Кто подставил Станислава Рубина?

Лес видел много зверей. Лохматых, зубастых, мелких, огромных. А вот лысых, улыбающихся всеми ровными зубами, не больших, но и не маленьких, наблюдал редко. Такими являются люди — собранные, спокойные, кровожадные, ходящие на двух ногах. Но эти… разве ж это люди? Не лысые, но голые. Крови не жаждут, а та так и льнёт к коже. На четырех лапах заползали, в попытке смять зеленую траву, улечься на снятые шкуры. Солнце, проглянувшее через ветки, лучами ласкало их кожу. Оно постепенно уступало место звёздам и луне. Но тоже хотела ещё немного посмотреть на то, что же делают эти странные существа. Как никак борются. Вопреки всем законам природы, за глубоким укусом последовал не вопль, но стон. Сладострастный, совсем не имеющий места для стыда. Тело человеческое, изнеженное годами в удобных городских условиях, не слишком было приспособлено для того, чтобы лежать на одеждах посреди густого леса. Покраснели запястья, бёдра, лодыжки. Но не краснели они так яро, как-то было с суровыми щеками. Они ожили в ежечасье, давая понять: всё ещё здесь, всё ещё живой. Укус пустил по венам ему будто яд, наркотик. Как объяснить иначе его в миг обострившиеся чувства? Он никогда раньше не задумывался, как всё же прекрасно поют сороки по вечерам. — Куда это ты уставился? — На твои ослиные уши. У осла, как не парадоксально, клыки остры. А язык, как у пантеры, шершавый. Он проходился по укусу на плече, только царапая кожу. Та розовела, пухла от лишнего внимания. Ныла, просила ещё раз, чтобы прошлись по ней клыками. — Не ругайся, — шепнули в шею, точь в точь пантерой. — Я не… Ох, — спина под ловкой хваткой такая крепкая. Теперь, подверженная могучим силам, ровная, гибкая. Мышцы двигались, как барханы зерриканские. Горячи, аж жгло ладони. Если б он только мог подмять их одним пальцем. Подмять под себя, заставить выгнуться и направить эту силу так, как вздумается. Такое величие… — Я не ругаюсь. — Угу-м… Как это? Зачем же было тогда меня называть ослом? — Без перчинки в плотских утехах далеко не уедешь, — он улыбнулся от мысли шальной. Будто учил юнца тому, как правильно вести себя во время секса. Это походило на правду. — Ну давай тогда ты меня как-то назови. Ну же, Артемий… — Ладно, козёл со справочником. Вот, — Артемий гаркнул со смеху, услышав резких вздох у себя над головой. Он поднял голову, вытянул шею. Возвышался над ним, спрятав умную головешку в собственной тени и меж крепких рук. За них тут же схватились, проводя пальцами по выступающим синим венам. — Какой это тебе справочник, невежа! Это гримуар! — Ах, «невежа»! — его губы стали отмечать каждую родинку на чудаковатом лице. Только чудак готов отстаивать, как правильно должна называться та или иная книга заклинаний. Будто более нет ничего важного в жизни. Разве пунктуальность важнее смеха, который рождается от быстрых поцелуев, разбросанных то тут, то там, не дающих сказать ни слова в своё оправдание? Он будет целовать до последнего, пока Чародей под ним совсем не охрипнет. От смеха ли, или чего еще… О, как он смеялся. Ну мёд на душу, право слово. Вот посмотришь на него, и разве скажешь, что он способен смеяться ярче солнца? Душа у Ворожея пела, да вот вырваться из груди не могла, заперта в костяной клетке, бедняжка. Может так и иссохнуть, расстроиться. Нельзя такого допустить. Артемий отлип от покрытого жаркими поцелуями лица лишь только за тем, чтобы покрыть ими остальное тело. Он спускался, медленно, не спеша. Не хотел спугнуть такую ладную добычу. Нужно растянуть момент до последнего, показать, что может. И не только с хвостиком! А это тело… целая история. Разразились на коже этой многие годы, добрые и недобрые. Он целует, мнёт губами кожу там, где она была мягка и нежна. Оставлял свои следы, поводы для очередного рассказа, краткого, но жаркого. Упираясь кончиком носа, вдыхал запах, терпкий и резкий. Первое свое завоевание он отметил на мочке уха, как раз потянув, чтоб опухла и горела, заставляя Чародея прижать ухо к плечу. Он прикрыл глаз, там, где огнём горела покусанная, мокрая мочка. Ожидал, что же Ворожей намерен сделать с ним. Пристально наблюдал за каждым его действием. За каждым мокрым поцелуем. На груди, там, где остались мелкие рваные пятная, почти незаметные. От крючков. На исхудавшем боку, потерявшему жирок в отсутствии жирненькой утятины на ужин. Чтоб он, Даниил, знал раньше, как поцелуи заставляют кости дрожать, так он бы и не удивлялся сильно. Сам бы чаще такие чары в обиходе использовал, настолько эффективны. От поцелуя рёбра его дёрнулись аж сами по себе — как и голос, что был подконтролен уже совсем не ему. Узнает ли он шрамы, что прочувствовал в видениях на собственной шкуре? Поймёт ли, что не так уж Даниил и безупречен? Будь у них больше времени, он бы не заставил его смотреть на глубокий шрам на бедре. Глубокий от того, что мясо не отрастает обратно, как ты не чуди с целительной магией. Как он говорил, целительная магия — всё равно, что десяток лучших хирургов. Нельзя починить того, чего нет. Он притронулся губами к шраму на животе. Прикрыв глаза в благоговении, как целовал бы святыню. Тому, что остался от размашистого удара раскалённой кочергой. От касаний бережных Даниил втянул дрогнувший живот. Не потому, что боялся вреда от рук Ворожея. Не потому, что стыдился следов своей борьбы. Совсем не потому. Артемий вернулся к груди. Приобнял за талию, подтянул к груди, колени согнул, не жалея. И спустился вновь к животу. Потому поднялся вновь. Чтобы еще раз спуститься губами по следам небольшой, но грандиозной истории. Даниил выдохнул, зарываясь пальцами ему в волосы. Он так и не понял, какой те были структуры. Не шёлковые, нет. Но мягкие, за пальцы цеплялись и путались. Вроде не кудрявые, но недостаточно длинные, чтобы с точностью сказать, лоснящиеся ли. Сам в первые же ночи обследовал чужое тело, так и настал его черед находиться под обследованием. Только вот это совершенно не походила на анализ. Подняли голову, обратив внимание на его вмешательство. Просчитали большим пальцем позвонки… — Я их не помню. Очень жаль. — Жаль? Тебе жаль? — Шрамы много говорят о человеке. Воин никогда их не скроет. Это повод для гордости. — Где ты увидел воина, Артемий? — Вот, здесь, — он похлопал его ласково по бедру. Погладил, приласкал. Узоры непонятные вырисовывал. — Прямо в моих руках. — Ты бредишь. Надо было иллюзию на тебя накладывать послабее, поверхностную… — А ещё воин никогда не сбреет бравую копну волос с груди, — в подтверждение своих слов, Артемий задорно дёрнул пальчиком тёмные волоски. Поближе к набухшему соску. Вскрикнул Чародей да за грудь схватился, а Артемию до хрипа задорно. — Их я тоже не помню. Чтоб я знал, то что мази и волосы на теле маскируют! Как ты находил на них время? — Я, в отличии от своих коллег, обрастать тяжелыми морщинами и пигментными пятнами не намерен. Нужно соответствовать. Даже в бегах. — Да брось ты. Со мной ты можешь быть каким угодно. Хоть волосатым, морщинистым троллем. С тебя не убудет. — Ну-ну… А ты лысый! Как младенец! — замахал руками Чародей, заблаговременно присев. Не дай боги начнёт вновь своё световое шоу. Артемий с места своего не сдвинулся, мордой уткнулся в живот, совсем не понимая, как нелепо его поза выглядела со стороны. — Тебе двадцать с хером лет, и ни единого намёка на щетину! — Э-э-э! Ты чё… Ты чё! — обиженно взвыл Ворожей прямо во впалый пупок — Я комплименты, а он гадости! — С фактами не спорят! — Щас я дам тебе факт…! Вот это уже больше было похоже на людей. Они всё ещё цеплялись друг за друга, ползая на четвереньках, но это прогресс от животных низов до возвышенности людской, где убивают не от голода, а лишь по свирепой злобе. Но, опять, что-то было не так. Вздыхали, но не выли от боли. Их голос раздавался на всю округу, но страдания, а радости. Они хватались за волосы, но не рвали их с корнем. Шлепали по коже, и на ней едва ли оставался хоть какой-то след! Нежно, слишком нежно. Так не дерутся, не доказывают правоту. Кровь пошла, и то только из укуса, который нанесли лишь из большого удовольствия. Артемий заметил, как тот кровоточит, едва его повалили на спину, уже далеко от оставленной одёжки. Та хоть как-то смягчала падение. Но и цветочная лужайка тоже сойдет… Не ядовиты, слава богам. Было бы неловко начать задыхаться и пускать сопли еще даже до того, как притронулся к заветным ягодицам. Цветы были бело-красными. Красивые, маленькие цветочки, чьи лепестки поднялись в воздух, когда его голова упала на траву. Один лепесток упал ему на кончик носа. Он поспешно сдул его, и тот, словно завеса, приоткрыл ему вид роскошный. Тяжесть чужого веса на бёдрах с лихвой компенсировал подскочивший адреналин. Из-за которого кровь текла по венам со скоростью всадников бурь, а то и вовсе со скоростью света. Иначе он бы не почувствовал, что начинает в острую ягодицу неудобно упираться… Чародей вытянул шею, как у лебедя, и глянул назад, приподняв брови. Улыбка, мелкая, но довольная, нарисовала ямочки у его щёк. Он взмахнул рукой. Тонкая, оранжевого оттенка, аура покрывала его ладонь. Ворожей застонал, одновременно и от удовольствия, и от резкой боли. — Без чар! — М-м… — промычал Данковский, не убежденный резкой просьбой. Но аура с его ладони пропала так же быстро, как и образовалась. Он повернулся обратно к Ворожею. Положил ладони ему на широко вздымаемую грудь. Всё ещё в перчатках. Всем телом нагнулся, ласково проговаривая, слово глупцу: — Но это же так скучно. — Хочешь веселья? Поди и насадися на Охотничий меч. А я постою в сторонке, за тебя посмеюсь. Задорный пыл Даниила резко поубавился. Улыбка медленно сползла с лица, а руки, до того отмерявшие сердцебиение, вдруг стали так безучастны… Горячее дыхание, прямиком из аккуратных губ, вдруг перестало касаться щеки, и тогда Артемий понял, что надавил на больную мозоль. Другой, поумнее, может сообразил бы быстрее. Но он такой, какой есть. Хорошо, что силой не обижен. Потому как, если б не схватил Данковского за запястье и не прижал к сердцу обратно, тот мог бы и порешать, что их рандеву здесь и окончится… Эти глаза могли испепелить его на месте. Ничего. Осилим. Ведь извинения, не высказанные вслух, но рожденные лишь умоляющим взглядом, делали чудеса. В тлеющий пепел его решили не превращать, огоньку не хватило. Это большая милость. Большое счастье. Артемий большим пальцем гладил перчатку до той самой минуты, пока Даниил вновь не забрался ему на бёдра. Он пытался улыбаться, но всё, что у него выходило — это неловкий оскал. Даниил не был впечатлен. Ворожей напортачил, очевидно. Но что он мог такого сделать, чтобы загладить свою вину? Нарвать цветочков? Так вот, их тут целое море вокруг, рви не хочу! Спеть серенаду, воспеть его достоинства? У него язык в морской узел заплетется ещё до того, как он выговорит половину его достижений. Выстроить образ сильного и непобедимого, чтобы Чародея ноги от желания перестали держать? С образами у него всегда плохо выходило. Надо было к Бессмертнику в актеры записываться. На пробы мясника. Чёрная кожа, которую он так уверенно затирал пальцем, начинала ему надоедать. Помимо этого, он хотел озвучить вопрос, но право задавать не имел. Ему никто не запрещал, не зашивал рот, не сковывал заклинанием. Но он чувствовал, что если откроет его, то ляпнет такую несуразицу, о которой будет долго жалеть. Его попытки зацепить перчатку пальцем были замешаны. Чародей склонил пониже голову, некрасиво выгнул шею, словно это причиняло ему боль. Может, у него тоже был небольшой горб, от того, что книжек бесчинное количество читал? Сколько же скрывало это тело… Увидь он все эти недостатки сразу, без чародейской мази, иначе бы посмотрел на спасенного им магика, к которому ненароком стал питать доверие? Он так хотел, чтобы ему доверяли. Чтобы был хоть кто-то, кто помог бы начать обряд. Секс — лишь начало цепочки отчаянных мер. Он мог бы исполнить для него услугу. Мог бы наварить всё, что захочется. Мог бы убить? Раньше — нет… А сейчас? Убил бы за него, напади на них недобиток из Охотников или же бандит обыкновенный? Да. Он бы убил. Голыми руками. Но не смерти его руки сейчас желали. Наоборот, они воспевали хвалу. Молили. Цеплялись за чёрную кожу, что скрывала длинные пальцы, будто те были интимнее любой другой части тела Чародея. Якобы было в них что-то чужое, скрывался истинный срам. Но это они — чужие. Лишь элемент одежды. Не вторая кожа. Артемий смотрел Даниилу в глаза, ненавязчиво подгибая кожу. Подцеплял ногтём, якобы игрался. Но просил он о другом, не об игре. Даниил видел его просьбу, читал её прекрасно. Да вот ответить на неё затруднялся. — Даня… — «Даня»? — Угу, — кивнул Артемий, считающий, что не сказал ничего дурного. — Вспомни, что я тебе сказал. — Что я морщинистый, волосатый тролль? — Да… Нет!!! — замотал головой по цветам он тут же. Бедняжки сразу смялись. — Другое! — То была ложь. Сладкая, но ложь. — Сам решу, врал я тебе или нет, — Ворожей ожесточился, сжав пальцы на перчатке. Под ней гулко забилось сердце. — И… твоё решение? — Я не врал. Будь со мной каким угодно, — он вновь расслабился, разглядывая руки Чародея. Уже вместе их соединил, и мысленно пересчитал костяшки гладкими касаниями. — Может, моя иллюзия не виновата… Ты сам по себе с головой не дружишь. — Зато с сердцем мы отличные друзья. Чувствуешь, как горячо бьётся? — …Нет, Артемий. Вот именно, что не чувствую. Не запрещал Чародей Артемию того, что он собирался сделать. Как услышал его слова, так сразу перестал шутить, льстить. Снова лишенный дара речи, он в последней просьбе выгнул брови. Как просит собака о ласке хозяина, так и он, просит о том, чтобы Чародей отринул предрассудки. Дрожь в его выдохе, частичка души наружу вылетела и разбилась об реальность. Он поднял руки, показал Ворожею ладони. И тогда тот целеустремленно взялся за одну из них — за правую. Чародей следил, как аккуратно пальцы Ворожея берутся за указательный палец, стягивают чёрную кожу. Так медленно, что напоминало пытку. Страшную пытку. Даниил не любил бояться. Страх — чувство унизительное. Так он меньше походил на непобедимого беглеца. И больше — на человечка, подверженного всем людским слабостям. Ужасу, слабости, болезням… Иногда и смерти. Смерти нет. Не сегодня. Но её длань — она растянулась далеко. Даниил Данковский держался с ней за руки чаще, чем обнимал родную мать. Такая связь имела свои последствия. Воздух комком встал у Ворожея в горле. Одна чёрная перчатка лежала на земле. Вторая осталась, руки до нее ещё не дошли. Всеми пальцами своих рук он схватился за ладонь, будто желая спасти. Да не знал он только таких снадобий, что могли помочь обычной человеческой руке обрести здоровый оттенок замест синюшно черного. Не имел способностей, которые могли вырастить мясо поверх голой кости мизинца. Кожа сморщилась, как у мертвеца, складывалась в гармошку меж пальцев, а только их раздвинь — будет почти что утиные перепонки. Артемий, первое, что сообразил сделать — разгладить её, да хрен че вышло. Она была сухой и каменной, а если надавить, так она тут же трескалась. Ежели трескалась, он с волнением поднимал глаза на Данковского. И видел полное отсутствие чувств на лице. Хоть все пальцы переломай и кожу чёрную сдери — не будет никакой разницы. За его спиной начали загораться первые звезды. Наконец, Ворожей глотнул воздуху. Оказывается, всё это время он не смел дышать. Больше он не отворачивался от Данковского. Смотрел на него, хотел услышать, что он скажет. Но он молчал. Лишь позволил Артемию стянуть вторую перчатку и положить рядом на зелёную траву. Вторая рука не выглядела лучше. А в каком-то роде и хуже. Доходило даже до абсурдного: она была чуть меньше своей близняшки. Иссохшая, как у мумии. Выглядело так, будто эта рука была не из плоти и крови, а из дерева, что при неудачных обстоятельствах обгорело до уровня заостренного кайла. Ведь на этой страшенной ручище пальцы оказались куда острее. Оказывается, у Чародея всё это время были когти. Ворожей сделал то, что считал правильным. Подтянул аккуратно изуродованные ладони к своему лицу. Прижал к щекам своим, погладил костяшки вновь, которые, как оказывается, ничего не чувствовали. Признался ему Чародей, словно это страшенная тайна была. Не для Ворожея. Он всё и так уже понял. Ему оставалось только увидеть. Ведь, как можно поцеловать то, чего не видишь?.. — Caen me a'baethe. Дрожащий, почти рыдающий, шёпот. Конечно, Даниил не сошёл бы до слёз. Не так легко пробить его толстую шкуру. Всё равно, за старания полагается некая награда. Наверняка на вкус ручки были так себе. Он возжелал дать Артемию ощущения более стоящие. Более нежные, приятные. Сладкие, как реки молока и мёда. Продолжая держать покрасневшую от бурных эмоций голову, своими пораженными пальцами Даниил стал ласкать острые уши. Они горели, и так горестно было, что те не ощущали жара. Стон, слишком скромный для такой персоны, вырвался из пухлых губ. И, не успев окончиться, затонул в глубоком поцелуе. Они оба закрыли глаза. Поцелуй был неидеальный. У многих бы вызвал отторжение. Стук зубами, переплетенные языки. Но чем сильнее они плелись, что языками, что конечностями, тем сильнее Данковскому хотелось стонать во всю силу. Ворожей коснулся кончиком языка его нёба, отметил им два ряда ровных зубов. Даниил держал его голову так крепко, что мог почти сорвать её с плеч, слыша только хруст позвонков. Ворожей силы своей не стеснялся. До боли сжал острую ягодицу, в которую с желанием упирался. Вот стон из Данковского наконец и вырвался. Это послужило для Ворожея знаком — пора величавого укладывать подле себя. А то ведь разгорячится, и жар уйдет в никуда, а может вместо этого тело близ него хорошенечко согреть… Он схватил Данковского за талию, и, улыбаясь его удивленному вдоху, переложил со своих бёдер на ковёр из луговых цветов. Для этого им пришлось разорвать поцелуй. Ужасная утрата. Даниил тоже так думал. Едва ему в спину уперлась горячая грудь, он понял, о чём говорил Ворожей. Сердце горячо билось об рёбра, просилось на волю. Его собственное сподобилось такому дурному примеру. Именно сердце, не мозг, приказали ему выгнуться, протянуть обратно к русому затылку руку и хорошенько сжать копну волос. Для того, чтобы снова поцеловать. — Да-аня!.. — У-у, ты всё не уймёшься. Не называй меня так. Они ворковали, щипая и бодаясь. Ворожей положил подбородок Чародею на плечо. А тот, в ответ, удобно уложил ногу у того не бедре. Уж очень кстати крепко за живот его подхватывали чуткие руки. — Ну тебе же нравится. Признай. — Я ни в чём не признался даже под пытками. — Под пытками — нет, — улыбаясь подленько, Артемий поцеловал вороную голову за ухом. Не убирая рта, выдохнул: — А под ласками? — Для этого тебе надо продемонстрировать настоящее мастерство. — Ты мне тут что, экзамен решил устроить? — Не так страшен чёрт, как его малюют, — дабы усложнить партнёру задачу, он двинул бёдрами, упираясь в тёплых пах. За ухом у него жалко охнули: — Зато итоговый результат и награда за труды стоят любых усилий. — Прелестно, чёрт побери, — от досады у Ворожея закатались глаза и скривился рот. — А как всё начиналось… — Продолжится не хуже. Я это гарантирую, — чёрным пальцем Данковский обрисовал линию ключицы Ворожея, слабо прикусывая себя за нижнюю губу. — Ну же, солдат! Добейся моего признания. Послушавшись приказа, солдат покорно склонил голову. Его первым тактическим маневром стало обезоруживание оппонента: один смачный хлопок по бледной заднице, и на ней уже зрел алый след. Маневр не остался незамеченным, к сожалению. Обезображенные пальцы с болью сжали в тисках волосы у него на затылке и потянули, от чего солдат болезненно захрипел и запрокинул голову. Солдат не солдат, если не может вырваться из вражеского плена. В дезертирстве его не обвинят, но вот сверкнут в подкрадывающейся темноте глазами от чувства собственного превосходства — нет, так не пойдет. У него есть цель, и он намерен её добиться. Рука чародейская была откинута с силой прочь, — благодаря маленькой щекотке по рёбрам. Вот ослабили плен, можно и вырываться. Пока Данковский не успел его схватить снова, он юркнул ниже, быстро и ловко. Данковский бы для похвалы снова сравнил его телодвижения с кошачьими, но что-то ему перехотелось, когда он представил, как странно звучали бы его слова… Он, как какой-то одержимый лишь одной мыслью: лежать в цветах, под чуткими ворожейскими касаниями. Нет, лучше он помолчит. Не будет давать фору. Даниил снова лёг на спину, сложив руки за головой. Он смотрел, как на небе заново рождались звезды, соединяясь в пути созвездий. Ах, как раньше он часто смотрел на небо, где бы он ни был. Из замка Бан Ард, из повозки на пути в Оксенфуртский университет и обратно, и уже из комнаты в студенческом общежитии, считывал созвездия по своим узнаваемым фигурам. Даже будучи под прикрытием в Новиграде, он выглядывал из морга, чтобы подышать свежим воздухом. И посмотреть на звёзды. В любой точке света он замечал на ночном небе самое яркое скопление из всех: Семь Коз. Даже сейчас козы братались над их головами. Он бы и дальше смотрел за тем, как после них появляются остальные, менее примечательные рисунки со звёздных карт, рисовал бы у себя в уме карту. Но его отвлекло чувство, что было ярче даже путеводной звезды. И куда более приземленное. Похоже, что Ворожей был лишён чувства брезгливости. Ибо ни он, ни Чародей так и не привели себя в порядок, с той самой злополучной ночи. Это не помешало ему пройтись языком по складкам кожи, уткнувшись носом в густые заросли чёрных волос. Даниил всё ещё не собирался смотреть на виновника, но, Боги… У него не было ни стыда, ни совести. Работал, как умел. От всего сердца. Они провели вместе неделю на такой себе, но всё же кровати, и их попытки никогда не оканчивались успехом, не воспаляли тело и души. Кто то из них просто заканчивал раньше, без предварительных ласк. Либо вовсе терял настрой, потому что сделано было что-то подозрительное, сказано было слишком много лишнего. Сейчас Ворожей будто пытался загладить вину за все те попытки. Задействовав обе руки на два фронта. У него… неплохо получалось. Первый удар по достоинству Чародея пришёлся, когда юркий язык слегка завернул кожу, а после смочил жадные губы. Мокрые от горячей слюны, те смяли алую головку. И Чародей, охнув, обнаружил, что у самого изо рта вышел слабый, горячий пар. Ночи в этом лесу, оказывается, холодные… А он и не заметил. Некогда ему было. Ведь как тут уследить, если и ртом, и пальцами ублажают? Не постеснялся, опять же. Он воспринял его вызов всерьёз и выполнял со всей ответственностью. Думается Чародею вот что — с такой самоотверженностью, готовностью показать свои умения в деле, он, как бы это не было смешно, мазал будущим головорезам пятки в доме Лары. Вороний глаз подмечал многое, куда больше человеческого. И тогда он видел: заботу, льющую через край закупоренной души. Да, он раньше обвинил Ворожея в том, что тот своей фальшивой монетой мог накликать на подругу беду. Даже не поинтересовавшись, как он узнал и о подруге, и о монете, в первую очередь взбесился. Он не собирался падать ниц перед Чародеем. Всё меняется. Стенки горла мягко, медленно и слегка нервно давили ему на выступающие вены. Стоном вновь сотворив в воздухе еще одно горячее облачко, Даниил тем самым решил: когда выделится час, он расскажет Артемию, на что же ему нужны те чудные вороньи перья и чего он с помощью них добился. Иначе говоря… обмолвится как-нибудь потом. — Знаешь, всё нами пережитое навело меня на мысль… «Crescite et multiplinicamini, сказано было им»… Ты, Артемий, не первый полуэльф на свете и не последний. Но единственный в своём роде. За всю историю Континент не знал Знающего, способного породить на свет потомство, — он почувствовал, как Артемий остановился. Более того, освободил свой рот и недовольно прохрипел. Тонкая нить слюны потянулась, и ту он оборвал, когда упёрся локтями в землю, чтобы хорошенько рассмотреть, что там надумал себе Чародей. — В юности ты не понимал, откуда у… Исиидора, были деньги на твоё обучение. Лучше бы задался вопросом, почему их вообще у него принимали. Если тебя самого гоняли по углам, то подумай… Он возложил ногу Артемию на плечо, стопой массируя лопатки. Чтоб не попробовал его заткнуть или задать глупый вопрос. Ему есть ещё что сказать. Артемий молчал. Пока что. — Исиидор… — Исидор. — Ты вроде бы делом был занят? — Был. Только слушать речи об отце во время секса… Жуть дикая. — Аха-ха-ха, — Даниил понимал его фрустрацию. От того смеялся. Не потому, что Артемий был смешон, нет. Наоборот, в нём говорило зерно трезвости. В отличии от Данковского, которого потянуло на своеобразные откровения. — Я лишь хочу, чтобы ты знал одну вещь. Исидор оберегал тебя как зеницу ока, не дав миру узнать о твоём существовании. Поэтому я не знал о том, что на обучение моей родной кафедры поступил какой-то Артемий-полуэльф под именем и фамилией великого Знающего. И правильно, в общем-то, делал. В университете ты бы стал подопытным кроликом, едва зайдя за ворота. — «Какой-то». — Что же до денег — до чего был жаден ректор Деккерман университета больше монеты, так это до сакральных тайн, дабы наполнить ими их обширную библиотеку. Проработав с Деккерманом за несколько лет до обострившихся гонений, твой отец понимал это лучше всех. — К чему всё это? Что ты хотел всем этим сказать? — Ты удивительное создание, Артемий. Сотканный из любви и воспитанный ею в строгости. Ты полон ею. Это большая редкость в нашем мире, сумасшедшее везение, — вдруг его голос стал едва слышен. — Тут остаётся только завидовать. Я ведь сам краешком, но ощутил влияние этой любви. Когда мы вместе, прямо из Оксенфурта до самого Бан Арда, составляли звёздные карты Редании. Прости меня, Артемий… Не знаю, что на меня нашло. Едва я засмотрюсь на звёздное небо, оно заставляет меня окунаться в самые давние, режущие воспоминания. — В таком случае, смотри на меня. Теперь Данковский следовал приказу. Учтиво и скоропостижно. Он, выдыхая, даже не успел привстать. Артемий Бурах сам над ним возвысился. Сомкнул меж чародейских ног кулак, и, для профилактики, как бы не спеша провёл вверх-вниз. Да так тесно сжал, что жар опалял ему ладонь. Даниил охнул, чувствуя, как пульсирующие вены бились об морщинистую ладонь. Как мокротой покрылись эти пальцы, смазывая ствол. — Если всё, что ты говорил — правда… — клятву принося, он уперся лбом в лоб Чародею. Глаза закрыл, из веры, что и тот ему доверится. Нутром чувствовал, что доверился. Сам очи прикрыл, слушая внимательно. Тут он и продолжил, лаская, выбивая судорожные вздохи: — Я буду рисовать с тобой карты вместо отца. Научи. Не скрою от тебя ничего. Лишь сам будь честен. Не исчезну. Но и ты — не сгорай у меня на глазах. Я сам готов подарить тебе эту любовь. Только прими… Никогда в своей жизни он ещё никого, ни о чём не молил. Он Ворожей. Все его покорные слова, молитвы и просьбы — к ворожбе должны быть обращены, к богам неизведанным, ни Лебеде, ни Креве, но к тем, кто древнее их, кто основы этого мира возложил в фундаменте и держит в хрупком равновесии. Странно слышать, да ворожбой серьезной он хоть раз занялся в своей жизни? Нет… Был ли он великим воякой или знаменитым фельдшером, отличившимся в бою и у операционного стола? Нет… Но Данковский говорил о том, как он важен, как его оберегали и как дорожат. Ох, лишь бы он только мог отплатить за эту доброту. Отцу не отплатил. Не сумел. Не успел. Но у него есть второй шанс — прямо здесь, вдыхающий его слова. Лишь бы только не обнаружить, что это всё дурной сон, навеянное видение, злая шутка. Разгорячившееся тело в его хватке ощущалось вполне реальным. И клятва, заключенная в поцелуе, в объятии крепком, была тверда. Блистала, как бриллиант. Даниил ответил на его просьбу, сжав шею обоими руками, скрестив их за плечами. Он принял его скромное подношение. Всего-то одна человеческая душа… Наверняка он вертел ими на досуге, как жонглёр шарами. Если так и было, то Артемий с радостью послушает эту историю. И вообще, любые другие. Он упьётся его голосом. Чтобы потом попросить добавки. Или, дабы не упрашивать, сам станет побудит его раскрыть припухший от поцелуев рот. — …Что? Громче, маг, не слышу. — Артемий! Ну совсем не стараешься! — Ой, я стараюсь. Только никто не ценит стараний таланта. — Что мне, стонать во всю глотку от одного лишь пальца? — А сколько ты хочешь? — Неважно. С такими выкрутасами мы далеко не уедем… — Даня, ну ты чё… — Тш-ш! Ранее Артемий запретил Данковскому использовать магию во время плотской утехи. Но тот, похоже, его не послушал и чхать хотел на запреты. Кто бы мог подумать! Первая крупица ауры возникла, как не странно, на кости мизинца, а после расползлась по всей руке. Он уже готовился к тому, что магия сама заставит его палец правильно шевелиться, биться об удивительную точку, — комок нервов — о котором сам Артемий узнал на курсах по анатомии внутренностей человека. Поначалу, он не придал ей особенной роли, но после, на протяжении недели выслушивая шутки сокурсников, понял, насколько эта частица в таком большом организме важна в жизни каждого здорового мужчины. Прошло две секунды, пять, десять. Он до сих пор не ощутил на себе влияние чужой воли. И палец его как торчал колом в прямой кишке, так и продолжал торчать, ожидая, когда маг возьмет над ситуацией вверх. И тут, внезапно, что-то хлопнуло рядом с ними — из воздуха в руку чародею упал небольшой бутыль. Сначала в его глазах читалась победа, а после — чувство позорного поражения. — Ага!.. А, тьфу… — Масло? — Угу. Миндальное, — он подкинул бутыль в руке, с детским интересом наблюдая за маслом, перекатывающимся волнами по стеклу. — Кто-то сегодня останется без заправки к салату. — И ты всё это время мог взять да наколдовать его из воздуха?! Ну ты дурак, Даня! — Я не наколдовал. Это было бы иллюзией, которая не принесла бы никакой практической пользы. А ещё иллюзия — затратное, многоступенчатое заклинание в любом своём проявлении. Сейчас я просто призвал бутыль с чьего-то обеденного стола. Вообще мысли мои стремились к лубриканту на масляной основе, если тебе интересны такие тонкости… Но и тут атмосфера этих земель сыграла со мной злую шутку. И, ко всему прочему, позволь узнать: это в каком, простите, месте я дурак? — Ты присвоил отцовские секреты, сам сказал мне давеча. Значит, это ты Ларе отдал Белый Мёд для микстуры. — Получается, так. И что? — Змей… Изворачиваешься, — он бы потыкал пальцем с укором в Чародея. Если бы одной рукой он не опирался об землю, а другой не ковырялся во внутренностей. Образно говоря. — Не продай ты ей Белый мёд, а обычное масло, я бы не набил Филину морду. Думал, что он не ценит право сакрального. А всё вот как оказалось! — Кто этот Филин? — Так… Предводитель воров и подлецов. Это он пригрел Брагу и всю его шайку после того, как тот заявился к нам в деревню. — Значит, ты набил ему морду за дело, — как бы нахваливая, Данковский прижался виском к его шее. Лёжа спиной к груди Ворожея, эта ласка выходила для него не слишком удобной. Но что поделаешь. — Скажи ты мне это раньше, мы бы избежали ссоры в доме. — Не избежали бы. Не Браге же я нос сломал, а так, безучастному мужику. А ты… Ты ведь подозревал меня в убийстве своего товарища, то бишь, моего отца… и покушении на твою жизнь. Не упустил шанса потрясти своими «знаниями» о положении дел, как членом перед лицом. Которые ты надыбал всеми возможными, и, я уверен, невозможными способами. Молчание, тихое, и давящее. Ощущение такое было, что небо сейчас придавит их к земле. Артемий уткнулся губами в вороную макушку. Грязные, слипшееся волосы. И всё же, если игнорировать аромат застоявгося пота, пахли они чарующе: пеплом и рябиной. Немного отдавали кофейными зёрнами, чей запах вот-вот выветрится. — Почему ты выпустил меня из клетки тогда? Из этого… Этой… хватки Кадфана. Почему не убил на месте? — Ты говорил странные вещи. Подозревал меня в шпионаже на Нильфгаард, спрашивал, как меня зовут… — Даниил уже давно расслабил руку, в которой держал бутыль. Она спокойно лежала среди цветов, почти готовая пустить её в недолгое катание по кочкам. — Не столько сами слова меня убедили, всё это могла быть пыль в глаза. Но вместе с твоей по-детски наивной верой в них, они заставляли… задуматься. Любой Охотник обладает подобной верой. Любой. Но даже попытавшись принудить жертву к половому акту до казни, они знают имя того, кого пытают. Без этого нет никакого удовольствия. Ты… знал меня неделю. Не навредил. Даже не понимая в полной мере, кто я такой. Хорошо же я тебе отплатил… — О да. Никогда в жизни я ещё не щупал такого совестливого, смазливого кудесника. С осиной талией. — Сам ты осина. Когда Артемий чмокнул его в губы, Даниил понадеялся, что они наконец продолжат, и это неловкое ощущение пальца в заднице пропадет. Артемий, кажется, не имея талант к магии, всё же прочёл его мысли. Ибо руку меж ног убрал, а после, резко потянувшись, забрал бутыль масла у Чародея. Он отодвинулся, присел на коленях. Не стесняясь своей гордости. Даниил глянул себе за плечо, и в одно и то же время почувствовал прилив ужасной фантомной боли и невообразимого блаженства. Месяцы в бегах не шли на пользу его личной жизни. Вот ему урок — всегда находи время для зарядки. Артемий, тем временем, осматривал бутыль, щурясь в темноте. Даниил выдохнул. Прямо себе на ладонь. Из кошмарной, мертвенной руки, вылетел блуждающий огонёк. Артемий заметил его тут же, и улыбнулся в благодарности. Он встал, забрав с собой и бутыль, и огонёк. Лишь по огоньку Чародей мог отследить, куда направлялся Ворожей и отчего он вдруг начал рыскать впотьмах. Он потянулся, решил расслабиться. Или, наоборот, согреться. Потому как ночь в лесу и душевные разговоры совсем не согревали тело. А он сам был склонен к обморожению. Не успел Даниил Артемия позвать, как тот вернулся обратно, не потеряв по пути бутылёк и огонёк. На глаз Даниила показалось, что масло стало более густым. Артемий двигал рукой, и масло навязчиво липло к стеклу, а сползала с большим нехотением. — Что ты с ним сделал? — Добавил камеди. Наткнулся на первую больную буку, так и добыл. Сразу к тебе. — А камедь… служит своеобразным загустителем. Если нагреть… — То получится добротная смазка. — Ну как добротная. Относительно, — буркнул Данковский ради того, чтобы побурчать. Но забрал бутыль у Ворожея, едва тот присел на одно колено. С силой сжав кулак, он, с не меньшим напряжением, раскрыл на своей ладони яркий огонь. Настолько горячий, что от кончиков пальцев пошли слабые полосы дыма. Он держал бутыль над огнём, слабо мешал содержимое. Повернулся к Ворожею, хваля: — Похоже, годы твоего обучения были не полностью бесполезны. Что скажешь? — Я узнал эту мудрость еще задолго до Оксенфурта. — О… Как это случилось? — А как это ещё должно было случиться? Приезжали торговцы, а им колёса у телег сладить после долгой дороги надобно было. Вот я и слаживал. Получал за это сладости всякие забугорские. — Ну понятно… Ворожей аж хрюкнул, услышав озадаченный голос Чародея. Едва смазка стала смазкой, а после удачной манипуляции остыла до температуры тела, он откупорил бутыль. Под этот удивительный звук Данковский лёг обратно на землю. Артемий поспешил за ним — налил только пару капель себе на два широких пальца, и лёг. В этот раз всё было чуть-чуть по-другому: вдруг из-под его рук пропала ровная спина — оказывается, всё же с небольшим вдовьим горбом — и вместо неё была широко вздымающаяся грудь. Даниил положил ладонь на его собственную, поглаживая. Не мог не улыбнуться Артемий от такого жеста. Ох, знал бы благородный Чародей, как от счастья у него щемило сердце… Он вернулся к прерванной задаче, уже более подготовленный. Использовав все преимущества, за исключением своего туза, он ещё раз проник в тёплое нутро. Сначала одним пальцем, а потом — вторым. Тогда Даниил выдохнул, хватаясь за крепкую шею. Хороший знак. — Мой рассказ вас озадачил? Позвольте узнать, чем? — наигранно-напыщенно произнёс Ворожей, массируя тесные стенки. — Не понравилась часть, где я смазывал старым купцам их скрипучие… — Ох! — кто знал, от чего Чародей охнул… здесь было и раздражение, и страсть. Сильные, практически неотличимые друг от друга эмоции. — Ах, как грустно. Я понадеялся, что вам придутся очень кстати мои исключительные знания и навыки, великий Чародей. По тому, как вы можете наблюдать чуть ниже своих аленьких коленок, становится предельно ясно: старые купцы охали от оказанного им удовольствия! И вы не отстаёте! — Артемий, ты… олух, — всему его телу хотелось крутиться, вогнать клыки в сильную плоть. Но всё, что он мог, это жарко дышать на шею, ибо челюсть дрожала, не смыкалась ни хрена. Пальцы Ворожея творили с ним чудеса. Он уже не мог уследить за тем, как они там вертелись, крутились, тыкали во всё подряд. Лишь слышал, как хлюпало в тишине ночи масло, и ощущал, что сам на дюйм стал просторнее обычного. Примерно с размер одного большого пальца. — Да, может, я и олух. Но какой способный! Разве какой-нибудь другой был способен на то, чтобы смазать Чародея Даниила Данковского, Бакалавра Оксенфуртского университета? Заставить его стонать чужое имя будто в страдальческой молитве…? — Хватит!!! А голос-то, несмотря на бархат, громовержца! Данковский хлопнул Артемия по губам. Ненарочно! Таков уже принцип любого удара, наносить боль. Артемий должен знать это не хуже других. Он расширил глаза, когда на его губах сжалась ладошка без черного мяса на пальце. Кость вжималась ему в желобок. Он в удивлении, приостановил свои ласки вместе с нелепыми россказнями. Чем сильнее шипел маг, тем сильнее ладонь сжимала рот Ворожею. Поразительно, как меж зубов у него не прошмыгнул тонкий, раздвоенный язычок. А-а… За эту шутку и оплеуху получить можно. Лучше он помолчит. Послушает, что гордец ему скажет в ответ на безобидную шутку! Пока краснеет и охает, аки красна девица в ночь Беллетэйна. — Ты нарочно выводишь меня из себя… Тебя это заводит. Сквозь плен, улыбка таки растянулась и показалась из-за пальцев. Даниилу такая вопиющая наглость не нравилась. Не убирая ладони, он наваливался всем телом. Медленно, будто доказывал, кто здесь главный. А кто был здесь главный… — Если хочешь вновь говорить свободно, дай мне верный знак, что ни словом не обмолвишься ни о купцах, ни о том, как ты им что-то там скрипучее смазывал! Артемий голову озадаченно наклонил. Пальцы в нутре выгнул. От чего Даниил плюхнулся ему прямо на грудь, повалив под собственным весом. Рука чуть ослабела, только слегка, соскользнула с губ. Но и этого хватило, чтобы сквозь пальцы Артемий смог показать зубы. — Не испытывай моего терпения. О, он не испытывал. Наоборот, подготавливал почву. Показал язык Чародею, на что тот собирался разразиться бравадой. Не успел. Быть может, он не ощущал мира этими руками, но по глазам видно — обвитый языком и губами костяной мизинец заставил его испытать истинное, злое возбуждение. А потому, от пустых угроз он мигом перешёл к делу. Вечно маг хвалил физическую силу Ворожея, но никогда не упоминал, что он сам способен уложить крепкого мужика на лопатки. Похоже, не любил в этом деле хвалиться. Иначе, как бы на него посмотрели в высшем свете? Но как, как… Посещал ли он бойцовские клубы в больших городах? Приёмчик просто до боли знакомый. Хорошо, хоть об камень не приложил. Глупо они так со стороны выглядели, крутясь по земле, как два мячика. Всё не решат, кто верх одержит. Эта борьба малость поднадоела. А ведь он всё ещё не выбил из мага признание. Признание, что сердце его таяла и мурлыкало от того, как ласково зовут его «Даней». Дурак Чародей. Вроде умник, а простых вещей не разумеет. Жизнь себе только усложняет. Но не ему его сейчас ругать. Не ему. Не к каждому же этот дурак садится на бёдра, а после, с открытым, влажным ртом, слегка сгибал колени. Приподнимался, дабы принять в себя всё готовенькое, горячее, практически дымящееся в предвкушении. Так он властно схватил его за член! Боги, это даже было бы уморительно! Держал его, как посох, из которого тот час струей магия польётся! Если бы похоть не залила Ворожею глаза, а ладонь всё же угрожающе не висела перед его лицом, он бы расхохотался. Да вот всё, что вышло из его глотки, это сладострастный скулёж. Ему льстило то, насколько тесным оказалось чародейское убранство. Даже после хорошей растяжки. Пальцами по телу прочёл, что сделал всё правильно, не оставил неподготовленным, нет… Это Чародей хотел его. Жаждал его. Молил о его милости. Хотел его пота и крови на собственной коже. Заберет он его себе, как маленькую, хорошенькую игрушку, по частям разберёт и соберёт из него Человека. Кто же… Кто же будет против такой забавы? Вот ему — всё в радость. Он царапал его живот, хватая за треклятую осиную талию. Удерживал, не давал дать заднюю. Не соскользнёт, не убежит. Ни за что и никогда. — Отпусти. — Нет. — Отпусти, говорю! Ты слишком… — он промычал, жмурясь от очередной попытки раздвинуть границы шаткого бытия. Дурно выходило. А из хваткий не вырывался. Не потому, что не мог. Не хотел. Если Артемий постарается, он сможет даже приподнять его, как тряпичную куклу. — Или давай сам… Подай… — Что тебе подать? Руку помощи? — Масло, Бурах!!! Масло подай! — О-хо, Бурах? Я думал, мы слишком близки, чтобы звать друг друга по фамилии, Данковский. Подчиненный я твой, что ли? — Могу устроить. Но тебе не понравится. Тебе вообще всё перестанет нравиться, — голос его приобрел опасный, леденящий оттенок. Так говорят о неживых предметах. О пыли, лежащей на дороге. — Ну? Ты так и продолжишь слюни пускать, или наконец соизволишь выполнить мою скромную просьбу? — На… Сколько раз Артемий Бурах обижался на его едкие шуточки, граничащие с прямой угрозой на очень близкой дистанции. Но сейчас, либо сил не было обижаться, либо он-таки разумел, что Данковский не готов причинять ему страшные муки. И, возможно, в ближайшие несколько лет тоже не сможет. Он надеялся этого добиться путём больших усилий. Начиная с сегодняшнего дня. И с этого скромного дара. Миндальное масло с примесью камеди Бурах только взял в ладонь, как его тут же забрали у него резким потоком магии. Спеша, Даниил откупорил бутыль, и раздался по воздуху пряный аромат того самого миндаля. — Ну и зачем было меня просить? — Хотел поглядеть, как исправно ты исполняешь приказы. — И как? — С натяжкой. Очень большой натяжкой, солдат. Надо оформить твоему главнокомандующему выговор. Каламбур образовался сам по себе. Бурах фыркнул, прикусывая губу. Улыбка у него тут же поплыла, исказилась, но не исчезла. Дрожала, может, но не могла исчезнуть ни в какую. Зубами только сильнее в губу впился, почти до крови. Он ощутил приятную текстуру масла на собственной шкуре. Даниил его не жалел, и промелькнула тревожная мысль, что он мог истратить весь бутыль на первый единственный заход. Конечно, пока его наглаживали, сжимали-сворачивали кожу и смазывали вместе с прочими природными жидкостями, тяжело было отвлечься на очень важную мысль: если масло закончится, Данковскому труда не составит призвать новое. Но где он найдёт ещё один больной бук в округе? То дерево было единственным, и то наткнулся по счастливой случайности. Блуждающий огонек отразил янтарные зайчики камеди. Осветил, помог. Сейчас он тоже помогал. Медленно кружился кругами вокруг их сгорбленных, потных тел. Только благодаря ему они не жахались в кромешной темноте, что можно аж глаз выколить. Не очень-то звёзды помогали в заросшем лесу. Он бы поблагодарил огонёк, если б тот не был безмозглым сгустком энергии. За то, как он освещал истомное личико чародейские, точно стоило оформить пару низких поклонов. Знай он художника хоть одного в своей жизни, он бы так описал ему образ Чародея, покоряющего высоты, что художник тут же побежал творить великий шедевр. И тут, в один короткий миг, из его головы выпали и источники камеди, и огоньки, и безымянные художники. Старые купцы, отцовские тайны, старые обиды. Стон, невообразимо развратный, оглушил его. Горячие внутренности взбудоражили его кровь. По жилам проходил настоящий кипяток. Его голова напоминала чан хорошо подогретого осадного масла. Тяжко приходилось человечку с волшебными ручками, что он медленно насаживался на него, стремясь дойти до края. Его бедра дрожали, пар шёл изо рта, капли пота с плоского живота упали на голый пах Ворожея. Или, совсем не пот… Но разве ж разберёшь? Наконец-то… Свершилось! Зад, хоть и острый да сухой, приятно упёрся меж его ног. Данковский не спешил продолжать. Он вообще не собирался двигаться… Застыл, как восковая фигура. Мял руками ворожейский живот. Артемий слышал, как громко он дышал. Тем временем, сам Артемий упёрся затылком в траву, охая, ворча, продолжая держаться за Чародея хоть как-нибудь. Стенания настоящие, но разве ж он останавливался перед такими трудностями? Невозможно было вот так спокойно лежать и ничего не делать. От этого только сильнее хотелось порвать Чародея на куски. Чародей клялся, что не читал его мысли. Ни тогда, после битвы, ни у могилы. А сейчас? Может, не может контролировать свои подленькие позывы? Как же иначе он вдруг решил приподняться, а потом, как гром с неба, опуститься вновь, выбивая из Ворожея весь дух? Точно забоялся за жизнь свою. Вот, слезы на глазах! Самые настоящие! Страшится!.. Конечно, нет. Не боялся он Ворожея, как и не думал, что тот будет способен нанести ему вред. Он ведь всего себя отдавал. Тело своё подарил. А тело… Это же святое. Само по себе — сакральное измерение. Ворожей этому знанию был научен с малых лет. Для молодых адептов магии, наверно, их тело — самое главное сокровище. Без рук и языка не сотворить заклинаний. Ни одного. Ну, в любом случае, Ворожей никогда не слышал, чтобы кто-то колдовал с помощью пятки. Тело — святое. И этим телом Чародей обрушился на него ещё раз. И ещё раз. У Чародея сильные ноги. Видно, много бегал… Ворожей скользил в его внутренностях, и он целеустремленно решил: чтоб не только скользил, но проехался без остановки. Чтоб все конечности к чертям отнялись. — Cáemm a me… — Что…? — Встань… Дай мне тебя обнять. Очень странный приказ. Больше походил на просьбу. На жалкую и отчаянную. Ворожей напрягся и, приняв сидячее положении, обнял Чародея за спину. Вжал в себя настолько близко, насколько мог. Чародей позволил ему это. Сам же накрыл его острые скулы мертвенными ладонями. Даже в телесных утехах Чародей был настоящим трудоголиком. Он не останавливался ни на секунду, даже когда движения его были медленные, маленькие. Масло стекало на траву, копилось мелкой лужицей. Чародей не кричал, но дышал так глубоко, что тихие стоны вырывались сами собой. Лишних вопросов задавать не хотел, со всеми ли Чародей был таким прилипалой. В его памяти на нож были прикреплены к стене слова: ты единственный в своем роде, полный любви. Чародей, как на него сейчас не посмотри, тянулся к нему, как мотылёк на огонь. Артемий будет огоньком порядочным. Ни за что не подожжет хрупкие крылья. Наоборот, вылечит и поможет расправить. Так, как даже Вечный Огонь не будет способен. Вечный Огонь не будет способен выбить дыхание из человека одним точным движением бёдер. Точным, метким ударом в самое человеческое нутро. Ни один святой не удостоился такого блаженства. А вот Даниил Данковский — удостоился. И в благодарность охнул, сцепляя замок на шее Ворожея, да в щеку целуя сильно-сильно. — Ну что? Готов признать поражение? — В чём? Не помню… — У-у-у… — бурча, Артемий смял зад в ладони. Двинул по мокрым, липким стенкам снова. Данковский нахмурился, прямо с закрытыми глазами. Не убирая губ с щеки. — Плохо дело. Тебе надо беречь свою память. Даня с ним был полностью согласен. Ему срочно надо проверить целостность своей памяти на наличие мелких деталей. Дабы продемонстрировать единство их мнений, он, не делая никаких предупреждений, впился зубами в кончик острого уха. Слишком резко, чтобы Ворожей проигнорировал его. Настала очередь Артемия Бураха кричать, что есть мочи. Острое ушко тут же покраснело, припухло. Если б он мог, то прижал бы его, как делают лесные звери. Или хлопнул бы им по этим подлым губам, как могла то делать скотина. Ни того, ни другого его уши не имели в наличии особых навыков. Кроме того, который посылает невообразимое количество крови к скачущему сердцу. И к паху, уже порядок возбужденному, от чего аж колени сводить начало. — Даня! — Постарайся ещё, Бурах, — явно не впечатленный, Данковский лишь мало-мальски покусал его за ухо. — У тебя должно получиться. Рано или поздно. — Мне не надо рано или поздно… Мне нужно сейчас! — Ох, наказание! Какой же ты до нелепого упёртый! — За это я тебе и приглянулся. — Что у тебя, чувство собственного достоинства возвыситься должно, если признаю эту глупую кличку? — Да у куда уж выше, — довольным собой, произнёс Артемий. Попутно поглаживая Данковского ниже спины, и не отставая от его темпа ни на минуту. Он слышал, как Даниил пыхтел ему на ухо, и душа его радовалась. — И не кличка это. А милое прозвище. — «Милое» мне не к лицу. Со всей своей остаточной силой Артемий уложил Чародея обратно на землю. Тот ожидал получить ответ, но по итогу был молча сброшен с бёдер. Конечно, не так резко и болезненно, как могло быть. Артемий был бережен с ним. Не вышел из него, хотя мог. Аккуратно он стоял перед ним на коленях. Гладил, любовался тем, как сильно они покраснели. Даже поцеловал одно, подтянув ногу повыше. И смотрел всё время вниз, на цветущего Чародея. На красные щеки, мокрые губы, прилипшие ко лбу волосы. И томный взгляд молодого полумесяца, устремленный прямо на него. Он его супротивился тому, как его переложили на спину. Специально туда, где больше всего росло цветов. Бело-красные лепестки прогнулись под его телом, и утопили в себе вороные волосы. Их чёрные пряди касались зеленых стебельков, скрывались под чудесным природным узором. Где-то далеко угукнула сова, сорвав с дерева ветку. Это первое животное, точнее, птица, которое они услышали за всё прибывание в этой части леса. Хотя, могло ли статься… что то не ветка треснула, и не сова подала признаки жизни, а сердце чародейское порядком поддтаяв, треснуло? Конечно, он не ледяная королева из сказок, и со льдом он не дружит как со стихией. Но вот как он припустил веки, как сдул с лица красный лепесток, и улыбнулся, протягивая к нему руки… Да. Это победа. Здесь всё встало на свои места. Неважно, насколько долго длилась их нелепая, маленькая битва. Важно то, как они пытались утонуть друг в друге, стянуть, сжать, прибрать к себе и никогда не отпускать. Кусаясь, слизывали кровь, а ежели царапались, размазывали её по коже. У Артемий аж спина ныла от легкой боли, будто по нему прошлись плёткой. Данковский обошёлся лишь лёгким испугом. Пока Бурах не отрывал от него куски мяса, ему всё-всё нравилось. Пусть Данковский продолжит кусать его за уши. Пусть оторвёт их с корнем и оставит себе как трофей на веревочке из конского волоса. Артемий совсем не будет против. Как и Даниил против не будет, если его сердце, чёрного мага, что столько тел придал своей отчаянной науке, Ворожей вытащит голыми руками из груди. Пусть накормит им своих богов, наворожит лучшее будущее. Пусть оно не такое большое, как у жертвенного скота, и литры крови качать не способно — силы в нём не меньше. Это настоящая правда. Потому как никто другой не смог бы вынести того, что с ним вытворял Ворожей. Он мял его как глину, не считая ни с чем. Едва ли ум человеческий в нём преобладал. Он уже не говорил ни единого слова. А Даниилу и не надо, чтобы он разговаривал… Пусть мычит, кряхтит, охает и ахает, будто они в этом лесу единственные обитатели. После поцелуя, от которого саднило дёсна, он позволит и лицом себя в землю прижать. Не сильно. Деваться ему больше некуда. А он и не хочет. Ни за что не захочет. Удивительно, как своим телом он был способен согреть землю под собой — травинки были тёплые и влажные. Артемий — ещё теплее и влажнее. Всем телом в него вжался. Каждый толчок его был не быстрый, сумасшедший. Но глубокий, продуманный. Не только руками он чувствовал, что стоило делать. Никогда Чародей не видел, чтобы мужчина был способен так правильно и искусно подгибать чужое тело под себя. Делать его вялым и беспомощным. Он ещё долго сопротивлялся… Бурах, мастер своего дела, должен его за это наградить. Наградой ему были медвежьи объятия. Кровоточащие укусы. Синяки на талии, силуэтом напоминающие толстые пальцы. Грязный, покрытый травой живот. И нежный холодок, что ветром прошёлся меж ними. Это огонёк блуждающий потух. Его время подошло к концу. Им вновь светили лишь звёзды. Даниил не смотрел на них. Его взгляд устремлен на землю. Ежели они повернется слегка лицом к тому, кто одной рукой обхватил его за горло и приподнял, он будет смотреть в глаза без оглядки. Но не вверх, нет. Артемий над ним не возвышался. Никогда не посмеет. Сам жался подбородком к плечу, впиваясь зубами. Капельки крови скопились на краях свежей рани, марали зубы. Не убирая руки с его шеи. Как он до сих пор держался и не уронил их обоих — одним милостивыми богам известно. И смотрел на Даниила снизу вверх. Всем своим телом выгибался, не стыдясь громких, развратных хлопков. Кажется, что из носа у него с каждым толчком шёл пар. Внутри Чародея была настоящая каша… Он, стыдно признаться, едва соображал. Ещё чуть-чуть, и он мог взлететь на воздух. Некоторые маги действительно умели левитировать. Имели к этому способности. Но вряд ли для того, чтобы пролететь пару метров над землей, им нужно было быть оттраханным до потери мозгов каким-то ворожеем на потерянной земле. Ничего удивительного. Даниил Данковский — исключительный. Не забываем. Артемий заметил, как на кончиках пальцев у его мага вновь начали скапливаться маленькие молнии. Не слабые-полудохлые, которые он видел раньше. Но мощные, об которые обжечься можно. Эти руки… Страшные такие, не то слово. Но тянуло их целовать. Их держать, лелеять. Взять в свою хватку. Скрестить пальцы, вжать в землю. Ему позволили. Наконец-то позволили. Он вжал сухие пальцы в грунт, чувствуя, как те с силой рвут траву с цветочками. Пучки торчали меж них, путались, и запах приятный-травянистый разносили. Он мешался с мускусом, потом, маслом… Волшебный аромат. Молнии никуда не пропали. Более того, они щекотали кожу Ворожея, и даже разок жахнули. Говорит это ему лишь об одном. Кому-то уже невтерпеж. А ведь кто-то говорил, что «и пятнадцати минут выдержать не в силах!». Как видно, выдержал. Более чего, передержал. И не думает, что на этом всё закончится. Что-то ему подскажет, что нынешнее поведение Чародея, милое и покладистое, пропадет во мгновении и ока, и тот снова потребует доказать свою силу. Ну что ж… Кто он такой, чтобы отказывать. Тыкать пальцем не будет. Не хочет отпускать, ни из рук, ни из пасти. Он заставит кричать его имя. Для Артемия Бураха, сына Исидора Бураха, это будет слаще любой баллады. В балладах поют о великих подвигах, храбрых воинах, и пагубной любви. Не было здесь ни места подвигам, ни доблести. Что же до любви… Хер там чё трубадуры эти понимали о любви. Не понимали, как красиво мужчина может стонать, чувствуя, что внутри него разливается обжигающее внутренности семя. Не ведали, как чародей, что скрывался под обликом юнца, раскрывал жадно рот, пытаясь глотнуть побольше воздуха. Морщины растянулись на его лице, словно лишь одна ночь под луной могла исцелить все его недуги. Никто не знал, сколько ему лет. Но никто и не знал, как он молод. Душой и телом. Он делится внутренним огнём с тем, кто жал его тело по-мясницки. Эхо отчаянного стона пело для их ушей. Эхо и огонь — это его дар. Было бы большой глупости его не принять. И не ответить такой же милостью. Нежно, насколько хватит духу, мясницкие ладони доводили до самого конца. В размерах уступал Чародей, тут врать никто не станет. Стыдиться тут нечего. Потому как даже так внушал уважение — член был длинный, ровный, и невозможно гладкий. Обрезанный, без выступающих толстых вен. Не то, что было у Бураха. Сравнишь — обхохочешься. Просто потому, что его недалеко ушёл от монструозных. Ещё немного, и приписали бы ему в родню чёрта или беса. Возвращаясь всё же к ласке, которой одаривали полуобморочного магика — разве ж меньше страсти ощущали он? Нет. Судя по дрожи коленок, не державших уже его тело, — очень много страсти в его теле скопилось. Та не стала себя ждать. Немного упорной работы, и вот, полюбуйтесь — ладошка у него липкая да белёсая. Результат впечатляющий. Лишнего даже прибавил Чародей, глотая воздух. Вымазывать траву семенем Артемий не стал. По ему одному понятной причине… Даниил в цветы мордахой свалился, руки лягушкой раскинул. Лишь нелепо зад вверх выпячивал. Когда он вновь встретился с Артемием взглядом, посмотрев из-за плеча, то увидел, как тот жадно облизывает пальцы. Тяжелый вздох — такой реакцией он одарил своего спутника. За вздохом последовал хитрый, довольный смешок. И хлопок, после которого большой палец вылез изо рта. Абсолютно чистый. Как же он разглядел, чистоту эту? На горизонте лениво вставало солнце. Первый праведный луч озарил счастливую, зубастую морду Ворожея. Вместе с ладошкой. Они вернулись к брошенным одеждам не так скоро. Более того, планы у них были большие. Дойти, одеться, потом проверить всё ли на месте и потом решить, что они будут дальше делать. Самой трудной и непосильной задачей стала попытка встать на ноги. Они были ватные, от пят до макушки. Валялись, наконец дыша свободно и легко. Артемий морщился от того, как неприятно трава царапала свежие раны на спине. Данковский, ну… Совсем не двинулся с места, даже не позаботившись прикрыть спелый зад. Ранний рассвет наблюдал за их уставшими телами. Звёзды потихоньку покидали их. Насмотрелись, бедняжки, порядочно. Им хватило. Но они не могли продолжать лежать вот так вечно. Важные вещи их ожидали, хоть и не слишком далеко. Мало ли какая зверюшка под шумок стащила. О бандитах они не волновались. На счастье, они пробрались в такое укромное местечко, где не было места ни следам дырявых сапог, ни ловушкам. Не всё прошуршали, не успели. И всё равно… что-то плечи начинали мёрзнуть. Да и не только плечи. Пора вставать. Положим, они вернулись. Увидели, как удобно их одежды сложены в виде скромной лежанки. Сверху мантия из чешуи зелёного дракона, а под ней — халат ворожеский. Но тоже, своего рода, мантия. Они думали одеться, долго глядели и на одежку, и на лежавшие рядом гримуар с кинжалом. Оружие лежало поверх знаний. Всё было так, как они оставили некоторое время назад. Большая удача. Артемий держал Даниила под руку, взвалил его себе на плечо. Тому было довольно тяжело идти собственными силами. Кем бы он был, если бы не помог. Дураком, кем ещё. Данковский, будто соглашаясь, широко зевнул. Не стеснялся его. И висок прижал к напряженному плечу. Артемий довольно подкинул его. Тяжел, как ни крути. — Ну же, соня… Что ты, тут хочешь спать? — Хочу. — Негоже таким, как ты, в лесу голым валяться… — Ну так накроешь меня чем-нибудь. Тёма… — вроде ничего толком Даня не сказал, а у Артемия дыхание вдруг остановилось. — Ты выебал из меня всю душу, — дыхание остановилось дважды! Не знал Артемий, что так в жизни бывает. — Прошу, давай просто приляжем ненадолго. Ко времени, когда полностью встанет солнце, я наберусь сил и мы отправимся… А куда мы отправимся? — Не знаю. Я думал, ты у нас решала по этой части, — он это говорил с тихим и покорным голосом. Укладывал Чародея на одежды, пока тот болезненно хватался за живот. Он слышал, как урчал желудок. От голода ли? Кто теперь разберёт. — Ритуал не оправдал ожиданий. Мне здесь делать нечего. Пора отправляться куда-то далеко, чтобы вот так глупо не попасться снова… Уеду В Ковир. — Почему в Ковир? — Это моя родина… Самая богатая страна Севера. Хотя, и толики тамошнего богатства мне уже не светит. — Чего так? — Долгая история… И очень грустная. А я не хочу портить момент, — он смотрел за тем, как Бурах укладывался рядом, и улыбнулся от такого глупого счастья, когда его погладили по больному животу. Будто по волшебству, боль унялась тут же. — А ты? Вернёшься в деревню? — Не думаю. — Нет? — В деревне меня ничего не держит. Ни дом, ни секреты. Ни… друзья. А этот край наверняка заполонят нильфгаардцы. Не хочу видеть их поганые рожи. — Деревне нужен лекарь. — У деревни есть костолом Стах. И Лара, вроде как теперь травница, — он печально пожал плечами. — Без меня не убудет. Даниил вздохнул. Переживал. Хоть и поверить трудно. Он пододвинулся ближе, прижался и уткнулся носом, как обычно, меж плеча. Артемий в ответ накрыл его чёрной мантией. Ну, той частью, что свободно валялась под ними. Не то, чтобы она как-то укрывала Чародея. Но жест оценили. Ибо озвучил предложение, от которого невозможно отказаться: — Уедем вместе. Куда глаза глядят, — ещё один зевок. Голос у Чародея становился всё более тихим и слабым. Глаза слипались. А Ворожей внимательно его слушал, поглаживая по спине. — Я мог бы научить тебя секретам твоего отца, обучить Старшей Речи. Только попроси, я тут же… Ну и денег я с твоей Лары накопил, хватит на обоих, чтоб проезжие доброходы забрали нас отсюда… Но, конечно, придётся изрядно поголодать… Дней так двенадцать. — Почему двенадцать? — Просто двенадцать. Чутьё у меня такое, недоброе. — А ты не можешь просто призвать кошель монет, как сделал с бутылкой масла? Или, на крайняк, наколдовать нам еды? Чутьё что-то доверия не вызывает. — Я тебе хоть раков понтровских наколдую, если хочешь, проще простого. Но они никогда не насытят твой желудок, — и похлопал Ворожея тут же по пузу, довольствуясь этим приятным звуком. — Иллюзия рецепторы твои порадует. На этом всё и окончится. — А кошель? — Призвать какой-то предмет — как открыть маленький портал, Тёма. Как думаешь, почему я с таким трудом призвал обычную бутылку? Да к тому же иного, чем я планировал? Почему я, по твоему, не сбежал в портал при первой возможности? — Энергия этого места — губительна. — Да. Правильно. Находиться магу здесь опасно. И пока мне ничто не угрожает, а путь открыт, — я этим воспользуюсь. Остаться здесь, подыхать, как в гробу… Я не хочу себе такой судьбы. — Значит, не будет у тебя такой. И у меня не будет. Вместе изменим судьбу. — Ворожей говорит о судьбе… Как банально, — посмеялся в полудрёме Чародей, прижимаясь к коже губами. — Не я говорю, а ворожба, — шутя, он пощекотал чувствительный живот. Даниил слабо дёрнулся. Якобы пнуть в пах собрался, но сдался сразу же на полпути. — На внутренностях твоих погадал, прощупал, хе-хе… Уверяю тебя, Даня, — шептал он в головёшку умную, одновременно с этим целуя. — Лишь что-то невообразимо страшное должно случиться, дабы жизни оно нам поломало. И когда оно придёт… мы будем уже далеко. — Угу… — Спи, Даня. Как по приказу, Даня уснул. Спал Даня долго. Очень долго. Обещал, что восстановится, когда солнце ярко будет светить, когда встанет и воспарит в синем небе. Да вот всё, что Ворожей подле себя видел, это сгорбленную страшным образом фигуру храпящего человека, видевшего уже пятый сон. Просыпаться он не собирался, как пить дать. Сам Ворожей считал облака. В пустую время тратил. Ну что ж… Почему бы не занять себя делом? Рядом всё-таки лежала эта толстая книженция. Он уверен, что бросит чтение на первых словах, но надо же себя как-то занять! Скучно! Книга легла в его руки, как родная. Но тут же Ворожей захотел запиндюлить ее обратно, дабы не видеть. Эта Речь Старшая, блин… Да что в ней такого! Листаешь, листаешь, ничего не понятно, долистаться можно хоть до дыр, хоть до самых… Бумажка выпала ему на морду. Сложенная. Видать, распечатанное письмо. Книгу Ворожей отложил в сторону, всё-таки, не запиндлюлил далеко и надолго. Он держал в руках бумажку. Простую такую. А бумажку, почему-то, пальцы узнают. Текстура знакомая. Пергамент. Такой же, каким пользовался отец. Он, мельком оглянувшись на спящего Чародея, раскрыл аккуратно письмо. И удивился невиданному. Письмо было написано на Всеобщем. Глаза Ворожея тут же стали любопытно пожирать буквы, читая их голосом Исидора Бураха:

«Дорогой бакалавр Данковский! С прискорбием узнал, что и вас коснулась Охота на ведьм. Я помню вас ещё студентом, голодным до ответов и ещё более голодным до неподвластных уму результатов. Я всегда выступал с защитой ваших опытов и интересов, потому как твёрдо убеждён, что нельзя препятствовать уму, способному пошатнуть мировой порядок. Моя вера тверда. Даже тогда, когда все в Братстве были за то, чтобы выставить вас за стены Академии.

Верно ли, что Охотники, объявив на вас охоту, назвали Вашу работу «научным экстремизмом» и «богохульным проявлением своеволия в отношении усопших»? Если мои опасения верны, то вас ждёт смертельная опасность. Последуйте моему примеру: пешим ходом направляйтесь в поместье Ольгимских, что на юге ничейной территории Велен. Только пешим. Когда доберетесь — сделайте всё, что потребуется для получения убежища. Они направят вас через всю Темерию. Но не страшитесь. Действуйте. И тогда мы вновь встретимся. И не волнуйтесь — вам будет чем здесь заняться.

Правитель нашего поселения, старшина Симон, являет собой живой пример поистине необъяснимого долголетия для человеческой расы. Я объяснить этот феномен не могу. Ведь в нём минимум эльфийской крови, а сам он — ни в коем случае не обладает магическим даром и мутантом не является. Срочно приезжайте. Это может быть сенсацией, сохранить, оживить и прославить Ваше имя. И когда мир встанет на круги своя, а произойдет это необычайно скоро, Вы воспрянете фениксом над всеми, кто пал в этой бессмысленной бойне.

Всегда Ваш верный слуга и коллега, Isiindrim aep Bur'khan.»

Письмо Артемий положил туда же, где его и нашёл. Спрятал аккуратно меж страниц, похлопал книгу по обложке, как верного пса. И сам, потянувшись, оглянулся на Чародея, что должен был воспрянуть фениксом. Даже через буквы сочилась мудрость многих лет. Артемий ощутил это величие на кончиках пальцев. Это то, что можно потрогать руками. Чародей, видать, тоже его почувствовал эту мудрость, и по её наводке попал сюда. Не нашёл он того, кто написал ему это заманчивое предложение. Которое, по прибытию, оказалось злой шуткой. Ни Симона, сверхчеловека, ни Исидора, Знающего из Aen Seidhe, он не обнаружил нигде, кроме как под землёй. А на законном месте одного из них был он. Артемий Бурах. Нечего ему себя винить в грустной судьбе чародея, обманутого всеми возможными силами… Он лучше смахнет легонько вороную чёлку и в лоб поцелует влюблённо. Приобнимет, собой согреет. Присоединится к нему в царствие снов, засыпая под сопение, как под чарующую колыбельную. Что же до солнца… Пусть повисит. Не к спеху. Светилу есть чем заняться и без них. Нечего на них больше глазет. Чего там интересного, два мужчины голыми спят посреди леса в обнимку. Горячие от пылкой любви. Интереснее куда окажется другое. Тоже мужчина. Тоже горячий. Жаль, что на голову лысую свою. Тоже в лесу окажется, неподалеку от спящих влюблённых. Вывалится из кустов полупьяной походкой. Грохнется наземь, от того, что об бутылку споткнулся. Жуть, как смердело миндалём. Пыхтя, имел бесконечное количество попыток встать на ноги. В конце концов, воля и правда побеждает. Едва он ощутил под подошвами крепкую землю, так и почапал, не разбирая дороги: — О-о… Чтоб этого Стаматина с его бормотухой непонятной… О-ох, надо вставать. Бурах-Бурах… Так и не встретились. Ну, друже… Надо бы проверить его. Как он там, интересно, поживает…