и Наоя готов был виртуозно играть роль «идеального инструмента», пока не придет время предъявить этот счет к оплате. — В этом мире нет ничего бесплатного, Сатору, — добавил Наоя с едва уловимым, почти мягким нажимом. — Но я уверен, мы найдем способ договориться. «Сильнейший» на мгновение замолчал. Его «Шесть Глаз» за линзами круглых черных очков блеснули, словно он пытался прочитать мысли Наои, продираясь сквозь его черепную коробку. Затем он снова коротко и сухо рассмеялся, но в этом смехе уже не было прежней мальчишеской беспечности. — Ловлю на слове, Наоя. Наоя едва заметно кивнул, глядя на проплывающие мимо огни Токио. Его план был безупречен, но за исключением одной «особенности». Рано или поздно ему придется показать Сатору свою настоящую природу и истинный предел сил. И Наоя искренне надеялся, что этот день наступит как можно позже — когда цена его доверия станет для «Сильнейшего» непомерно высокой.