Кто подставил Станислава Рубина?

Никаких благодарностей не хватит, чтобы выразить все спектры эмоций Ворожея. Он обернулся назад, увидел, как на земле валялись грязный чулок, тонкие веревочки и лаптя. Пыточный инструмент, разобранный по частям, лежал неподалёку. Артемий, подпрыгивая на одной ноге, подтягивал чулок к белью. После завязывал, закреплял приподняв подол своего зеленого одеяния. И параллельно оглядывался на Чародея. Чародей тоже на него посматривал. С долей смешинки в глазах. Недолго, и вот уже на ногу была натянута обычная лаптя, слегка заклейменная кровью от стёртой стопы. Сейчас стопа ощущала себя лучше прежнего, практически как у новорождённого. Он подошёл к Чародею, прихватив с собой его заветную, чёрную книгу. Тот не спешил забирать её из рук Ворожея. Лукавая складочка в углу рта, которую Ворожей срамил, теперь радовала его. — Другой бы на твоём месте скакал от радости. — Не хочу сглазить. — Это не представляется возможным. Я знаю хитрости органики на уровне молекул и как на них воздействовать путём заклинаний. Поэтому я такой умелый некромант. Другой чародей не моем месте уже бы испустил дух, за раз подняв сразу трёх мертвецов. Что до целебной магии — это другая сторона монеты. Представь, будто тебя оперировал десяток самых передовых медиков со всего Севера. И всё равно, даже так ты бы остался калекой. Хорошо, что я — лучше. — Сам себя не похвалишь — никто не похвалит! — Всё это тебя мало удивляет… Наверняка твой отец совершал чудеса куда более распрекрасные. — Да. Совершал. Они отправились вместе прочь из этого проклятого места. Ворожей не знал, куда его за собой повёл Чародей. Он, быть может, даже собирался задать ему этот вопрос. Но он уже так много задал вопросов за это недолгое время… и вряд ли получил достаточно ответов. Только ещё больше вопросов. Наверно, в этом была его бедовая черта: он не спрашивал, когда надо, а делал это, когда было уже слишком поздно, чтобы открывать рот. Спроси он хоть раз, куда Чародей направлялся день ото дня, расскажи он, кто он на самом деле такой, то всё могло бы быть по другому. Но даже если он прекрасным образом мётнется назад во времени и попросит Артемия из прошлого развести своего гостя на информативный диалог, тот бы руки на груди скрестил, та рявкнул бы: с какого перепугу я буду кому-то доказывать, кто я в собственном доме? Н-да… Пока что над их головами царило мирное небо. В кустах шуршала живность, пушистые хвосты. Мимо пролетали щебечущие воробьи. Летняя пора была прекрасна в своём многообразии. Цвели цветы, хрустела трава, пахли отходы жизнедеятельности бегающего неподалёку оленя. Было похоже на идиллию. Если бы они ещё не оставили за собой кучку непогребенных трупов. На их запах придут трупоеды, и сойдутся скопом как на пир. Надо было их закопать. Или сжечь. — О чём задумался? — О тех Охотниках. — Чем они заслужили такую милость? — саркастично удивился Даниил, дергая плечами. Они шли бок о бок, иногда ближе, когда вокруг них сгущались деревья. Но не более того. — Тебе их жалко? И правда — твоё добродушие тебе малину портит. Победи они в схватке — они бы привязали тебя к костру, Артемий. А потом скинули бы твой труп в канаву. — Жалко мне будет бродягу, который потом наткнется на разжиревших трупоедов, — Артемий слышал, как ненависть, подобно року, извергается из нутра Чародея. — Надо было их похоронить. Или хотя бы сжечь. — Ни того, ни другого они не заслужили. — Ты мстительный. — Я справедливый. Под ногами вновь Ворожей с Чародеем ощутили слякоть. Они вышли на болотистую землю. Туман, как в любой час дня здесь присутствующий, окутал их по колено. Недалеко, на расстоянии пары сотен метров, Чародей рассмотрел чёрный силуэт разрушенного здания. Эльфийские руины, которые даже были уже не руинами, а кучей белого камня. Ворожей смотрел Даниилу в спину, и сложил в голове два плюс два. Похоже, даже из таких простых и, якобы, пустых разговоров, Даниил узнал для себя что-то важное. Они смотрели, как стремительно руины увеличивались в размерах с каждым их шагом. На место пения птичек пришли баллады лягушек. — Ты скажи вот что, Чародей. — М-м? — А тебе эти подробности смерти от покойного отца моего… Тебе они были на что? Ты так говоришь о нём, будто всё время обо всём знал. С самого начала. — Как видишь, не обо всём. Я думал, что я умнее. Хитрее, — Даниил ткнул себя пальцем в висок для виду. Словно сам разочаровался в свои аналитических способностях: — Решил, что смогу вызнать о его судьбе всё сам и пойти своей дорогой. Но всё оказалось сложнее. Ничто не даётся просто так. Скажем так, отец твой не мимоходом сюда попал, Артемий. Как и я. Я держал путь в эту дыру, следуя его примеру. — Примеру? — Знаешь ли ты, что он не всегда жил отшельником? И что он очень даже ценил светскую жизнь? — Мне тяжело это представить. — Как и мне то, что в его-то возрасте у него мог появиться ребёнок!.. — он сухо посмеялся, намеренно, чтобы проигнорировать попавшую в обувь вонючую воду. — А этим ребёнком, в конце концов, оказался ты. — Отцу было много лет, это правда… — Разве тебе никогда не было интересно, сколько всего он успел пережить? — Было. Но он решил не отвечать на мои расспросы. — Ну вот положим сколько он прожил на этом свете? Сто? Двести лет? — Чародей обернулся к Ворожею на ходу. И не услышал ответа. Увидел лишь гадание в этих светлых глазах. Свои разношерстные догадки Артемий так и не осмелился выразить. Лишь самую доподлинную версию: — Судя по тебе, больше, — и как увидел приподнятую в претензии бровь, опешил. — Без обид. — Он знал меня ещё юношей, — Чародей не принял его слова близко к сердцу. Он развернулся обратно, продолжая путь к руинам. Они были уже близко. Огромные кровавые пятна и полосы на стенах так и не подсохли. По ним все ещё можно было провести пальцем и повести за собой кровавую линию. — У меня не было союзника вернее и надежнее. Заполучить расположение Знающего… Признаюсь, в те времена эта вскружило мне голову. Я был горд и нахален по отношению ко всем, занимался тем, что считал нужным и правильным, пока другие на слюни исходили в злобе и негодовании. И я продолжал всех злить. Потому что знал — за меня заступятся. — А Знающие, как я понимаю… живут дольше обычных эльфов? — Ой, да не в возрасте же дело, Артемий! На него вспылили, и Артемий вновь увидел, как на кончиках пальцев у Чародея искрились маленькие молнии. Они едва-едва были видны, бледные и слабые. Чародей помассировал висок, и выдохнул, отворачиваясь. Сам, похоже, был не в восторге от своей вспышки. Иногда он бывал слишком надменным или излишне надеялся, что его поймут с пары слов. Конечно, он чуть было не поведал Ворожею историю своей жизни, понадеявшись как бы, что его поймут так же, как он разглядел зерно истины в словах Ворожея. Но, похоже, тут ещё придётся порядком работать. Они стояли перед руинами руин. Камень на камне, вот и всё былое величие. Вход загорожен, на земле все еще лежала копоть от бомб, более взрывных и опасных, чем те, которыми обкидали Ворожея не так давно. Он, Ворожей, смотрел на эти руины, и как в прошлый раз, хороня отца — не почувствовал вспышки эмоций и гордости. Для него они выглядели как старое напоминание о том, что былое не вернуть. Прошлое умерло задолго до его рождения. Да и какое у него могло быть прошлое… Лишь то, что Отец ему оставил. Он подошёл сзади к Чародею, поближе. Колебался. Осматривал шею, согнутую от того, что Чародей всё не прекращал натирать лоб. Похоже, у кого-то разболелась головушка. Ворожей не придумал ничего лучше, не поспели мысли его за руками: он аккуратно взял его за ладонь, не страшась, что его ударят молнией. Все было постепенно, нежно. Пальцы, покрытые грязью, погладили ладонь, пару раз по маленькому кругу, что-то предсказывали или успокаивали натянутые струны души. Его не остановили: он продолжил наступление. — И в чём же тогда дело? Его пальцы были больше чародейских, этого не отнять. Но те были крепкие, холодные, как сталь. Это так странно. Он видел, как этот человек метал молнии и управлял огнём. Сила самой дикой из стихий подчинялась ему, как строптивый конь любимому наезднику. Как молодой, наглый бык, которого схватили за рога и пригвоздили мордой к земле. Возможно ли, что они холодны были только потому, что свои жизненные силы Даниил отдавал чёрной магии, взамен на потустороннюю мощь? Были ли это последствия работы в вечно холодном и сыром морге, ненависти коллег и прочих разочарований? Да кто разберёт. Одно он понимал, знал, как если бы речь шла о нём самом. Он чувствовал отчаянное желание жить и мерцать. В Чародее теплилась надежда, сила и мощь, которые могли согреть собой остальных. Как он согрел его душу и тело, в прямом и переносном смысле. Ему жаль, что этот свет он тратил преимущественно на то, чтобы наносить вред. Он делал это осознанно, Артемий бы не стал оправдывать человека, что старше него на мно-ого лет… Ему не нужны были оправдания. Не от целителя бородавок. Ему нужны были ответы, как и самому Ворожею. Хоть Чародей и не скрепил с ним пальцы, он кивнул, приказывая идти за собой. Метнулся в сторону руин, за их разрушенные стены. Ворожей постоял у заваленного входа. Похоже, он догадывался, зачем его сюда привели. Пару дней назад он бы упёрся бараном, да что тут говорить, пару часов назад! Но вот он, глядит, как из омутистой речки показывается одна нога. Чья, он не знал. И решил для себя: они могут сработаться. Зализать раны, забыть о гордости. И если Чародею будет надобно — он даст ему свои ответы. Пусть даже они окажутся не такими, какими бы их хотел услышать Чародей. — Ты мне скажи: папенька хоть раз упоминал, что он Знающий? Давал на это намёки? — Звучит как очередная тайна, которую он от меня утаил. — А-а… — болезненно протянул Чародей. Руины разрушились не только одной кучей друга на друга, но дорожкой в сторону болотистой части леса. Именно там Артемий похоронил отца. — Изииндрим, старый баран. Что решил у себя на уме, так и будет упираться до последнего. Вы похожи. — Чья бы корова мычала. — Может, ты и прав. Меня он тоже, в своём роде, воспитывал. — Это как же? — За глупейшую ошибку в создании заклинания: перетащить тяжелый валун вокруг академии одной силой мысли. Сто раз, пока солнце не сядет. Воздух… стихия неуловимая, мне она давалась с трудом. К рукам не тянется, как огонь. А обволакивает, создает ложно ощущение того, что его легко будет подчинить. Временами его бывает даже слишком много, чтобы удержать. Естественно, молодым адептам не удавалось прокатить валун мыслью даже двадцать раз за день. Они встали перед кучей щебня и белого камня, как и раньше до этого. Артемий слушал Даниила и удивлялся. Отец, несмотря на свой суровый вид, никогда жестоко его не наказывал, как бы он не ошибался в своей жизни. Загваздай он хоть весь пол в доме грязью со свиной лужи, Отец бы не заставил его стирать ладони в кровь при мытье полов. Или, не заучи он как следует один из ведьмачьих рецептов, его не били палкой по хребту, как это делали в университете преподаватели особо старой закалки. Отец всегда был терпелив. Терпение он выработал за многие годы опыта. Если бы у Артемия прорезались магические способности, стал бы он наказывать его так же, как наказывал адептов? — Тяжело было? — Было. Конечно, было. Пока кровь из носу не пойдет, я не имел право остановиться. А когда такое случалось — наказанию приходил конец. Изииндрим не был жесток. Он учил контролю. — И как, удалось тебе научиться? Ну, хотя бы раз? — Сам посмотри. О, Артемий смотрел. Смотрел, как силой мысли огромные, тяжелые камни поднимались в воздух, и маленькие, незначительные камушки витали вокруг. Он воистину любовался. Камни перед ним рассыпались, дробились, и их тоже подхватывали в воздухе, чтобы вынести прочь. Даниил не церемонился с кусками руин, просто отодвинул их прочь, хоть и немного не рассчитав свою силу. Камни с грохотом рухнули на землю и покатились в глубокую реку, образуя собой высокое дно. Если добавить ещё немного, получится своеобразная плотина. Артемий перестал наблюдать за рекой, и посмотрел туда, что было у него под ногами. Придавленный, вжатый в землю венок. Конечно же, могила. — Ты всё ещё хочешь пообщаться с Изииндримом? — С ним — не знаю. Но с Исидором Бурахом, вполне. — «Исидор Бурах». Двадцать с лишним лет он жил именно под такими именем? — Что-то не нравится? — Креативности не достаёт… В прочем, сотворение и фантазии никогда не были его сильной стороной. Он был чародеем древнейших практик, не терпевших никаких изменений. — Вот щас ему и выскажешь все свои претензии. Я тебя от отцовского гнева прикрою, не боись. Призывай, учёный. Чародей хмыкнул от такого прозвища, но привередничать не стал. Вытянул руку вперед, согнул в локте, и пальцами заширудил по воздуху, как если бы ткал из него нити на станке. От кончиков пальцев потянулась магическая энергия, действительно похожая на серебряные нити. Отдавала она голубым, ядреным в своём образе. Нити растянулись до самой земли, тугие и упругие, но спустя небольшое время, они стали нежны и извилисты. Развивались, путались, пытаясь достать из земли тяжелый дух. У Чародея на висках выступил пот, он выдохнул, напрягая серебряные нити. Те легко поддавались его воле, но так же легко теряли мощь в процессе. Начался бесконечных круг подчинения мощи. Артемий наблюдал за его попытками. Он не считал, сколько времени они провели около одинокой могилы. Солнце было ещё высоко, но небо потихоньку стало окрашивать в золотые оттенки. Немного пробило на стыд, что он здесь небо разглядывает, а Чародей рядом старался изо всех сил вернуть Изииндрима… Исидора в мир живых. Чем больше он старался, тем сильнее синеватое сияние от его рук оседало на контурном лице Чародея. Сам же Ворожей привстал с соседних белых обломков. Подошёл поближе, и вот они вновь стояли плечом к плечу. Ворожей видел, что Чародей не сдавался и собирался завершить начатое. От нечего делать — он легонько царапал ногтями корешок книги, отданной ему Чародеем. Краем глаза заметил, как покраснел у того нос, явно готовившись к тому, чтобы пустить струйку крови. Артемий, перестав рассматривать его лицо, поудобнее расположил книгу у себя на руках, и открыл её, бесцельно шелестя страницами. Ни хрена не понятно. Чего он ещё ожидал, какой еще маг будет писать изречения на Всеобщем?.. — Не шурши, Артемий. Отвлекаешь. — Не шибко у тебя выходит. — Много силы я потратил за последнее время. Так тут еще и кругом вода… Не мог выбрать место для могилы где-нибудь, где твердо и сыро? Хотя, какая разница… — он сделал глубокий вдох и выдохнул, направляя энергию в землю сильнее, чем прежде. Нити крепко зацепились за грунт. — Ну извините, — охнул Артемий, стараясь вычитать в книге пару понятных слов. — Кто ж знал, что огненный маг будет помогать мне призывать дух отца. Давай пойду наломаю веток, разожгу тебе тут костёр? Зато и мешать тебе перестану. — Идея недурная. Но… ты лучше стой. — Чего так? — от того, как Чародей менял своё недовольство на милость словно перчатки, у Артемия практически отвисла челюсть. — Наш разговор держит меня в сознании. Боюсь, если замолчу, — свалюсь без сил. — И всё из-за воды вокруг? — Не только. Эта местность, вся эта ваша деревня, эти леса, болота, ближайшие большаки — они постепенно высасывают Силу, и, вместе с этим, при применении заклинаний делает её жутко нестабильной, в последствии чего Сила тратится ещё в больших масштабах. Магия здесь нестабильна, неоднородна. Здесь опасно находиться продолжительное время, но, почему-то, Изииндрим жил не тужил, судя по твоему рассказу. Отварчики, припарочки варил. — Поэтому у тебя не получается призвать призрак отца? — По этой причине, и ещё по двум другим. Раз: дух Изииндрима с каждым разом всё тяжелее шёл на контакт. В последние дни я так и не смог поднять его из земли, оставив эту затею. Возможно, его дух помотала некромантия, но если бы это было так, заклинанию не за что было бы цепляться. Артемий наблюдал за доказательством его слов. Дух действительно ещё покоился в земле, не ушёл, обезумевший, бродить по поверхности. И не рассеялся в страхе, как бы это случилось с призраком более слабым. Но и выходить максимально отказывался. Либо, как бы Чародей не умалчивал и не упирался, ему требовалась помощь со стороны. Кто-то же должен был вытереть струйку хлынувшей крови у него из-под носа. Чародей продолжил, прокашлявшись: — Два: если я всё же попытаюсь вытащить его грубо и быстро, то его дух исказится, и всё, что он будет способен нам ответить — это истошно кричать от боли. А его обезображенное, опустошенное тело восстанет из-под земли в поисках крови. Что до постепенного, многоступенчатого призыва, то тут подобные риски минимизируются. Без сюрпризов. Только вот, с чёрной магией тянуть нельзя. Чревато, понимаешь… Окоченением. Взгляд Ворожея устремился на его руки. Те едва двигались, застывшие в стазисе. Понятно было одно — надо что-то делать. Если они хотели поговорить с мёртвым, надо стабилизировать силы истощенного мага. Или, принять самое простое и разумное решение… — Давай тогда… — Нет. — Я ничего ещё не сказал! — И не нужно. Я и так знаю, что ты хотел предложить. И я отказываюсь. — Ого, как это? Прочёл мои мысли? — Скорее, поведение и натуру. Ты назвал меня мстительным, — за всё это время Чародей ни разу не посмотрел на Ворожея. Его взгляд, цепкий, как у врана, был устремлён на могилу. — Но ты… Ты хуже. Ты добряк. — Это недостаток, по твоему? Лучше причинять людям зло, но априори «справедливое» и «правильное»? — Причинять людям зло большей частью не так опасно, как делать им много добра. — Мудро-о… Очень мудро. Надо было дать ногам размяться. Ворожей выдохнул. Раздраженный, подогретый высокопарной цитатой и придурковатым поведением магика, но выдохнул. Не закрыв книгу, он пошёл в сторону, листая её в поисках ответов. — Куда ты? — Никуда. Разминка у меня ума и тела в самом разгаре, не видишь? — У меня нет глаз на затылке. — И хорошо. Хоть так от твоих уколов спрячусь. — Артемий… — Чародей протянул его имя с такой детской радостью, будто оно было лучшей шуткой, которую он когда либо слышал. — Ты что, обиделся? — Было б на кого! Ваше превосходительство наверняка сочтёт мою обиду очень забавной. — Правда. Сочту, — он изо всех сил старался поддерживать заклинание. Потому как очень хотелось посмеяться. — Перестань поскуливать у меня за спиной. Встань так, чтобы я мог тебя видеть, Артемий. — Ещё что попросишь? — Поправь шарф. Он успел слегка развязаться, а у меня шея от местного воздуха вспотела так, что аж всего передёргивает. — Что-что??? — Просто сделай как я прошу. Концентрация очень важна. Как он просит, как же! Щас он такой узел ему затянет, что свои заклинания он в никогда больше в жизни не проговорит. И счастье всему миру будет, ни одна больше хатка не сгорит посреди ночи. Надо только куда-то делать эту книгу… Ничего, пусть меж подмыхой прижатой будет, ничего ей не сделается. Слава всем богам, что она хотя бы помещалась. Артемий обошёл стан Чародея, не спеша ему помогать. Он подошёл со стороны, где рука вторая рука спокойно свисала, не творя магию. Поглядел на шарф, небрежно развязавшийся в пылу погони и мелких битв. Не нашёл Чародей, похоже, ни минуты покоя, чтобы привести себя в порядок. Ворожею в каком-то смысле повезло. Он отрубился посреди ночи, практически на пороге сожжённого дома, и никто его не тронул. Чародей поведал, что ему очень важна концентрация. Правда, без неё мало что сделаешь, только напортачишь. Но ведь не в ней было дело… Ворожей не был глуп, он это понимал прекрасно. Как и то понимал Чародей, не удосуживаясь посмотреть на него. Он нервничал. Сильно нервничал. — Не медли. — Чш-ш… Чародей аж воздухом подавился, наконец отняв взгляд от злополучной могилы. Магический поток ослаб, но не пропал. Скорее, перестал так яростно колебаться. Чародей метофорично метнул в него молнию из глаз. И Артемий был благодарен ему за это. Мог бы проявить себя в деле Чародей, да вот не стал. Потому что почувствовал, как ложатся грубые пальцы ему на шею. Не спешили касаться ткани. Наоборот, как будто припускали её, ещё сильнее расслабляли. У Чародея шея сзади грязная и мокрая. Не самое приятное из ощущений, он его в этом хорошо понимал. По людски. Рисуя круги на алых пятнах, что приобрели к этому времени синеватый оттенок, он посмел понадеяться, что ощущения, испытанные задолго до всех событий, наоборот, доставили Чародею хоть какое-то удовольствие. Он уже и не знал, что думать. Голова шла кругом. А что могло твориться в этой умной голове? Представить несложно. Скорее страшно. От того у Чародея были такие каменные мышцы, он уверен. С той же уверенностью он решил превратить твёрдый камень в мягкую, податливую плоть. У него это выходит отрадно. Чувство тела — этого у него не отнять. У Даниила задрожали ресницы. Он собирался со всеми силами, чтобы не закрыть глаза и не отдаться неге, которая так манила. Он отверг предложение Ворожея прекратить измываться над могилой, и, в первую очередь, над собой. Ворожей, вообще, мужик и вправду хороший, уже сколько раз он успел в этом убедиться. Более того — любящий. Разве это не ужасно? Разве это не паршиво? Разве не прекрасно… Чего только по любви не скажешь, не совершишь. И стыда не ощутишь, потому как всё идёт из лона всего тёплого и мирского. Как мать любит своё дитя беспричинно и воистину чисто, так и поступкам, совершенным во обожание, резон вторичен, а то и вовсе — противен. Ничьи глаза никогда ещё так на него не смотрели… А ведь он своё прожил, наелся и нахватался сполна. Он видел в них бескрайние моря, бурные реки, непокорные Синие Горы. Их нельзя усмирить, приручить, подмять под себя. Только благодарить за то, что оставили ещё жить на этом свете. — Ты не маг, Артемий… Но руки твои творят не меньшие чудеса. — Я тоже умею «работать с материей». Хочешь узнать как? — Нет… — Почему нет? Умение полезное. Всегда будешь знать, куда хорошенько вдарить, чтобы у врага отнялись ноги. На тот случай, когда магия тебя подведёт, — его предложение звучало занятно. И пугающе. — За всю мою жизнь… — …Она тебя ни разу не подводила, ага, я уже понял. — Когда ты обнаружил в себе этот талант? И каким образом? — он разговаривал тихо, расслабленно. Почти шептал. Артемий тоже перешёл на шёпот. Из взаимного уважения. — Отец пытался учить меня магии, но, как ты видишь, это успеха не возымело. Я знал травы, рецепты, ритуалы. Но не мог заставить ни палку с земли взлететь, ни свечку взмахом руки зажечь. Я думал, что расстраиваю его. Что он найдёт себя ученика способнее. Кого-то вроде Стаха Рубина. Одна мысль злила меня до жгучих слёз. Но виду я старался не подавать. — Стаха Рубина? Это ещё что за фигура? — Обычная сирота безродная. Отец по милости лепил из него подмастерье себе в помощь, пока я занимался заказами. В тот день-то он ему и помогал. Зима была лютая, а какой-то мужик на льду поскользнулся. — У-у… — Вот именно «у-у»! У мужика нога в обратную сторону глядела, пригласительное для подзатыльников! Смех у могилы посреди зловонного болота явление такое же редкое, как и Сопряжение Сфера. Но даже редкостям сулится случится, а то была бы жизнь пресна и скучна без всяких разношерстных исключений. Смеялись оба, при чем совсем не сдерживая эмоций. У Чародея смех был с хрипотцой, обрывистый, но в своём роде мелодичный. Как у трубадура, спевшего последнюю песенку. Ворожей со смехом не шёл на полумеры. Всё равно, что звериный рёв. Эхо разошлось, задело воду, руины, деревья. Долго таким образом не посмеёшься — он тут же закашлялся, уткнувшись носом себе в плечо. Помимо того, как эхо громового смеха пробило марш по его барабанным перепонкам, Чародей ощутил ещё одну характерную волну. Силы будто прибавилось в его жилах, тепло подступило к рукам. Он продолжил направлять свою энергию, едва чувствуя затекшую руку. И тут же выдохнул, только сейчас понимая, что смехом своим Ворожей поднял его чёлку на воздух. Ворожей оказался глазастым. Может, лучше назвать — внимательным и учтивым. Он поправил волосы у него на лбу, стараясь, чтобы было похоже не приличную укладку. Не получилось. Ну, он постарался. — И что? Удалось отменить приглашение? — В смысле, ногу отрезать? О-о, ноги мы отрезали только в крайних случаях, — пальцы Ворожея не унимались. Более того, теперь затылок ему аккуратно массировала целая ладонь. Кажется, что они придвинулся поближе. Чародей не был против. — Но это была любимая шутка отца. — Знаю. — Да ну? — Знаю, знаю, — закивал Чародей. — «Тупицам и лентяям — всем поотрезаю руки!» — Эк ты его изобразил… Громовержец прям. — А ты думаешь, он всегда был спокойным и мудрым? — Ну, при операциях, всегда, — возвращаясь к изначальному разговору, Артемий не упустил момента, чтобы запустить пальцы Даниилу за ухо. И тут же, шутя, как мальчишка, убрал их подальше. — Для него «давай отрежем» это и правда была смешная шутка… А для Стаха — решением. — Изииндрим отверг его предложение? — Он ничего не сказал. Только смотрел на него. Молчал. Руки за спиной вроде бы сложил, а на лице много чё у него было написано. У Стаха аж поджилки затряслись, побледнел, малец! Мне так страшно за него стало, что я бросил свои дела у ступки и подошёл, мол: «батюшка, не серчай». — Вот так взял и подошёл? — Ну а что еще было делать… хотел друга от беды спасти. Уж лучше пусть меня натаскают, за уши подергают. Тогда может и больше на настоящего эльфа стал бы походить. Только он и пальцем меня не тронул, а указал на мужика, мол, а каково мое мнение по этой тяжелой, труднорешимой ситуации. — Что же ты сказал? — Да ничего, — Ворожей пожал плечами. Смахнул со лба Чародея неровно лежащую прядь волос. — Притронулся к человеку, а тот давай молить о прощении, что дурного слова обо мне не сказал ни разу. Я не обращал на его слова внимания… Зато обратил внимание на то, что проблема не стоила таких нервов. То был не перелом, после которого хромают до конца жизни. А судорога. Обычная судорога. Мужик плакал, но позволил себе помочь и ногу «выправить» в нормальное положение. Пол часа, и вот он уже благодарил Креву, Мелитэле и Вечный Огонь. Счастья было полные штаны. На следующий же день Отец сообщил мне, что распределил меня в Оксенфуртский Университет. На кафедру медицины и траволечения. Ворожей вздохнул тихо, смотря в сторону, в глубины леса. С такой тоской, словно он чего-то не успел. Что-то недовыполнил в этой жизни, а теперь жалеет. Недоглядел, не разумел. Чародей не отрывал от него собственного взгляда. И мыслей читать не надо, чтобы понимать: Ворожей жалеет о прошлом. Тяжко и глубоко. — Стах думал, что раз он его едва коснется, а тот в визг, так у него чё-то там поломалось и ничё тут уже не сделаешь… Он до тряски боялся негодования отца, хоть нас он не бил и не срамил. Боялся вновь оказаться на морозе. Ему всегда надо было впечатлить, да чтоб сразу. Больно Стаху было каждый раз, когда на него смотрели, как на пустое место. Всегда был на голову горячий. У него раньше грива лошадиная была, а как спустя почти десять лет его встретил… Стало быть, в такой кураж вошёл, что волосы у него сгорели к чертям собачьим. — Что, всё так плохо? — Да хер его знает, — Артемий отвернулся, припустил голову, аки нашкодивший пёс. Он отпустил голову Даниила, вместо массажа поддержав книгу, что начала ускользать у него из подмышки. — Не печалься, Артемий. Лучше радуйся, что твои таланты всё ещё приносят пользу, — дерзость взяла над ним вверх. Свободною рукой, он повернул голову Ворожея обратно. Подцепил за щеку и подбородок, от чего Бурах слегка зашипел. — У тебя пальцы как сосульки. — Раньше ты не жаловался. И не показывал на деле подобных навыков, к сожалению. — Жалеешь, что ли? — Жалею. Как я сказал, я подозревал тебя в краже медальона, — в подтверждение своих слов, он отпустил лицо Ворожея, и прошёлся пальцами по серебру. — И не только. Во всём сразу. Я не мог понять, сглупил ли я или ты с жертвой решил поиграться до последнего. Но ты рассказал мне столько всего что… Скажу кратко: глупо было бы дальше препираться. Чародей чувствовал, как высокое, глубокое по своей натуре чувство бурлило в нём. Может, это энергия этих мест наконец начинала разрывать его изнутри. Похоже было на то. Он уже видел, как его коллег, словно пузыри, надувала и рвала на куски мощь магического потока, который они не были более в силах контролировать. Причин для такого исхода было ровно три: не окончили заклинание, либо окончили, но не так как надо, либо в процессе оказалось, что магическое искусство — не их предназначение. Кровавый фейерверк был печальным, но довольно частым зрелищем в Академии Бан Ард. Избегали такой участи только те мальчики, что познали азы дисциплины, сосредотачивались на важных вещах, направляли всю концентрированную мощь в один конкретный сосуд. Все эти пункты можно прямо сейчас перечеркнуть. Даниил шмыгнул носом. Не от того, что плакал. Просто вновь ощутил железный привкус крови на губах. Устремленный на кровавый след взгляд Ворожея он вызывал в нём уютное, тёплое чувство. Хоть и до ужаса горькое. — Я тебе сейчас честно объясню. Всё объясню. Более того… Я покажу. Как близкому человеку. Ворожей не выразил желания слушать ни словом, ни кивком. Лишь на немного сделал шаг назад, почти незначительная разница в расстоянии. Они всё ещё могли шептать друг другу прочие истории, смеяться, лапать за лицо, да вот… Он всем своим естеством почувствовал этот шаг, хоть и от чувств его голова гудела и кружилась. Он уже не чувствовал той руки, что творила заклинание. На Даниила смотрели, как на покойника. Без злобы. Без жалости. Синие Горы возвышались над ним, и ждали его слов, чтобы после отпустить в долгий путь без шанса возвратиться. Если ошибки его не так страшны, так и будет. Если же он свернул на своём пути не туда — склонят его голову под смертельной лавиной. Вины за содеянное он не имел в привычке ощущать, ибо не во зло были его поступки совершены. Никогда не во зло. Пусть лишь только Синие Горы знают и видят одно: ни одну свою заслугу он не приукрасил. Ни одну оплошность не утаил. Чародей Даниил Данковский будет стоять гордо. До последнего вздоха.

Никогда не любил исповеди. Более того — я их ненавижу. Именно ими мучали больше всего каждого, кто попадал в лапы Охотников за Колудьми. Кучка оборванцев без жизненного потенциала возомнили себя силой чистой, что избавит эту землю от смрада, когда же им для этого стоило лишь повеситься на реданском флаге посреди оживлённой ярмарки. Меня спрашивали, почему я возомнил себя выше закона. Закона Богов, природы, людей. Ответил я немного. Потому как отвечать, пока шею сдавливает обруч, становится всё сложнее с каждым днём.

Они могли делать всё, что хотели, попутно расспрашивая о твоих самых больших грехах — отрывать ногти, во первых, ногти. Но это детская забава. Она не принесла ожидаемого результата. А вот щипцами обдергивать, как курицу, за исключением того, что вместо перьев тебе выдирают мясо с кожей. Окунать головой в воду, растягивать на дыбе, жечь кочергой… Перед каждой пыткой происходила тщательное подготовление: натереть инструмент до блеска, разжечь горн да пожарче. Проверить кандалы. Хорошо, если впивались в запястья. Обычные чугунные кандалы вызывают чувство беспомощности и тревоги перед будущим днём. Могут оставить шрамы на всю оставшуюся жизнь. Двимеритовые шрамов на теле не оставляют. Выкручивают наизнанку.

Лужи крови для пыточной — декор не нова. Изыску разве что мог придать желудочный сок, вышедший наружу вместе с кровищей и проклятиями. До ушей дойдет не крик мучений, но жестокий смех. Проклятия бессильны, коль не можешь колдовать. Слова пусты, в них не сокрыта сила. Только жалкое лаянье и скулёж, от которого самому хочется провалиться под землю, прямо к проотцам.

Желания — тоже своего рода магия. Вот моё — услышано как по щелчку пальца. Палач не был похож на золотую рыбку, поэтому лишил меня остальных двух. Не то, чтобы они у меня были. Просто когда на смотришь на искаженные животной злобой лица, жалеешь, что даже плюнуть никому в морду не имеешь права. Иначе голова покатится по мостовой раньше, чем на площади возведут костры. Смотришь каждому в глаза и видишь — они тебя не знают, но хотят твоей смерти. И понимаешь: их смерти тоже был бы рад. Их тела пошли бы на пользу цивилизации. Человеческий род воспрял бы из их мощей. Твоё, к большому сожалению, такой чести не удостоится. Едва угольки начнут тлеть, его выкинут за стены города, на жор одичавшим псам.

Нету в этой церемонии чего-то грандиозного. К людям спускались священники, читать проповеди и призывать сжигать богохульские книги только в те дни, когда умирал кто-то особенный. Не потому, что достиг вершин в своём искусстве, поделился с миром новыми знаниями или прославился подвигами в многочисленных войнах, на которые адептов магии так часто посылали в самое пекло. А потому, что насолил не тем людям. К примеру, тем, кто одет в красно-белую рясу. Но тут уже скорее подлил масла в огонь… Человек не костре будет гореть исключительнейший. Священники побрюзжат слюной на славу, и ею напоют толпу через свои пламенные речи.

Таково было непростительное преступление Даниила Данковского: Надругательство над мощами безымянного ведьмака, неупокоенного, умерщвленного чудовищным колдовством, ныне не знающим покоя и убивающего мирных граждан на улицах доброго города Новиград! Но не страшитесь, люди, не уподобляйтесь! Ибо придут нам во спасение те, что поклялись очистить мир от нечисти! Так и мы последуем их праведному примеру! Возрадуемся, ибо маг встретит свой справедливый конец! Его сердце не знает сострадания, так и мы не одарим его милостью и прощением! Его деяниям оправдания не сыскать, его душе не найти спасения, телу его ущербному не уцелеть от праведного света Вечного Огня!

Как ведут жертвенного быка на убой, так ведут чародеев на костер. За поводок, стальную цепь. Языки пламени жадно тянулись к плоти людской. Они были голодны. Ужасно голодны, голоднее всяких трупоедов и прочих ненасытных тварей. Едва меня подводят к костру, что ростом в целый жилой этаж, я почувствовал дуновение свободы. Свобода пахнет палёной плотью, жженой кожей и раскаленным пеплом. Они сняли двимеритовые оковы, дабы добро не пропадало. Двимерит — металл насколько эффективный, настолько и редкий… Жадность их сгубила.

Я не был согласен с выводом жрецов. Моя работа была прервана, я не достиг желаемой цели. Ведьмак, будучи уже неживым, бездумно зарезал кучу народу в бедном квартале города. Он завещал мне своё тело сразу после того, как его подрали чудища в каналах, куда я сам его и послал, хоть и не без удивления. Я не выставлял заказа. Избегал любой возможности светиться в обществе. Но я предложил оплатить его работу, как только убедился, что ведьмак оказался здесь по совершенно другой причине. Ибо посторонние звуки мне мешали, да ходить по колено в нечистотах не желал… Ведьмак, неприлично долго подумав, согласился. Он должен был встретить утопцев, гулей… Но встретил зубастое нечто, с длинными шипастыми щупальцами, и бьющееся громадным телом об коридор канализации. Ведьмак выполнил заказ. И вернулся в морг как по назначению. На пороге собственной смерти.

Я был способен исцелить его, но он отказался. Умирая, он пошутил, что я срубил куш. Чудовище мертво. А на столе у меня окажется уникальное в своём роде тело: «И овцы целы, и волки сыты. Чё смотришь? Понимаю, чем ты тут маешься. Медальон дрожать как сумасшедший у меня начал ещё задолго до того, как я подобрался к твоей норе. Вы, Чародеи, в своих изысканиях доходите до фанатизма не хуже жрецов.»

В доказательство своих слов он поведал, что знал, на что подписывался. Что никогда у таких людей, как я, не бывает простых просьб. Что будь там обычный топляк, я бы и сам с ним разобрался. Ведьмак харкал кровью на порванную кожаную куртку, но добавил, роясь в кармане: «В любом случае — вам письмо, многоуважаемый борец со смертью… Я не гонец, но заплатили мне будь здоров! Никогда в жизни я так не набивал брюхо. Трахался ночами напролёт! Ну, всего от пирога не отхватишь, можно и подавиться. Чтоб ты, Чародей, понимал: Я ни о чём не жалею. Только вот ещё что… Если ты так же добр, как и господин эльф, то вырой, пожалуйста для меня ямку. Грустно будет быть выкинутым в канаву, после таких славных деньков. Вырой ямку. Положи мой медальон на неё. Это так… Если у тебя не выйдет чудесным образом меня воскресить.»

Я, задыхаясь от погони, слышал, как громко звенит медальон у меня на шее. Едва спрячусь, тут же хватаюсь за него, чтобы не выдал обезумевшей храмовой страже. В ближайшие дни им придётся разбираться и с ходячим, свирепым мертвецом, так и с горой углей, якобы бывших не так давно людьми, ликующими и хлопающими в ладоши. Сливаюсь с окружающими меня деревянными стенами домой, пытаясь отдышаться. Магический всплеск энергии до сих пор будоражил моё тело. Оно дрожало. А медальон истерически дрожал вместе с ним. Если я вырвусь, то больше не вернусь обратно. Я возомнил себя неуловимым, и теперь с трудом складываю пальцы в заклинания, только если не превозмогая огромную боль.

Разослали розыскные листы с моим лицом, именем и фамилией. За голову Новиградского душегуба платят 100 оренов. Богатыми будут те, кто изловчится. Первую сдачу корчмарь отдал мне этим утром. Фальшивой монетой. Подавали сало и чёрный хлеб. Вечером, вторую — топором, которым он резал очень вкусных поросят.

Была допущена ошибка. Нужно быть настороже. Никому нельзя доверять.

Никому. Кроме…

История утихла, как видение. Изображения пыточных, канализаций, моргов и площади города, который никогда не видели его глаза — всё это было так реально! Так по настоящему! Сила, что бурлила в его жилах, извергалась огнём на тех, кто предвкушал его смерть. Тремор, что тряс его его тело в холодной пыточной, заставлял сердце съежиться. А погоня, за которой следовала верная смерть, окунула его в пучину страха, словно он снова оказался под обстрелом в окопе, вытаскивая раненного бойца. Но… Нет. Не было ни огня, ни боли, ни страха. Он уже не видел перед собой мощеных улиц, расчлененных на операционных столах тел. Ни разъяренной толпы, ни умирающего ведьмака. Только Даниила Данковского, пришедшего к нему из белены. И всё ещё тянущегося серебряными нитями к безымянной могиле. За Данковским выросло болото, немного леса, немного каменных руин. Растеклась омутистая река. Мир проснулся. Он, Артемий Бурах, проснулся. — Меня гнали, как гончие дичь, — слабо признался Даниил. — Ещё неделю назад я думал, что зря я это — не верую в фатализм. Судьбой было бы объяснить всё гораздо легче. На пути к «спасению» я столкнулся с человеком, который подобрался ко мне, когда я меньше всего этого ожидал. Лица его не увидел, но вот летящий кулак — сразу. Выбил из меня весь дух, вдарив по виску. Благо, дураком не остался. Силы у него было не меньше твоей, Артемий, а подбирался по-тихому, словно кот!.. Я ожидал найти здесь обещанное спасение. Чего именно, посуди сам… Карьеры, исследований. Жизни, положим. А нашёл тебя. Или ты меня, это как посмотреть. Магия из его рук светилась всё ярче и ярче. В его глазах Ворожея стало на одну фигуру больше. — Тогда всё и завертелось. То, что я нашёл у тебя дома и в этой местности: отсутствие медальона, спрятанные под пол секреты, дурное одеяние, чёртову монету, безымянную могилу, источающую из себя невообразимую мощь… Параллельно с попытками достать Знающего с того света я судорожно копил деньги на побег, потому что обычные телепорты не работали!.. Спроси, почему. — Почему? — Я решил, что ты из Охотников. Что ты убил Изииндрима. Подменил его. И меня ты решил добить, но не в лесу. Будто для начала решил позабавиться. — Это была не забава. — Не моя вина… — хрипло посмеялся Чародей. — Что тебя хватало на пятнадцать минут с хвостиком! За пятнадцать минут успеть можно достаточно. Зря Чародей кидал такую шпильку. Может, ему эта мудрость неведома, у него ведь всё происходило за считанные секунды по щелчку пальцев. Лишь жаловаться умел, что недодали, недоделали. Он наверняка привык, что с ним обращаются, как с принцем. Возможно, видел, как на серебряном блюдечке ему подносят крабов, устриц, икру. Видел, какие утонченные у лакеев руки, как ловко они преподносят гостям шедевры кулинарии. Ощущал, какая шёлковая у них кожа, как нежны юные, пухлые от крови губы. Как поддается его воле изнеженное тело, не видавшее ничего тяжелее ножниц, которыми они подстригали ногти. Дадут всё, о чем их попросит мастер магических искусств. Даже если в лягушку превратит, и так будут рады, улыбаться, чтоб щёки пухлые и алые дотянулись до широких ушей. Фантазия. Таких людей не бывает на свете. Есть разные, сухие, полные, гнилые, чопорные. Надоедливые, тупоголовые, властные, одичавшие. Ненавидящие, скорбящие, ищущие. Любящие, аж скулы сводит. Руки, как у куклы, выжигают путь в лучшее будущее. Лица, как у бандитов, отдают последнюю рубаху. Пытливые умы. Страдающие сердца. Горы, чьи слова эхо разбивают об дно бездны. Ночное небо, отражённое в поверхности пруда. Волшебство есть на свете, рождённое одной лишь плотью. Не чудо ли, ощущение выгнувшейся змеёй талии, поддавшейся грубым ладоням? Не дивный ли резкий вдох, лишивший слуха? А не прекрасно ли провести языком по ранкам, слизать над губой свежую кровь? Глотать горячее дыхание, кусаться, как дикий зверь? Закрыть глаза и понять, что они покамест живы. Назло смерти, в поражении голову опустившей где-то там, высоко-высоко в ветках деревьев. Никто не станет судить. Некогда! Пусть сначала догонит! А уже потом и до суда дойдет. За всё сделанное. За всё сказанное. Судья справедлив. Благосклонен к обоим сторонам конфликта. Он внезапно проснётся от долгого сна, в недоумении дёрнет острыми ушами. Понаблюдает, как те вновь скроются за кронами деревьев, крича проклятия. Явно, замешано сумасшествие. Покрутив прозрачным пальцем у виска, прошипит, старикашка: Вот Симон обхохочется. И уйдёт под землю. Как будто его и не было.