Кто подставил Станислава Рубина?

— А членом колдовать умеешь?

— Что?

Что-то как-то все притихло. На краю опушки, в отдалении очередной едва живой деревушки, стояла старая халупка. В ней не было ничего примечательного, как не посмотри. Дерево подгнило у основания, скоро надломится. Крышу время продырявило, не пощадило, сию минуту там загнездится воронье, или шторм злой снесёт остатки. Погода последнее время, конечно, добрая была. Солнце светило ярко-ярко, и люди выходили из домов своих, чтоб к жатве изо дня в день готовиться. До неё далеко ещё, да, конечно… Но надо же делами этим самым людЯм заниматься! От безделья, знаете ли, дурные мысли в голову аки опарыши лезут, и лопаются, множатся, что не вытравишь потом. Так и становятся лентяями. Так и пропускают самые важные дни в году. Перед жатвой всегда нужно помочь дела завершить тем, кому не успелось. Те, кого судьба, к большой печали, стороной обошла и ножку подло подставила. Тут уж простой люд не в силах что либо сделать. Вот и стоит домик на предгорках, что отгораживает собою мир цивилизованный от леса старого и глухого. Сторожит, заботится. И спокойно день ото дня, от ночи к ночи, было здесь всегда, коли из окошка повеет смрадом крови пару раз в месяцок. До поры, пока из этого же окошка не стали метать молнии. — Нет так нет. Равнодушие напускное пыталось как бы построить образ брутального мужика, который совсем не боится бурных магических всплесков прямо под своими ладонями. Особенно, когда ему нечем отбиваться. Даже ритуальный кинжал, тонкий, как игла, выброшен был куда подальше. Во, валяется в куче из мешковины, якобы похожих на приличную одежду. Крови пятна были на ней не как-то, что смыли бы при первой же возможности. А как-то, что защиту даёт надёжную и мудрость вселенскую. Получается, что не было у брутального мужичка ни того, ни другого. Раз уж подпустил к себе бестию, а не прогнал в дебри прочь, как раньше поступал. Раз уж разделся догола и прижимал её к худо-бедно сколоченной постели, где из подушки всё сено выбилось к чертям собачьим. Бестия, с горящими глазами смотрящая на него в ненависти, тоже была гола. Но абсолютно не беззащитна. Волосы вороные аж поднялись, и искры в них бурили, словно сейчас ещё один разряд запустит прямо своему обожателю в лицо. Дым от пальцев шёл тёмный, густой. Даже сквозь перчатки! Выкрутасы причиняют немало вреда, так-то. Может, бестия хотела сказать ещё чего-нибудь такого едкого, колкого, но с большой силой кусала себя за опухшие, порозовевшие губы. Почти до крови. Много понимать тут не надо — зря молнию метнули. К чему лишние скандалы… Большой палец надо облизнуть и прилизать загоревшийся русый волосок на макушке. Чтоб аж пар пошёл и зашипел характерно. Скрючилось лицо на подухе взбитой, и ждало, когда же эта туша слезет. Момент-то испорчен! И только потому, что кто-то здесь не шибко соображает! Язык впредь ума стремится, и преград не знает! Чего ещё можно было ожидать… от Ворожея. С тела, приятно отпаренного, слезли, и ладонями взмахнули, отметая от себя все возможные и невозможные магические импульсы. Даже не стали утруждать себя, чтобы понять, в чём заключалась ещё одна проблема. Сколько же проблем родилось в этом доме! В каких же не рождалось в эту смутную эпоху, скажете? Во многих, доказывать станете, и правы будете. Голод, нищета, война… Любви недостаток. Какая-то умница, один раз побывавшая в деревушке, бродячей провидицей представившаяся, ляпнула всей деревне на забаву, что любовь — она как война. Хохоту было порядочно. А как все узнали, что та якобы лечит рук наложением, погнали её прочь чуть ли не вилами. Причин много было. Охотники не дремлют, рот лишний… да и мужичка какого-то, кажись, прихлопнула, приложив руку не туда и слова неверные на ушко ему нашептав. Любовь — что война. На войне хоть голой задницей не светишь перед вражиной, пока тот щеки надувает и вставать отказывается. Даже если ложе чертовски неудобное и пагубно влияет на состояние нежного позвоночника. Пока позвонки трещат от соломенной подстилки и затхлых шкур под кожей, глаза, уже потухающие, наблюдают за тем, как загвазданный прочими жидкостями пол очищается от разбросанных одежд. Мешки и драная кожа пропала, ушла вместе с их хозяином за стенку. Через которую все ещё сквозь щели видно было, как шустро надевают сначала рубаху, потом мантию, а затем примеряет и простой коричневый капюшон… Утонченные, буквально расписанные накидки до сих пор валялись кучей. Не положено так… Ах, беда. Что теперь положено? Не эпоха, а целое испытание. Дилемма. Заскрипела кровать. Наконец её оставили в покое. Наконец мантию подхватили с пола. Не руками только. Заколдовали, чтоб пыль сама с себя стряхнула, и расстегнулась, развязалась вся перед владельцем умело. Он влезет в неё, как во вторую кожу, и будет ей доволен, даже после всех тяжб. — У тебя кожа надорвалась на боку чуток. — Следи за своими вещами, Ворожей. — О-о, а я слежу… Ни одной прорехи. Видишь? Ворожей выходит из-за стенки и появляется в проходе, который был ему явно мал. Эта хатка сама казалась давящей для такой крупной персоны. Смотря на мантию, сшитую из бычьей кожи и грубой, но плотной зеленой ткани, можно было лишь думать и дивиться, сколько же материала ушло на пошив. Такие громадины — редкость в Северных королевствах. Нет, местные не худощавые рохли. Этот просто не походил на местного… Красовался перед ним, покрутился почти, как девочка, которой маменька новое платьице пошила. Руки по бокам расставил, довольный собой. Длинная юбка мантии скрывала под собой соломенную обувку и длинные, толстые чулки белого цвета, неряшливо выглядевшие от небрежной завязки и грязи. Мантией, конечно, в мыслях своих называть эти одежды было делом привычки… Больше на своеобразный халат хирурга походил. Даже фартук, вот, на стенке у скрипучей двери висит. У подола халат грязный и драный. На животе, руках написаны знаки, значение которых было для ученого ума загадкой. За головой же капюшон прятался уж очень короткий, едва до лопаток своим кончиком достающий. И опять, бычья кожа. Была тут, похоже, какая-то личная одержимость. Не в чем его судить, по сути. Кому-то по душе приходилась свиная или овечья кожа. Кто-то предпочитал и лошадиную, хоть таких и мало сыщется. И всё же, интересно… — Прорехи нет, это я вижу прекрасно. Иглой ты владеешь еще безупречней, чем лезвием, — намекнул едко, от чего у Ворожея тот час венка на огромном лбу прибухла. — Да и ещё и по такой толстой коже. Моя похвала. Захлопали в воздухе то ли безруки аплодисменты, вызванные иллюзорной насмешкой. То ли воронье и вправду вьет гнездо на крыше, хлопая крыльями, споря о том, какую драгоценность в их кучу из палок положить для красоты. Ворожей мог лишь только глазами повести из стороны в сторону, не зная правды. Увидеть, как свет ровным таким кружком падает ему под ноги с самого верху, извещая, что пора бы над домиком-то поработать ему уже так же усердно, как и над снаряжением. И руки своему, выставленные на показ, пришлось убрать. Лучше пусть эти пальцы проверят, насколько крепко ими были пришиты многочисленные карманы. А то в нервах заняться им было нечем, а выдавать слабости перед испытывающим взором очень не хотелось. Как раз сейчас нашарит ритуальный кинжал свой прелестный. Всяко уверенности больше прибавится, если пальцами будет рукоять гладить внутри кармана. — Ещё прекраснее видно старые следы грязи и кровищи, покрывающие тебя по самую шею. И запах, м-м… — наморщился толстый нос, пока потоки телепатической пыльцы застегивали пуговицы на чёрных, обтягивающих рукавах. — Чудесный, право слово. — Угу… — промычали обветренные губы. Поджались, лицо всё напряглось, скулы вытянулись. Он начал уставать от этой словесной перепалки. — А у старой реки ещё лучше бывает поутру. Уже довелось пристраститься? — Нет. Не горю желанием прожигать драгоценное время на берегу зловонной речушки. Уж точно не сегодня. — Большие планы, о великий Чародей? Делу время, потехе час? — Именно так. Оделся-таки наконец. И Император эти безнадежные земли захватить не успел, как весь теперь великий Чародей такой готовенький стоит. Хоть сейчас бери и телепортируйся на ближайший приём, где свежих понторовских раков подают. Его одеяния, конечно, по сравнению с обмотками, сверенными ржавой иглой и тугими веревками, блестят в свете утренней зари. Чёрная, как ночь, мантия, переливалась на свету, и словно ткань её была из самого дорогого шёлка. Но то сероватого оттенка кожа была. Рептилии, на минуточку. Какой — не скажут. Каждая чешуйка блестела, стоило Чародею лишь пошатнуться с одной ноги на другую. С подола самого по краям платья шли надписи из рун, чётко выверенные. Бессмысленный поток неизвестных Ворожею заклинаний вышит был по самый ворот. Там они заканчивались и превращались в белоснежные кружева, до абсурда смешные для простого деревенского глаза. Дальше ещё смешнее. Почему-то этот Чародей когда-то давно велел своему портному оформить ему черные перья, чтоб колом из правого плеча торчали. Может, они должны были придавать его образу чувство угрозы? Что ещё… Чёрные перчатки, уже из обычной кожи. Длинные, чёрные, на ощупь явно мягкие. Рукава на застежках, уходящие прямо под свисающую накидку капюшона. Помимо чёрного и белого, естественно, было место и красным цветам. Те ярко выделялись на фоне темной кляксы, представляющей из себя усмирителя стихий. Алый шарф, уходящий глубоко под мантию, и плотно обтягивающий шею. Хотя… Стоит ли указывать на погрешность сие простого заклинания, так ловко его приодевшего? Кто ж знает, что пульнет из себя мастер на этот раз, коль не по его указке все выверенно будет в точность. А скрыть улыбки гаденькой, даже довольной, Ворожей все же не смог. Чародей посмотрел на него с интересом, бровь гордо приподнял. И понял, куда так ясно глаза напротив тырят. Он приложил два пальца, и холод кожи ошпарил добротный участок на коже, что аж зубы стиснулись и шипенье тихое его пробрало. Позволил себе Ворожей вольность: хихикнул с мокротцой, наблюдая, как Чародей резко подтягивает алый шарф. — Боишься, деревенщина засмеет? — Я здесь гость, — как не бывало развел тот руками, шурша слоями одежд. — И если меня кто и увидит по пути из твоей хаты, хоть бы простой охотничий, не мне на вилах торчать, птиц кормить. — Гость, каких мало. — Тогда я прошу прощения, — он кланяется. Ясное дело, не раскаиваясь ничуть. Простая формальность, отточенная за годы практики. Она много лет помогала ему выживать в змеином клубке, так похожим на высокое чародейское сообщество. Кубка с красным вином в руке не хватало. В принципе вина не хватало ему в жизни очень и очень давно. — И на сим прошусь откланяться. — О как… Тогда, может, по стаканчику на дорожку? — Отчего бы и нет. В доме Ворожея нашлось место глиняному, но исключительно красивому кувшину. На нём были выверены руны, или знаки, которых Чародей до сей поры не знал. Такие же были написаны кровью на одеждах хозяина скромного дома. Любопытство требовало вызнать у Ворожея их значение. Записать в гримуар, закрепленный у него на поясе двумя крепкими замками. Но вместо этого он просто взял рюмочку — тоже из простой глины — и выпил, запрокинув голову. В момент с Ворожеем, что сглотнул громко и довольно. Выдохнул и улыбался он широко, как будто утру нужно было растянуться лишь только до этой минуты. На языке остался привкус горьких трав, ему непонятный. А в голове сразу же прибавился градус. Чародей прокашлялся, поставил рюмку обратно, что ближе было. Вот, ящик деревянный. В ногах чуть подкосило. Но это мелочи. И не такое с ним бывало, о-о, не такое!.. — А теперь стоит… Ворожей не успел договорить. Чародей не стал волновать его дом попусту, и вместо того, чтобы пропасть в червоточине портала, просто вышел за дверь. Хлопать у него не было в планах. Но дверь сама едва на петлях держалась. Сам охнул, и как привык к яркому солнцу, светящему прямо в лицо сквозь кроны вековых деревьев, так пошёл по тропе. Марая свои дорогие туфли в дорожной пыли. А-а, что им теперь сделается, в самом деле? Главное — что ничего не забыл. Это так. Только его и видели, едва силуэт его скрылся среди деревьев. Вот теперь можно и делами заняться. Обменяться с местными всякой мелочью, расспросить тех, у кого родня на примете была, что покоя искала и в помощи ведающего нуждалась. Для того, чтобы приступить к делам, стоит проверить источник мудрости, который поможет ему в данном деле: парочка бумаг, спрятанных под кривыми половицами. В его руках кипа закорючек на едва знакомой речи казались бесполезными, разве что на топливо к костру сгодятся, коль угля не найдется. Но он их хранил, искал в них мудрость. Там было записано, как провести важный для деревни праздник: Дяды. Крестьянские посиделки у большого костра, списанные с эльфских былин. Слова и предложение, которые Ворожей понял, тот подчеркнул угольным карандашом жирными, размашистыми полосками. Даже сейчас он проводит пальцем по бумаге, чтобы лучше понять оставленную мудрость: — Зажечь… Aenye. Зажечь, потом… Защитить от чудовищ. Наполнить… Treise ui bloed… М-м… Солнце Ворожею глаза тоже порежет, но к свету его праведному он привык всяко больше, чем прохладная рептилия на двух ножках. День сегодня обещается быть исключительно хорошим. Он со скрипом закрывает за собой дверцу, попутно ударившись макушкой об низенький проём. Проверяет, крепко ли всё ещё сцепляется замок и подходит ли ржавый ключ вообще. Зачем проверял? Глупая привычка, правда. Но мало ли, сломался, а в округе и кузнеца приличного на примете нет. Так раз не за ключ у него голова болеть должна, то за дела, на свежей коже выписанные и возложенные на него с рассвета до заката:

Список дел:

I. Навестить Стаха в корчме. Что-то он сегодня обмывать собрался. Не в его это духе.

II. Вправить дорогой Форельке мозги.

III. Филин должен уже возвратиться с рассвета. У подмосток встреча. Принести серебро.

На обратной стороне записки, благодаря утренним лучам солнца, можно было разглядеть совершенно другой набор букв и подчерк более суровый. Настолько ровно и жирно выглядели буквы, что виделось, как пером чуть не продавили тонкую кожу. Ворожей попрощался со своим домом одним простым жестом — погладил большущего черного быка по морде. Тот всё время пасся близ халупки и был свидетелем маленькой ссоры с большими последствиями. — Тебя просто так не напугаешь. И правда. Не замычал, не ревел. Даже не пискнул, хотя мог. Много ли этот бык видел, как из окон летит чистейшего вида молния, а туч и не видать поблизости? Вот это самый надежный, самый полезный друг… С ним вопросов лишних решать не нужно, отношения выяснять, пытаться выпытать то, что всем и так должно быть понятно. Но какова участь его: печальная и тяжкая. Из всех в округе только ему ясно, как помирить поссорившегося батрака и купца заезжего, что сдирает с бедняка три шкуры. Только ему ясно, как хворь отвести от забродившего ребенка. Охраняют его как зеницу ока и никому не выдают. Родной он тут, свой. Каждому нужный. Даже быку, что морду за ним потянул и пару громких шагов сотворил, когда Ворожей отправился прочь в деревню. Хоть и смолчал о чувствах своих, как обычно. Не ревел и не мычал. Деревня не менялась от слова совсем. То есть, чему тут было меняться? Для жизни есть всё, что пожелаете: корчма, река, поля. О, разве это был показатель жизни здесь… Вот сейчас Ворожей проходит по дороге мимо реки, и видит прекрасные последствия великих завоеваний: трупик всплыл мужика безымянного. Одно ясно, что был тот нильфгаардец. Прекрасная, чёрная броня блестела на солнце и грела собой труп, разнося запах по всей округе. Он-то к мертвечине привыкший, но дошло до него, что об этом Чародей и говорил. Что находиться в деревне едва выносимо, едва к деревянной арке подступишься. Вид трупа в реке на фоне бескрайних паховых полей навевал на мысли… Первая, хорошая — есть, чем с Филином поделиться. Вторая, уже не очень — Форелька ударит хвостом и поплывет по этой самой реке до ближайшего нильфгаардского лагеря, чешуйками своими стрел град ловить. У каждой деревни было по своему уникальному названию. Яворник, Большие Сучья, Клыки. Те, что названий не имели, считались покинутыми. Либо их разорили, и все подохли от голода. Либо зарезали мужчин и покрали баб. Либо подохли на месте последние два старожилы. А иногда и болезни подкашивали такие мелкие поселения, что не оставалось в живых тех, кто мог бы о сей трагедии рассказать. Просто не добирались до соседей, умирали по пути от рук тех, кто распространению хвори никак не желал способствовать. За себя боялись люди в первую очередь всегда. Кто их будет винить. Вот эпидемия Катрионы выкосила половину Севера. Этой деревни, чье название на дорожном знаке затёрто грязью, что аж не вычитать нихрена, она тоже в те непростые времена коснулась. Беда будет страшная, если она повторится. Второй вспышки здесь никто не вынесет и не переживет. Что до трупа… Он бы доложил Старейшине-старосте, чтоб привлек молодцов выловить утопца и закопать где-нибудь далеко от деревянных ограждений, но… — Э-эх… — Чего так тяжко вздыхаешь?! От лицезрения дорожного знака прямо у самого входа в деревню его отвлекла довольно назойливая птица. Такие должны по ночам шнырять и никого не трогать, делом своим по-тихому заниматься. Мышей там всяких ловить, белок. А эта птица мало того, что кричит так, что уши гнутся, так ещё шевелюрой рыжей своей совсем не походила на хищника ночи. Скорее на клоуна. Смешно до абсурда, бродячий цирк-то, может, и есть здесь недалеко, а вот клоун что-то затерялся. Это Ворожей, конечно, совсем по доброму размышляет. И лапу свою медвежью тут же тянет, чтобы пожать ей цапкую ладошку своего друга Филина. Тот улыбался во все зубы. Как разжал рукопожатие, так прибился боком к деревянной балке, аки хозяин положения. Ворожею оставалось только хмыкнуть. — Вижу, удачная была охота, — подметил Ворожей, и Филин счастливо ему покивал, развесив похвале свои уши. — Мы же договорились у подмосток. — У подмосток сейчас не протолкнуться. Представленьице, видите ли, поставить решили. — То-то по дороге никого не было видать… Что, прям вся деревня столпилась? — Столпилась и рты раззявила до самой земли! Представление о Смерти, говорят! Ангелочек наш, Анна, во всю на злобу дня горланит, аж отсюда, бывает, услыхать возможно. Ах, как собой девица довольна, вся светилась! Год! Год к представлению готовился, себя на жалела! — А мне кажется, что сам Бессмертник пыжится, оттого годы былые вспоминает, — кабы было посмеялся Ворожей. Жаль, что смешинка его не брала. Что-то он притух, и головушку опустил. Лучше пусть полюбуется тем, как с шеи его свисает оберег, из алых нитей свитый. — Кто ж ещё такую хрень сочинит, о Смерти-то. Будто не о чем представления больше ставить… — Ой! А о чём тогда прикажешь? — О любви. — Нашёлся большой любви знаток! — Филин взмахнул руками, что крыльями, и засмеялся ему в лицо. — С тебя первого спросят, коль бродяжкам нашим нечем будет народец радовать, так и быть. — Какие из них бродяжки?.. Кормятся тут себе, пользы от них никакой. Ставят свои охренительные представления, аж носу из хаты высовывать не хочется почём зря. — Ну-ну, я-то заметил, что последние дней семь ты оттуда вылезаешь только для того, чтобы в нужник отлучиться. Как не заметить… — гаденько так хихикает Филин, воркует, скотина. И в кармане копошится, в одном из многочисленных. Можно быть уверенным, что у него в одном кармане мог находиться ещё один. А там ещё один, а там ещё один — и по кругу. — Красный как рак, и ходишь так же. — Устаю я порядочно. Подступающие Дяды подготовки требуют. Принёс? — Ну конечно! Из воровского кармана тот выуживает мигом медальон. И не абы какой, а самый ведьмачий! В ладонь Ворожей его принял, цепочка звонко с пальцев его прошмыгнула. Свисала, блестела на солнце. Чистейшее серебро, и звенит не хуже. Только вот… — Странный какой. Мордахи не видать… — А чего-ж тут странного, если, может так, оно положено? — Ты меня, кажется, не понял, Филин. — Это ты меня не понял! — Филин отошел от деревянной балки, чтобы пальцем собеседнику недалекому потыкать прямо в медальон. — Ты дальше деревни ходу не делаешь, а я прожженный! Знаю, чем торгую! — Ну и чем, «прожжженный»? Трофеями с трупов? Поди какого купца в нашем лесу хлопнули, а ты и времени не терял, — Ворожей почти ненавистно затряс странным украшением перед лицом у рыжего вора. Держал за цепочку так крепко, что немудрено сталось, если б лопнула. — Я о медальоне с дюжиной магической силой просил, на лапу тебе отсыпал всё, что было, а ты мне — эту висюльку! — Коль тебе мои трофеи не нравятся — неча брать! Давай обратно! — А вот хрен тебе! Всякое в безымянной деревне и её окрестностях могло происходить: убийства, изнасилования, грабежи. Кого чудище лесное утащит, кто сам пойдёт на вожжях вздернуться, ибо уже совсем невмоготу. Дома жгут, собак режут, и вой стоит до самой Вызимы, что аж тамошние горожане под плед теплый прячутся в домишках своих. Но и хорошее тут тоже было! Рыбалка, охота, сплетни. Развлечениям место было, как и в любом другом цивилизованном месте. Корчма, само собой разумеется, воодушевленно пыхтела трубой даже когда все посетители еще целый день будут в поле пахать. Конечно, даже днем там хоть горсть посетителей могла набраться. Алкоголики, тунеядцы. Рожи бандитские, у которых, в отличии от местных, всегда лишняя крона могла заваляться на ставочку. Особенно, на кулачный бой. Особенно, когда в кровь друг друга месили не кочки из мяса и крови, а вполне себе приличные люди. — По яйцам переростка! — За грядку его тяпни! Ни с того, ни с сего ввалились в корчму под ноги людям два кричащих зверя. Можно было испугаться и решить, что к ним лихо какое пожаловало и сейчас всех пожрет. Но только смех разразился и поддерживающие крики. Золото полилось рекой так, как не было за этот ущербный месяц. Уж вам кто угодно скажет, что корчма переживала не лучшие времена. И сбитая двумя тушами с петель дверь об этом всем сообщала протяжным рёвом. Масла просила, чтоб смазали наконец, а может, и петли новые поставили. Да кому есть до нее сейчас дело, когда кровь брызжет?! Синяк под глазом получил рыжий прохвост, а звонкая монета тот час упала на стойку корчмарю. — Пива. — Нету. Всё выхлебал. — Это я-то? — Нет, призрачная кошка. Теперь в песке пьяная валяется. Сиротки откачивают. — Сиротки? — прохрипел суровый голос так по-детски удивленно, словно только сейчас узнал, что при этой деревне были беспризорные детишки. У него аж глаза янтарные на лоб его огромный полезли. — Так они ж-ж-ж… ниче не понимают, как кошку откачивать! — А ты понимаешь вроде? — молчание могло и слух порезать, если бы не радостные крики мужиков у столов. И разочарованный скулёж других. Повалился на пол вор, башкой об пол ударился и лежит теперь. Дышит, уже хорошо. А то не было у корчмаря никакого желания вытаскивать целых две туши за порог. Он отодвинул монету по столу от себя. Долго и характерно, придавил двумя пальцами, чтоб точно запомнил пьяный посетитель: — То-то же. Хватит с тебя. — Ну и пёс с тобой… Пойду, подышу. Долговязая фигура пьяного человека на удивление быстро пропала из виду, как весенний ветерок. Довольно солидное достижение, если учитывать, что препятствием его было столпотворение и лежащий на полу боец. Тот совсем не обратил на них внимания, сам едва чуть темечком об дверной проём не ударился. Хорошо, что выбили, наверняка он думал про себя. Не пришлось тратить последние силы на то, чтобы её открыть. Руки-то уже все тряслись. — Ну, начальник, вмазали тебе по самое не хочу! — взъерепенился бандит, покачав досадно головой. С ненавистью он смотрел на то, как его монеты жадно прибрали к себе местные бедняки. Несмотря на то, что внешностью и повадками от своих сотоварищей он мало чем не отличался, ему удавалось выделиться в глазах окружающих. Зубы тесно стискивал от злобы. И кулаки чесал так, что сам тоже скоро в драку полезет. Гнилой человек, беспризорный. В глазных мешках, красными от прилившей крови, можно было картошку хранить. Шрам, будто от раскаленной цепи, криво на гортани заживший, служил маркой для закона. По таким короткие поводки плачут. А он и вовсе свой сорвал давно. Теперь лает: — Как так-то? Что мы остальной банде скажем? Что нас голожопая деревенщина обчистила? — Не ной, Брага… — начальник на руку, единственно здоровую, опирался, и морду побитую потерял. Кажется, ему отшибло зрение. В корчме внезапно стало куда больше голов, чем раньше. А ещё вроде не вечер. — Тьфу! Это было всё, на что хватило скудного ума Браги. Тот только рукой махнул, и вышло за ним лишь двое… или пятеро… человек. Начальник толком и не разобрал. Наверняка кто-то из друзей остался, чтобы помочь ему на ноги встать, ну правда же. Вот! Вот, как раз один и идёт. Ай, молодец! Верный служащий. Начальник от того заулыбался, и на зубах его, к удивлению целых, блестела кровь. Он протянул руку к распростертой перед ним ладони, что была запятнана не хуже. А как та сцепилась у него на запястье, так и на место все мигом встало, а зрение прояснилось. — Ты как? — Оставь меня. И медальон забирай. Он мне ни к чёрту. — Как скажешь. Поверженный позволил себе слабость: его подняли на ноги руки, которые сами его и повалили. Подняли, а теперь садят за стол, и отряхиваются от капель крови. Будто это что-то могло поменять. Его похлопали по плечу и пошли вон, в самом деле сдержав слово. Недалеко он подевался. Подошёл к туда, где пива просят, заблаговременно спрятав ведьмачий медальон в слоях одежд, и положил на стойку локти. И смотрел на корчмаря взглядом испытывающим. Потому как интересно ему было, отчего этим заведением владел человек в полосатых, как у театрала, штанах. Подтяжки смешные, на сильных плечах натянутые были. Сам был сложен, как скеллигский берсерк. Как и где он только время находил для таких практик. Вопросов к голому торсу не возникало, на удивление. У печи всегда жарко было, хоть и время года не слишком к такому виду располагало. Но день сегодня, всё же, тёплый. Корчмарь обратил на него своё внимание, когда перестал протирать тряпкой кружку. И глянул на него исподлобья. Выглядел он как выражение: «не на своем месте». Этим полосатым, облегающим штанам не место в гнилой деревенской корчме пылиться. А где-то на улицах Оксенфурта им надо быть, блистать и девок богатых очаровывать своим незаурядным видом. — Недобираешь. — Чего? — Недобираешь, сказал. Лупи ты по чучелу, и то бы едва поцарапал. — Смеешься… Не я на полу валялся, — Ворожей нахмурился от таких непрошенных замечаний. — Выйди ты против серьёзного противника, ты бы не только валялся, но и зубы не собрал. Думаешь, в кулачном бою только ярость да мускулы решают? Тут нужна сноровка… ум, — корчмарь тыкнул себя пальцем в висок и после показал им в потолок, якобы ум хорошего бойца даётся сверху и даром редким является. — Аналитический. — С аналитическим умом в паре идёт удивительная способность к пустословию? — Работа у меня такая — завязывать диалог и поддерживать. Чего ты хочешь? — Пива, — от в миг скорченной в кислую гримасу морды у Ворожея смешинка посреди груди застряла. Ну ничего. Скоро посмеется с того, что Стах успел порешить за один короткий вечер. Любое его решение в жизни всегда было ужасно поспешным, и не с самыми приятными последствиями. — У меня друг сегодня здесь обмыть кое-что собрался… — Это какой? — Ну как какой! — хлопул ладонями по стойке в досаде Ворожей, сил уже не было на разглагольствования с корчмарем. — Лысый, высокий, силой не обижен… — Угу, угу. Был такой. — Был? — тогда Ворожей уж охнул возмущенно, отходя в сторону, и осматривая корчму повнимательнее. Ух-х… Что-то он ранее не приметил тут скромных, маленьких картин полуголых женщин, да шелковых, хоть и подраных, занавесок у окошек. Тут раньше как было: цветочки да росписи на стенах. Тоже — цветы да орнаменты. А теперь вместо цветов на стенах нарисовались саламандры. Будто он часто в корчме бывал раньше. Это сейчас, по истечению нескольких лет судьба стала звать его в этом заведение из раза в раз. И с каждым разом оно менялось, становилось всё краше. Только побитый судьбой и крепкими руками деревенского ворожилы воришка был украшением временным. Сейчас посидит, погрустит и уйдёт. — Не вей из меня веревок! Говори уже по существу. Где Станислав? Корчмарь церемониться с ним не стал. До сей поры на стойке красовалась золотая монета. Именно её и пододвинули ловкие пальцы, поближе к изумленному Ворожею. Тот монету взял робко, удивлённо. В их краях водятся только такие монеты, что весь мир повидать успели: пятнистые, погнутые, а то и вовсе фальшивые бывали. Но эта — чистейшее золото. Даже на пробу зубами не стоит испытывать, во как на солнышке светится, ярче клубков толстой пыли. Как только Ворожей прикидывать перестал, что за чудо в его руки попало, так услышал ответ корчмаря на немой вопрос: — Весь погреб мне высушил. — Ты шутишь! — К сожалению, нет. Друг твой, Ворожей, как из завязки выскочил, так у него венка на лысом черепе набухла! А он всё хряпал и хряпал, уж мир вокруг замечать перестал за гранью деревянного кубка… — Не может быть у него таких денег! — всячески отрицала русая башка возможность существования этой монеты в его раскрытой ладони. Никогда присутствие хороших сумм в богами забытом месте не сулило ничего хорошего. — Он простой костоправ, кметы к нему за смертным приговором приходят! — Ну как не может… В наше время много кому костоправ жизненно необходим. Как кметам, так и порядочным людям с деньгами. — Из порядочных у нас тут был только староста Симон, да и тот подох! — И плакал твой Станислав… Экая незаурядица. Это что же получается… Монетка, дедушка Симон, пустые кубки… Что-то неладное. Что-то неслыханное. За какой-то короткий промежуток времени тихая деревушка, потерявшаяся в круговороте войны, стала оплотом удивительных событий. Дурное утречко. Если б он труп нифльгаардца в реке не углядел, неудачу бы за собой и не повёл. А тут уже как повелось. Так дела не делаются. Сегодняшний день должен был стать одним из счастливейших в его жизни. А если не счастливейших — так хоть незабываемых. Право слово, кому ещё когда либо удавалось заполучить в знакомства такую цацу? Особенно за такое малое количество дней. Получается вот что — он должен найти Станислава и расспросить его. За первое, пятое, десятое… Вопрос накопится сполна. Только ему сначала надо выйти. А перед тем, как выйти, забрать себе золотую монету, и пока прятать на груди у себя придётся, шепнуть пару словечек опечаленному Филину. Тогда Филин сразу же повеселеет, угукнет ему что-то, и побежит быстрее в сторону речки, осматривать виновника ближайшей маленькой эпидемии в трёх окрестных деревнях. В которые входила их собственная. Работы будет просто пруд пруди. С недовольным ворчанием Ворожей отправился прочь. Огляделся назад, чтобы, может, попытаться дверь закрыть. Но лишь вывеска с разбитым сердцем, кривой куриной лапой нарисованная, проскрипит: Не надо. Так её открыли, что и закрывать уже нет смысла. Иди своей дорогой. Ворожей кусок дерева с уродливым рисунком послушал, и двинулся по своим делам. Как опознать пьяного человека, едва понимающего, что вокруг него происходит? Наверняка найдётся пара следов, которые наведут его на местоположение Станислава. Покошенный заборчик, за которым в панике до сих пор бегают гуси — следы в беспорядке отпечатаны в мокрой земле, явно на месте топтался — там впечатана в землю трава. Тяжелое тело должно было упасть, чтобы оставить такую память о себе. А Станислав был не из тощих людей. Грузный человек, и нрав был у нее не тоньше. Рядом с гусями выла и старуха, утирающая слезы грязными, морщинистыми ладонями. Что-то бормотала себе под нос, бедная, всё никак мысль свою донести не могла. А Ворожей-то сердобольный человек, всё ему знать надо, утешить, приласкать. Улыбку увидеть в доказательство того, что такой вот он молодец: — Ну что, бабусь? Что вы? — Иди, молодой… Иди, не твоего ума это дело… — Ну, бабусь, я ж с помощью… — Да не поможешь ты мне. Никто не поможет, — она утирает слезы, и голову поднимает, едва улыбаясь почти что полностью беззубым ртом. Из пропасти во рту показывались только парочка кривоватых, крепких как сталь зубов. — Видишь, что с двориком моим сделал этот уродец? Гусей по всему хутору разогнал, сучёныш! Башку ему оттяпать! Ворожей бабуське мог только посочувствовать. Погнутый забор он, к сожалению, на место ей никак не поставит. Нечего было ставить. Станислав, как пить дать, что Станислав, дурья башка, шёл напролом и чуть не прихлопнул тяжелой поступью пару тонких, гусиных шеек. — А ведь это гуси Васеньки мои, милого, доброго… — А где ж ваш Васенька тогда? На подмогу бабушке не спешит? — Васеньку я похоронила давеча. — А-а… Ой, ну… Сочувствую, бабусь. — Толку от твоего сочувствия, как от быка молока, — заулыбалась вдруг бабушка, вытирая соленые слезы с морщинистых щёк. Она должна была погнать Ворожея уже взашей метлой и проклятиями сразу вместе. Но вместо этого приложила иссохшие пальцы к груди, и ласково так ворковала: — Вот Васенька мой тоже посочувствовать много кому мог, а приложить гада мог всё равно, если обидят. Сочувствие его, будь оно неладно, повело его в лес ночью. Крики слышал страшные; «убивают там кого-то, бабушка», говаривал внучок, пока в сапоги залезал. Пошёл помогать, спасать, понимаешь… — Понимаю, бабусь. — В лесу его нашли следующим утром. Притащили его мужики, охотниками назвались. Как по мне, на вид самые бандиты настоящие. Те ж силки да капканы свои пошли проверять, вдруг кролик какой попал. И видят внучка моего, а у него только ужас на лице и застыл! По пять стрел в спине! — А что ж вы тогда так улыбаетесь? — удивился Ворожей, поймав себя на мысли, что ему очень хотелось сделать шаг назад. — Внучок мой сильный был, крепкий. Эльфий недобиток один с ним рядом лежал, кровью захлебывался. Он-то в силок-капкан и попал, все равно, что дичь… Мужики его раз-раз, и трофей охотничий надябали. Тогда у Ворожея ком в горле встал. Ранее горем убитая женщина теперь улыбалась ему так гордо, словно сама замочила эльфа в лесу, да живого и целого. Она ладошку морщинистую в слои одежд засунула, копошилась недолго, как вытянула наружу эльфское ухо. Кровь с краёв ещё подтекала, едва корочкой покрылась. Ухо на хрящике пронзила тонкая веревка из конского волоса. — Так-то оно лучше, чтоб его старосте отдали, а он им — пару монет в награду, за защиту. Да где теперь староста, в земле со внучком моим лежит. Никому ухо и не отдать, даже бандиты — и те носом повели, потому как до соседней деревни несколько дней пути, а за ухо тамошняя староста отдаст не больше, чем пару грошей… Вот мне и отдали. На память. — Экая память… — ему бы обрадоваться от известия, что бабушку бандиты не тронули и отправились восвояси. Интересно, что это были за бандиты такие, что невинных трогать не смели. Обычно всё наоборот должно быть… Но, могло статься, что этих ребят от зверств держало крепкое слово их авторитетного главаря. Которому сегодня не посчастливилось немного утратить лицо в ближайшей корчме. Лицо же у Ворожея осунулось. Напряглось. Бабушке помощь его была явно не нужна. Если и нужна была бы, то только душевная. А тут даже ворожба бывает бессильна. — А-а, тебе-то что… У тебя своих — два. Слова краткие были брошены что проклятие древнее. Прошипела сквозь желтые зубы, ухо в ладони стиснула, морщины углубились. Глаза недобро заблестели. Пред Ворожеем вдруг образовался кровожадный гуль. Если сейчас он не отправится прочь, то встанут перед ним на четвереньки, отрастят лысый хвост и вырвут зубами два уха его, едва ли достаточно острых, чтобы походить на эльфа. Хватит, разве что, на ядовитые уколы старухи, что была и не прочь получить за живого внука ушко на веревочке. — Воском со свечи, что ли, покройте… А то ж сгниет, и нет трофея, — брови тонкие красноречиво поднялись, и бабуля их игру узрела тут же. Спрятала ухо обратно в слои ткани, рот прикрыла. Хорошо. А отлично будет особенно, если та не заметила, как от злости горят кончики его собственных ушей. — Откуда знаешь? — Знахарь я. Вот и всё желание помочь сдохло в миг внутри его гнилой душонки. Бабуська видела явно куда яснее за всеми этими слезами, чем без них. За горем и утратой, причин которым Ворожей не знал, таялось что-то гадкое. Вот оно и вылезло наружу, кусается, бодается. Ворожей пошёл дальше по следу пьяницы, спотыкаясь об кричащих гусей. Только руки зачесались капюшон на голову натянуть, да потуже узелок на шее затянуть, чтоб на уши его меньше кто бы глядел. Но… Он же тут свой, нет? Свой, конечно. Так он сам решил много лет назад. Чем не уважил многих, а разочаровал да рассердил и того больше. В одном все были согласны: Не от мира всего этот полукровка. Сам себе на уме. Бед не оберется, едва день свой очередной начнёт. Так оно и было. Нечего же ему было делать, как ходить по деревне, признаки жизнедеятельности старого приятеля искать. Хотя по пути помимо бабушек плачущих он забрёл на представление, что должно было уже скоро закончиться. Очень занятно, что след тяжелой обувки вёл его прямиком сюда. И, как на зло, терялся среди десятка таких же. Столпотворение тут было самое настоящие, он в этом убедился сполна, когда пытался протиснуться через потные рубахи крестьян, чтобы к сцене подобраться чуть ближе. Может, тут он Станислава и найдет, счастливого от представления, жизнью и собой довольного. Артисты доигрывали свою песнь, договаривали мораль, о которой все минуту спустя благополучно забудут. Послушаешь, и уже нечему будет тут радоваться. Но хоть лица, представшие перед ним, были более менее глазу приятны. Красна была девица, что кудри свои завила в косы, цвета солнечного лучика были. Костюм, как поведется у артистов и прочих бездельников, был помпезный. Красно-чёрно-белый, и штаны узкие на себя напялила, аки трубадур какой иль акробат. Кажется, что за все представление мужская часть заинтересованного люда наблюдала далеко не за тем, как у девицы кадык, в работе по странному выраженный, при пении скачет. Скакало у нее, в прочем, много чего. Особенно куча безделушек, повешенных на костюм забавы ради, что слух радовало звоном своим. То ли певица, то ли циркачка. Престранная личность, двинутая, скажем так. Ведь кто в здравом уме сажей лицо обмажет и с этим безобразием на люди выйдет, детей пугает. Только вот такие артистки. Товарищ ее был не менее странным, стоило лишь глянуть на шевелюру. Мужика слово конь полизал, и застыли волосы кольями к небу. Можно было смело брать и садить его в волчьи ямы, насадил бы на себя парочку нильфгаардцев у какой-нибудь веленской границы. Партизанам он бы точно помог тамошним. Не то что здесь, брынчит и лыбится, испытующе так смотрит на зрителей, ждет, что под конец те прыгнут ему сапоги его дырявые целовать. Настолько физиономия его бесила. Пока его ловкие пальцы складывали струны в мелодию, бедная девица саму себя запутала в тиски веревок, и пыталась вырваться из плена, страшно плача. Эхо её рыданий раздалось на всю округу. Люд скорчился. И не лицом, а голову в плечах прятать стал, а то и вовсе отворачивался, в землю иль на большак предпочел глядеть. Лишь бы не на «агонию», в которой пребывала бедная и несчастная девушка с золотыми волосами. Счастливые все из себя. Они-то надеются, что спустя год к ним как на духу все полезут с просьбами и тяжелыми кошелями, чтоб сочинили им чего помудренее, чего посмешнее. По крайней мере Ворожей так привык думать за них. Иначе с чего бы им было тут оставаться… людям искусства же тоже надо на что-то есть. Одной поэзией сыт не будешь. Ведь если всё совсем не так, как он себе вообразил, так этих умников можно было и в нечестивых связях заподозрить, ибо год прожить на пустой желудок с широкой лыбой и идеальными зубами могли позволить себе только участники всяких культов да практик запрещенных. Среди народу, в котором Ворожей затерялся, наблюдая за последними прыжками девицы-певуньи, точно найдётся самый смелый и самый умный молодец. Такой, что едва узнает о диковинном термине как, положим, «волколачество», так сразу всю деревню подымет и на на вилы артистов посадят. Особенно после выступления кровавые желания обостряются так сильно, когда слуги общества в смешных костюмах предпочли пляске заупокойное завывание. Образом напоминали придворных шутов, с залатанными куртками и чулками. А по сути — непрошенные богослужители, вечно об упокоении толдычащие. Вот теперь и не знаешь, что думать. В одном можно быть уверенным точно: коль в петлю от тоски полезешь, они первыми поверхность пойдут из-под ног тебе выбивать. Без всяких представлений. Подошло такое диво мало кому из народа. Разошлись, шепчась, переглядываясь и косо на циркачей поглядывая из-за спины. Видно было, как разыгравшаяся сцена вызвала у них ничего, кроме злости. Разогретые войной крестьяне пухли от голода, так и ждали повода для того, чтобы устроить дебош. Только дайте им повода, козлов отпущения, и тогда все пойдёт своим чередом. Красные глаза были у народа. От ярости и слёз. Станислава среди них не нашлось. Беда… Одного деда от разочарования и страха аж скрючило всего, тот заойкал, закряхтел и рукою об стенку оперся, дыша тяжело. Ворожей уж должен был сразу подпрыгнуть и побежать помогать тому, кто в беде оказался. Но что-то его не тянуло протягивать дедушке спасительное зелье. Во первых, потому что зелья у него такового при себе и не было. А если б и было, то ему, как не печально, стоило задать чудакам пару вопросов. Те толпу осмотрели с ног до головы, пока тут вертелись. Должны были среди десяток голов разглядеть такую, что средь всех пуще выделялась… — А что это вы тут забыли, достопочтенный? Представление окончено. — Отдыхаю. — Вздор, — голос у трубадура был такой же противный, как и рожа. С год уже он тут крутится, можно было и привыкнуть. Все вот привыкли, раз никто в него яйцом тухлым не кинул. Ядом струится каждое его слово. В каждой фразе, мастерски проговоренной с безупречной артистичностью, таится подоплёка а то и две. Никогда нельзя быть уверенным в том, что тебе скажет мужчина с ежом на голове. Правда это, скрытая под ложью. Или наоборот, от чего на душе становилось ещё противнее. — Культурный отдых для вашей натуры смертельно опасен. Да и к тому же, толпа уже разбрелась по делам. Стоило бы и вам своими заняться. У вас их полно… — Я должен чувствовать себя особенным? — Еще раз, вздор! С чего вы взяли? Разве вы похожи на того, в кого детишки тыкают пальцем? На калеку, сумасшедшего? — Нет. Не похож, — Ворожей ближе подошел к самодельной сцене, и разглядел на зелено-фиолетовом кафтане удивительную вещь. К кожаному поясу, что мир уже повидать успел, была привязана маска. До одури простая: белая маска из глины, покрытая маленькими трещинами. Вместо рта и глаз маленькие круглые отверстия. Артист, заметив его любопытство, только усмехнулся. — С таким норовом, Бессмертник, тебе бы стоило носить эту маску не только на поясе. Лица деревенских видел? На суку тебя скоро с твоей певичкой вашими же веревками вздернут, и не будете больше их своими выкрутасами пугать. Как старикашку того… — Тому старикашке ты должен был пойти помочь, но решил этого не делать. Благодари богов, что бедняга сам вспомнил, как дышать! — завизжала птичка над его ухом. Вот уже запела птичка ясного дня. Не смогла сдержать такого хамства, таких угроз. Из плена выбралась, узлы никак её не сдерживали. Хоть те и казались давящими, мудрено связанными. Кандалы, что были запечатаны у нее на запястьях, собственноручно с неё снял Бессмертник, поглаживая едва покрасневшую кожу. Чертой же более удивительной обладала девушка — ловкостью кошки. Вот она лежала под плачущие ноты, а теперь стоит и губой кривит. Ждала, когда Ворожей объяснит ей своё хамство. А что Ворожей… он-то просто развлекается. Нельзя что ли? Что он с них, шкуру спустит? Или прикажет, чтобы те не смотрели на него сверху вниз, с помоста своего, словно они господа какие хваленые, а он так… букашка? Конечно, не будет он ни шкур спускать, ни приказов отдавать. Просто кольнет туда, где больнее всего. Это у него выходило лучше всего во все времена. — Тебе ж за себя до тряски страшно, красавица. Не за старика. Не будь тут меня, ты бы даже внимания на него не обратила. Вину от себя отвадить на кого другого тебе надо. — Ты меня не знаешь. Нету ни в чём моей вины, не в чем меня уличить, — нахального тона как и не было. Теперь перед ним рокотала невинная душа, которой на роду написано было принять на себя всю вину мирскую, хоть душой и руками та была чиста. Одна из многих ролей, которой та так виртуозно крутит перед лицами неискушенных зевак. — Узнал порядочно, не боись. Ангел из тебя, Анна, паршивый. Играть дев в беде у тебя выходило лучше всего. Сегодня — так и вовсе слов не найдется! Анна Ангел совсем не желала больше его слушать. Театрально развернулась на пятках, что аж бубенцы зазвенели. Стала примочки их разглядывать, мол, занята, не до тебя мне сейчас. Веревки, арбалеты, факела… Богато для бедствующих артистов в почти что оголодавшей деревне. «Реквизит», как они это называют. С таким-то реквизитом можно и повыпендриваться, да. И народные недовольства стерпеть, усмехаясь. — Может, есть в твоих словах правда, — промычал Бессмертник, настраивая расстроенную лютню. Та всё никак не поддавалась. Пищала, скрипела. Бессмертник, не унимаясь, присел на помост, ноги свесив. С Ворожеем практически на уровне глаз находился. Огромный он был, а он сам — не очень, что тут поделаешь. — Может, тогда и окупятся все наши труды. Коль чернь задумается, расстроится и взбунтуется… Будет мне счастье, вот увидишь. — Надеешься отыграться на «черни»? — глазами лишь указал на всё накопленное ими добро, которым обычно вооружались отпеты головорезы. Бессмертник только улыбнулся слегка. Ямочки от улыбки его на щеках появились. Тени залегли в них тяжелые, несмотря на яркое солнце. — И заодно оправдать фамилию? Что на первое, что на второе предположение Ворожея Бессмертник задорно покачал головой. Если б хотел, то посмеялся. Но не стал, ибо совсем не хотел, чтобы Ворожей поник у него на глазах раньше положенного. Ему льстили эти глупые, пустые вопросы. Хоть какое-то развлечение в этой дыре. — Надеюсь, что среди толпы найдется хотя бы один осознанный. Тогда все труды мои не пропадут даром и мы покинем это место. Нам больше нечего будет здесь делать. Вот ты, например, — Бессмертник ладонь от лютни отлепил и пальцем в Ворожея тыкнул. Не как в случайного прохожего. Как в мишень. В миг стало как-то неуютно вести диалог с этим человеком. — уже сколько мучаешь меня по поводу постановки. Вопросы важные задаешь. Хотя мог пойти, заняться более насущными делами. Опять он о делах. Больно сильно волнуется о чужих проблемах. Бессмертник на сердобольного походил ни чуть, значит и озабоченность его волновала сильнее, чем должна была. Такая уверенность не даётся людям просто так. Такую дарует либо безмозглая молодость, либо витиеватый ум. Бессмертник самоуверенным юнцом не был, уж седина у него на висках проблескивать стала. Значит, ум. — О делах насущных и важных вопросах… — выдохнул Ворожей, отмахиваясь от пальца. Бессмертник упрямиться не стал, положил ладонь обратно на лютню. — Вы сверху всё видеть должны были… По площади проходил здесь очень пьяный мужик. Вы видели такого? — Конкретнее, друже, — заскулил Бессмертник. Надулся, вроде как ему внезапно наскучило общаться с Ворожеем. Словно само описание человека не пристало ушам его слушать. — Таких «пьяных мужиков» целая деревня. И было их на нашем представлении немало. — Он лысый. Высокий. — Таких тоже было порядочно. А даже и если бы был один такой, на всем мире единственный, была бы мне забота какая, друг мой? У меня тут кульминация в разгаре, а я бы любовался отражением солнца на отполированной лысой башке? — Он разрушил забор у бабки неподалёку, гусей по деревне разогнал. Что, не слышно было? — Может и было. Но такие пустяки не должны нас отвлекать. Иначе, как бы мы выступали? Едва действо начнётся, а мы взглянем то на птичку в небе едва та гаркнет, то на мимо прошмыгнувшую крысу, под нос себе что-то пищащую… Нет-нет. Такого быть не должно. Ворожей выдохнул, и губами захлопал от разочарования. Руки по бокам расставил и голову опустил. Попробуй что-нибудь выяснить у засранца, у самого ум за мозгу выйдет, не соберешь. Лютню вот Бессмертник настроил, а Ворожей наоборот, расстроился очень сильно. Не хотел он целый день тратить на поиски пьяного друга. Но, а вдруг если в беду какую попадёт? Нарвётся на тех же бандитов в лесу? Станислав может и крепок, а от шайки разбойников с крюками и топорами не отделается. Скинут его в реку подыхать, тонуть, как труп тот в чёрных доспехах, чтоб пузыри пускал, пока жизнь из него самовольно не выплывет наружу. — А что ты так? Волнуешься за друга? — Волнуюсь. — Твой друг как напьется, сразу в петлю лезет? Знаю таких порядочно, кто брехает, как собака… И тех, кто предпочел дело слову… Предсмертную записку хоть начиркал? — Костоправы не вешаются. Они шеи сворачивают. Записка, в прочем, была. Должен же был просто попасть в корчму, поговорить… Обмыть. В любой другой ситуации у Ворожея бы рука не дернулась даже коснуться письма, чтобы передать его не-пойми-какому человеку. Но тут другой случай… Человек перед ним, беззаботно сложивший руки на лютне, наверняка забавы ради тайнами крутит, как танцовщица бедрами. Иначе его слова не вызвали бы дрожь в коленках. Играющий с гневом народным, как кот с мышкой, наверняка имел на всю деревню крепкое слово. Прижмет всех, как каблук клопа. Может, он прочтёт в этой записке куда больше, чем сам текст. Ворожей так не умел. Хоть убейте, не умел.

«Артемий, брат, почему из хаты своей днями не выползаешь, на люди не показываешься? Понимаю, подготовка к Дядам занимает всё твое свободное время, что даже сил нет рожу друзьям показать. Но ты приходи, Артемий, завтра в корчму. Корчмарь там всё обустроиться старается, сделать из этой халупы настоящее заведение. Замашки городские его все никак не оставят, вот и тащит сюда картины с голыми бабами, словно здесь у нас Новиград, город свободных взглядов и вольностей. По ночам, конечно, и не только картины бывают, и не только бабы, я тебе так скажу… Но к ночи меня здесь уже не будет. Наконец-то мне дали возможность сделать всё так, как надо, по совести, так как Исидор этого хотел!.. Зову тебя по важному делу — обмыть дельце. Приходи с утра. Позже мы можем не встретиться.»

С каким пристрастием Бессмертник читал эту записку! С каким отыгрышем, любовью к составленным словам! Ворожею признать стоило, что играл он униженного и обиженного всеми Станислава очень даже неплохо. Для такой мудрости нужно было обзавестись лишь парой характерных черт: тяжелый взгляд исподлобья и надутые тупые губы, как у бычка. Только Станислав никогда руку к сердцу в печали не прикладывал, сожалея о новом убранстве корчмы. И голову не закидывал в экстазе, в очередной раз причитая в духе «уж теперь я всем покажу». Потому и «неплохо». Такого упертого барана, как Станислав, вообще не свете не существовало. Он один в своём роде такой, истукан. И не улыбался от уха до уха, сдерживая смех! Бессмертник этот… на возраст свой что-то не тянул. Седина людей должна мудрее делать, а этому хоть бы хны. Может, ему было даже и не весело совсем. Может, просто издевался и смех у него вызывала совершенно не скурпулезно написанная записка, а похоронное выражения лица обеспокоенного Ворожея. Тут-то и не спросишь толком, не ответят, только вокруг пальца обведут. Записку Ворожею вернули, и тот попрятал ее в слои салатных одежд. — Тяжелый случай. — Что? — Лучше бы шею себе свернул, это так. — Всё так плохо? — недоверие стало брать вверх. Дал какому-то циркачу прочесть, а тот лишь башкой машет, морда лошадиная! — Хуже! Костоправ беду на себя накликал. Смертельную. — Я это и так уже понял!.. — выдохнул Ворожей, потерев резко вспотевший лоб. Весь день жара стоит, да только сейчас его ударило, аж голова пухнет. И пот полился, как из ведра. Легче не становится. Казалось, что сейчас ему как на духу все выложат, но поведения Станислава только обрастало тайной. Паршивой тайной. Но вот что славно — теперь Ворожей знает, что его другу угрожает смертельная опасность. Экая новость в наших деревнях. — И на том спасибо. — И тебе спасибо, — улыбнулся Бессмертник, впервые за весь разговор, довольно радушно. Как раз тогда, когда Ворожей её не видел. Уже повернулся к помосту горбом своим и потопал прочь невесть куда, сжимая кулаки. Совсем не обращая внимания на то, как загвазданный ребятёнок тыкал в «злого дядю» пальцем. Бессмертник встал обратно на ноги и провел пальцами по струнам лютни. Родилась краткая, печальная мелодия. — Твоя история послужит вдохновением для нового выступления! Ничего не могло привести Ворожея напрямую к его другу. Другу, который не знал, когда стоит остановиться и послушать кого-то более умного. Может он и собирался послушать совета, для того и звал, всё же, не так он глуп. Вот что Ворожей видел ясно: Станислав находится между молотом и наковальней, и напутствие ему сейчас нужно, как никогда. Раз уж слова Ворожея он дожидаться не стал, то, может, пошел туда, где ласку раздают направо и налево. Там её в достатке, уж точно на выходе одумается и обернется смертельная опасность. На пороге хатки с соломенной крышей обычно оставляли все свои проблемы и невзгоды. Людьми новыми, можно сказать, становились. Лишь только их малую часть тащили в дом, преподносили хозяйке дома и ждали, что же она сделает для них: накормит, напоит, спать уложит. Обычно туда наведывались сиротки, которым кусочка хлеба обычным людям жалко было, во время войны и разрухи. Но и взрослые лбы туда шли — путники, пилигримы, бродячие жрецы, воины. Крышу над головой на ночь обрести. Мало таких было, деревня-то их на отшибе. Но чем жарче становилось на равнинах, тем теснее было на чужбине. А потому чаще день ото дня там видно ни авантюристов с горящими глазами, ни скрещенных в молитве рук… Лишь морды дезертиров, с глазами потухшими и руками, ссадинами покрытыми. Как сейчас — на каждой впопыхах сколоченной деревянной койке кто только не сидел: бородач с подбитым глазом. Сказал, что дезертировал, а служил сержантом. Глаз подбил, разбив морду об ветку, пока на хромой кляче своей верхом дезертировал. Кляча померла, а он остался. Был тощий рыбак, сам по себе напоминающий треску, настолько ребра в кожу упирались. Плакал, что деревню его сожгли, партизанить пошёл, там хоть укрытие да харчи. И с тем и с другим проблемы были. Скрылся в ночи, едва он понял одну премудрость: только на пепелище родного дома он мог жрать суп из коры без мысли, что сейчас его погонят в бой. Вернуться думал, а там земляки вдруг заговорили на нильфгаардском. Драпанул что есть сил. Даже тюфяк, который не походил на нищего или оголодавшего крестьянина, жаловался Ворожею на жизнь. Судя по краткой предыстории из его же уст — мелкий барон, лишившийся и погнанный с собственных земель. Легко он мог врать в лицо, без всякого стыда… Кровь на его кафтане ж только слова его путала. Никто не хотел впутывать себя в его проблемы, сидел он дальше всех, в укромном тёмном углу. Иметь дело с беглыми вельможами, понимаете… Кроме них много кто еще искал убежища и утешения в этих стенах, и не всем хватило место на койках. Ворожей об грязного тихоню с перевязанной ладонью споткнулся, пока направлялся в комнатушку хозяйки. Тот распластался по ковру и даже не думал вставать. Совсем не обратил внимание на то, как скрючило ногу Ворожею, как он запыхтел и за коленку схватился. Разило от него спиртом задолго до того, как Ворожей повернулся в его сторону. Значит, слишком пьян был для того, чтобы выразить сочувствие. Всё это были люди, что имели какое-либо отношение к армии. И все на ней в разной степени погорели. Покалеченные, униженные. Всех мучали кошмары по ночам. Ноги у всех сводит, и неважно, сколько они лечились. Всегда было мало, всегда было паршиво. Счастье, что живыми добрались и вести принесли. Только не те, что надо. — Тесновато у вас тут нынче. Во какие большие детки стали, вымахали так что аж ноги с коек свисают. А говорят, что голод на дворе. — Ты шуткам таким поганым у Бессмертника нынче научился? — Бессмертник здесь каким боком? — Видели тебя. Как ты с ним любезничаешь. Подумать только, он на нашем горе наживается, хохмит, а ты ему в рот смотришь… Что бы подумал… — Лара, — только и мог выдохнуть резко Ворожей, с поражением. Со злобой Голос женский, певчий, как у умирающей гагарки, кольнул куда-то промеж сердца очень больно. Не такого ждешь в приюте для больных и угнетенных. — Я не смотрю в рот. Никогда. — Как скажешь. Вот оно, хваленое гостеприимство Лары. Доброй, учтивой Лары, у которой уже глаза в глазницы впали за все то время, пока жертвы войны скопом прибывали в её дом. Глаза эти свои она закатила с такой силой, что тем впору было в черепушку укатиться. Но вот смотрел на неё Ворожей, и жалко ему её было лишь наполовину. Измотала она себя порядочно, это так. Но даже в таком состоянии она вела себя так, словно знала и понимала больше, чем он сам. Это напрягало. Бесило. Даже расстраивало. Они стояли в комнатушке, пропахшей лесными травами и самодельными мазями разного качества. День ото дня оно разнилось, как говорили ему дезертиры, почесывая ушибы. У кого-то потертые с дороги пятки заживали как на собаке, а у кого-то наоборот пухли и ныли. Ворожей последствия помощи Лары видел. Каждому было за что ее поблагодарить, так и проклясть. Как всегда, сама всё делать вознамерилась. И чтоб обязательно по тихому. Он прошел мимо неё, Лара же напряглась и подбородок подняла, думала, что её осудят за выкинутые в обиде слова. Губы надула, плечи выпрямила. Нашла от кого защищаться. Ох, не от того она на дыбы встаёт, не от того… Не он её первым взашей погонит или зло причинит, если что не так случится. Сколько он глупости прощал. А вот за голодных и побитых судьбой мужчин он не был так уверен. Потому обошёл Лару, почесывая затылок. Разглядывал прелести на деревянном столе. Полнейший бардак, при котором даже самый опытный травник или искушенных алхимик не мог разобраться, что где понамешано. Но вот что его интересовало больше всего — так это посуда. Ступка и пестик из белой глины. На вид — совершенно новые. Ни одной трещинки. В ступке лежала недоделанная коричневая бурда из сомнительных ингредиентов. Как единственный травник в округе, Ворожей легко мог почуять, что в состав входила ласточника трава. И как единственный травник в округе мог с точностью знать, что такие инструменты имеются только у него. Но те были старые. Из обычной глины. Орнаменты на них были высечены. Эти — даже на первый взгляд кажутся куда более утонченными. Пестик, едва он сжал его в пальцах, пропадал под ними из виду. — Медведь, — с укором за спиной произнесла Лара. — Положи на место. — Где ж ты такое надыбала? Знал я, что ты дома у себя бродяг пригрела, — «дурь из тебя выбить хотел», думал сказать Медведь, зарычать, что Лара свои сомнительные практики побросала к чертовой матери. Но, ой, некстати горло ему сдавило. Рык не удался. Зато смешок, вполне: — Но чтоб исцелять вознамерилась… Пестик на место он не положил. А потому из руки у него его вырвали уже с чистой злобой. Почти детской, невинной. Такой, от которой грудь по всем сторонам света распирает. А Лара злилась. Очень, очень сильно. — А что мне было делать? Просто сидеть и наблюдать, да слушать, как их от болей воротит? — Лара держала пестик в руках и махала им, как палками машут пастухи паршивой овце. Жизни его учила. — Форель, это солдаты. Их раны и не такое видали. — А что же, солдат — не человек? — Человек. Голодный, уставший и очень злой человек. А таких молодцов у тебя здесь целый выводок. Как знать, у кого чё в башке свистнет от недостатка харчей в тарелке… — Ты не знаешь, о чём говоришь! — Я, может, не знаю ни хрена, — забурчал Медведь. — Но вот нога моя — не скажи, — он не собирался винить подругу в том, что стало с ним пару лет тому назад. Но его кривая стойка говорила сама за себя. Старая рана вновь о себе напомнила и передаёт свой пламенный привет. Такой, что аж пот прошибло. Лара смотрела на туда, где под подолом должна была быть дурно сросшаяся коленка. Тогда брови её возмущенные, что мгновение назад летали, аки птицы, опустились и выгнулись в сочувствии. Ворожей выдохнул, тоже сочувствуя Ларе с её беспокойными руками и сердобольным нравом: — Ты сама видела — фарш был один… И меня ты выходила, как домой с фронта воротился. В хате моей хозяйничала. Делала всё так, будто всю жизнь травницей пробыла. — Пришлось. Тебя же рядом не было, — Лара голову опустила, и волевой тон сменила на бормотание себе под нос, жалкий шёпот и дрожь. — Теперь я здесь. Не спрашивая, Медведь забрал у Форель пестик из рук и прошагал обратно ко столу. Форель пискнуть не успела, а на пол уже полетели использованные травы и неудавшиеся мази. Охнула, руки на груди сомкнула и наблюдала за тем, как рука, только что смахнувшая часы её работы потянулась к карману на животе. Она тут же пробежала кротко вокруг стола, чтобы своими глазами увидеть, что будет делать Ворожей. В ступке лежали сушёные тёмно-зеленые листья, что оканчивались тонким, белым корнем. Среди листьев, если напрячь зрение, можно было разглядеть маленький тёмно-синий плод. Лара даже вопроса задать не успела о растении, как-то превратилось было стёрто в труху. На деле она вновь убедилась, что её отчаянии попытки травничевства и целительства никак не могли равняться с мастерством и умелыми руками, что ремеслу обучены с раннего детства. — Раз уж у тебя тут припарок с мазями полным полно… Где у тебя в этом бардаке масло? — Говорил он, конечно, не об обычном подсолнечном. На подсолнечном ни одно лекарство бы свет не увидело. Даже ему нужно было пополнить собственные запасы, выйти хоть раз в лес за эту неделю. А то он всё собраться с силами не мог, иного рода дела его держали… Но тут Лара, каким-то образом, не обратившись к нему, обзавелась алхимическим ингредиентом. Ворожей без стеснения залезал в шкафчики, повидавшие время. Те скрипели, да и всего. Внутри его ждал только толстый слой пыли. — Закончилось оно уже как второй день. Вот, последними запасами перебираюсь… — Зараза. Последние деньги спустила? Лара покивала, не боясь, что посмотрят на неё с осуждением. Что головой покачают, тоже не думала на то возмущаться. Она действовала так, как считала нужным. Ожидала, что так и будет, так и отреагируют. Но не ожидала того, что её возьмут за руку, заставят раскрыть ладонь, а потом, явно не удержав силы, шлёпнут. Ворожей руку убрал, а на своей же Лара обнаружила целый золотой. Тут-то она и удивилась, рот раскрыла, поворачивая его в пальцах, боясь выронить. Лишь от света двух единственных свечей золото всё равно прекрасно блестело. Даже во тьме — лучше. Завораживало. — Возьми эту монету и купи там, где достала всё это богатство. Мне тут ещё порядком трудиться. Только при условии… — едва поняв, чего Медведь от неё хочет, Форель вздохнула. Но золотой в ладони сжала, честно смотря ему в глаза. — Когда вернёшься, ты ответишь на все мои вопросы. Без таинств и обид. На сим ссора их осталась без подобающего. Им для начала стоило то ли помириться, то ли проклясть друг друга за ошибки. Времени же на прелюдия не имелось. Медведь спешил, и не хотел оставаться здесь дольше положенного. Лара по глазам его видела. Не так глупа, как тот думает. Она понимала чётко — Бурах не за ней пришел. А потому, что сторонняя нужда его вынудила. Неприятно, грустно, но станет она отказываться от помощи? Может и стоило, но едва она вышла из комнаты, и сама чуть не уперлась носком одному из дезертиров в висок, сомнения грызть её тут же перестали. У них даже не было сил подняться обратно на свои кровати. Ох, главное чтобы добрый господин был на месте. Иначе пропадут они все. Только у него была голова на плечах. Только он, в этой деревне дураков, где даже ворожей мало чем мог помочь, руководствовался разумом. Лара совсем не заметила, как раннее утреннее солнце успело опасть так низко к земле. Ещё не вечер, но золотой обруч вокруг небесного светила сообщал о том, чтоб на небе скоро поплывут розовые полосы, раскроют вид первых звезд. Так долго, безвылазно сидела она в доме, что только слухи до нее доходили. Иногда можно было совсем не переступать порога, и всё само свалится тебе в руки. Как сегодня. Может, ей повезет снова? Если только её кто не заметит по пути. Лара прижимала к своему старому платью ладонь, ощущая удары собственного сердца. Каждый стук ударялся об золотую монету, и было сегодня особенно боязно направляться в сторону омутистой речки близ их деревни. Сама река была длинной, расходившейся стежками на множество мелких. Её устье начиналось далеко-далеко за пределами кривых соломенных крыш. Кто-то говорил, что она простирается аж до самой Яруги, и впадает в неё. А там, через Яругу, соприкасалась с Великим морем. Несмотря на все особенности и величие, реке этой так и не удостоился никто дать названия, так как для всего остального мира её не существовало. Не занесли данные о ней картографы, путешественники, мыслители. Редко кто сюда по собственному желанию забрести мог, а уж уйти туда, откуда пришел — и того меньше. Вот же, лежит один неподалеку, в камышах. По пояс в иле и по стрелой в затылке. Ни лица, ни одежд толком не видать. Лишь опухшие ноги, торчащие наружу. Половину тела наверняка засосало вниз. Только повозки с провизией возили сюда — с целой охраной в латах. Доезжала едва половина. На дорогах хозяйничали не люди милостивого государя Фольтеста, это так. Что на дорогах небезопасно, что у реки. Форель, идя по берегу реки несколько раз за эту неделю, не могла отделаться от чувства, что из темноты леса за ней пристально наблюдают. За каждым её шагом. Раскрывая себе путь через высокие камыши, Форель не хотела свалиться в омутистое дно реки. Прозвище, данное в детстве, она не оправдает, только поплюхается в воде и укатится на дно, в воронку. Земля же здесь была сырая, излишне податливая, больше не островки меж водой походила Приходилось почти что прыгать по ним, если не хотелось вымочить старые туфельки. А земля, она, как было подмечено, податливая, и прогибалась под её прыжками, рискуя утащить Лару в воду. Она-то доберется, спору нет. Но не без холодных луж в туфлях. Близ омута стояло в лесных кронах старое имение, больше похожее на эльфскую постройку. Разрушенное, затхлое, но до сих пор отдающее прекрасным. Хоть и слегка накрененное в сторону, к земле. Там, где омут. Стены и арки были сделаны из белого камня, а в окошках наверняка раньше стояли витражи. Только теперь все они были выбиты — закатное солнце отражалось в осколках на холодном мраморном полу. Здание словно своей сутью к небу тянулось. Крыша руин, естественное, разрушенная временем, напоминала конусообразную форму. Было тут два этажа — спиральная лестница вела наверх, где не скрыться от непогоды и не спрятаться от палящего солнца. Но, ох, как на звезды было прекрасно глядеть с этой высоты. Одно красоту портило — соседствующая с руинами могила, без памятника или надгробного камня. Лишь с засохшим венком поверх землицы. Руины проросли зеленью, обвили ступеньки. Легко можно было споткнуться и свалиться вниз, остаться без жизни. Хотя, как говорили ей, эти лозы были благом для руин. Без них лестница уже давно превратилась бы в прах, обрушившись в кучу из камня. Лара верила. Скорее из незнания острот архитектуры, чем из глубокого уважения. И всё же, тяжело не верить словам человека, что так старался быть добрым господином. По доброте душевной или тайным планам, ей было без разницы. Лишь бы помощь оказал, в которой она так нуждалась. Ему не убудет? Пальцем щелкнет, и полетят чудесные искры. Помогут ей, едва он поскользнется на лестнице, упадет, и силой волшебной перетянет на несколько ступеней выше. Ощущения были удивительные, неприятные. Внутренности отделились от тела и почти парили. Но как они легко поднялись в воздух, так же легко и безболезненно опустились на свои места обратно. — Спасибо, добрый господин. Вздохнул. Не любил это прозвище. Чёлку черную поправлял каждый раз, когда считал, что разговор его времени не стоит. А что ж она сделать может? Не звать же его по имени и фамилии, которых она не знает. А если б знала, так лишний раз произносить бы не стала. Каждый раз они встречались на одном и том же месте. Каждый раз — в окружении устройств, которым Лара не знала названия. Знала она только то, что они были отлиты из серебра. Что единственные вещи, напоминающие, что тут кто-то обитают из людского племени, — это книжный шкаф, деревянный стол и стул. Лара не думала, что простым образом они здесь оказались. Возможно так же, как её саму принесли наверх. Но, скорее всего, нет. Скорее всего это был куда более сложный фокус. По крайней мере, у доброго господина должен был бы выступить пот на висках. А тут — совсем нет. Словно пушинку на воздух поднял. Конечно, в глаза ей бросались глубокие синяки под глазами и исхудавшие щеки. Удивляться им не стала, гадать о причастности магии к их виду — тоже. Тут ведь все такие ходят. Климат, понимаете, не самый дружелюбный. — Зря господином ты меня кличешь, и уж, тем более, добрым, — он даже улыбнулся. Чувствуется, что всю свою доброту пытался опрокинуть в эту улыбку, да всё никак не мог скрыть скромного оскала. Зубы показывал, мелкие клыки. От того только сильнее хотелось господином звать, чтобы не дай Великая Мать укусил. — Может я им когда-то и был… Да вот разминулся. — И всё же, вы другой. Отличаетесь от нас. — Удивительное наблюдение. Слова доброго господина (???) источали из себя зловонный яд. Казалось бы, ничего толком человек не сказал, но ужалил так метко, что прочие расспросы оставили Лару, и перехотелось ей копаться в его тёмном прошлом. Тот только рад был и ждал, когда же Лара явит ему свою настоящую цель визита. Ведь к человеку, способному поднять с помощью волшебства другого, не составит труда вытянуть из неё правду теми же фокусами. Одно радовало — не был он уж таким садистом, как остальные магики. Как не послушаешь, какие зверства те творят с людьми что в мирное, что в военное время, так в мурашки бросает. Толстый кровавый след, растянувшийся от обрыва почти до самих ножек стула, скажут больше, чем какие либо бабкины сказки. О, этот был… искуснее. Хитрее. Не только понял, но знал. Прочёл по её мыслям. И делал невинный вид, будто не при делах. Только спросил, якобы из интереса: — Что же, беженцам конца нет? Всё, что я дал — было мало? — Всегда мало. Но я пришла только за маслом. Для мазей. — В последнюю нашу встречу ты была готова отдать последнюю рубаху… Как ты помнишь, я отказался. И менять своего решения не собираюсь. Может, в волшебнике жила совесть, которая не давала ему обдирать селянку до нитки. А могло статься и так, что тот ценил лишь выгодные денежно-товарные отношения, и её последняя рубаха была ему нужна так же сильно, как третья нога. Взгляд его, в прочем, поменялся быстро, когда Лара подошла к нему, хлюпая водой в туфлях, и показала на раскрытой ладони золотую монету. Тот широкие брови приподнял и монету аккуратно взял, думая, что как настоящая фальшивка — рассыпается в прах от более грубого прикосновения. К его удивлению, монета не рассыпалась. Но блестела перед ним, ярко и красиво. Магик оценил ее вид, да лишь охнул: — Я не могу это принять, — сказал с таким явным сожалением и горечью, что у Лары защемило сердце. Не из-за бедного волшебника, а потому, что такое заявление означало одно — ей не дадут то, что ей требовалось. Она придёт обратно с пустыми руками. Но сдаваться просто так Лара не собиралась. Она в возмущенном жесте махнула руками. — Как это? Я раньше тебе приносила, и ты всегда принимал… — То были гроши. — А это целый золотой! — Который даже ломанного гроша не стоит, — он хихикнул, рассматривая монетку с большим интересом. Оказалось, что монета всё это время гордо носила на себе изображение реданского орла на одной стороне, а на другой — величавый профиль темерского короля, у которого с большим усилием стёрли глаз. Либо ничего ему не стирали, а так — вышел неудачно при очень «профессиональном» сплаве двух совершенно разных монет. Лара только и могла стоять, да пыхтеть. Не знала, кого проклинать. Медведя, дезертиров, собственное жизненное положение в целом. — В прочем, волнует меня иное… Откуда это у тебя? Золото нечасто до ваших краёв доходит. Не из тайников покойного старосты же ты украла, правда? — Староста Симон не жаловал золота. Серебро любил. — Жаль, любовь к серебру не спасла его от смерти. Так как? Откуда золото? А он всё не унимался. Жадный был до знания. Опасный человек. Чешуйки рептилии на его плаще никак не скрывали его натуры. — Я его от друга получила. — Кто этот друг? Лара нахмурилась, уже вся не в настроении. Это уже начинались игры в угадайку. Её сильно переполняет желание взять и развернуться. И если снова поскользнется на лестнице — чтоб никто её не спасал. — У меня нет цели тебя обидеть, — покачал головой магик, поправляя на шее алый шарф. Разве ему не душно вот так расхаживать? Или это только у Лары воздух из лёгких выбился? Лара не успела увидеть, куда он успел деть монету. На одеждах его карманов и сумок не виднелось. — За сим прошу прощения. Надеюсь, это загладит мою вину… Из-за пазухи тот вытянул пузырек причудливой формы (значит, было всё-таки на что крепить), более квадратной, чем Лара обычно привыкла видеть. Тонкое стекло не скрывало за собой чудотворного зелья, в белый цвет окрашенного. Оно липло к стенкам и было слишком плотным для простой воды, хоть и прозрачностью слабой своей обманывало. Пузырёк сам был размером чуть меньше его ладони. В руках Лары должен был легко поместиться. — Это не то, что мне нужно. — Лучше, — взболтнул магик зелье, и содержимое едва ли постаралось двинуться. Вязкая и липкая жидкость. — Если добавить в пищу или питьё хотя бы каплю, любой недуг пропадёт. В первую очередь — недуг отравы. Нанесёшь на тело — сойдут боли и ссадины. Вреда не нанесет. Любой бы на месте лары взял бы да убежал, когда в руки суют неизвестное зелье, на вид совершенно не успокаивающее. Только Лара была кем угодно, но не трусихой. Из всей деревни пригрела бедняг с далеких земель, сама все гроши истратила, чтобы помочь ближнему и ходила к тому, чье присутствие в древних эльфских руинах явно не от хорошей жизни объяснялось. Сколько раз он мог сделать что-то с ней дурное… Обезглавить, порвать на куски, отравить. Откуда она знает, что магик даёт ей зелье по настоящему безопасное, полезное? Запах у него… — Пахнет сладко. Мёдом. — Это и есть мёд. Белый Мёд, — магику стоило силы воли не скрыть своих рук за спиной. Очень хотелось высокомерно вздернуть подбородок, потребовать информации за проявленную услугу. Как он делал раньше, ещё не так давно. Но то времена были другие, и люди другие, более понятливые. Здесь нужно было обходиться вот такими издержками. Идти на компромисс. Иначе беда ему будет. По нему и не скажешь, но часто в компании серебряных перегонных аппаратов его одолевает тревога. Такая, что пальцы не складываются в заклинания, и обжигаются на огне атанора. Превращается в долгие ночи под звёздным небом, от чего древний язык не поддавался ему и каждый портал, который он призывал на вершине руин, лишь портил ему настроение. Этим утром он вышел в лес, нашёл эльфа без одного уха и решил, что пора. Принёс с собой и открыл чёрную воронку, с огромной силой притяжения, аж ветки поотрывались с ближайших крон деревьев и улетели в бездну. Чародею это утро казалось исключительно милым. Всё же, было за что благодарить богов за пробуждение. И у чёрта на рогах бывают радости. Только в цивилизованном мире их ещё больше. А потому он без всяких раздумий закинул эльфа в портал, надеясь, что он весь пропадёт. Не пропал. Руки с головой ушли украшать, вероятно, пески Офира. Там их заметет, никто и не узнает, что посреди пустыни открылся нестабильный портал, принесший с собой только дохляка. И то половину! Вторая, размазав расплющенные магическим импульсом кишки по каменной плитке, осталась в эльфских руинах. Что очень опечалило чародея. Так сильно, что он выкинул останки в омут близ руин на корм рыбам. Омут медлить не стал, на глазах его затянул тело, только сапоги было видать. А он просто наблюдал, чувствуя, как на кончиках пальцев кололись молнии. Что тут говорить… и руины он за собой утянет. Точка. — «О, какой вы, однако, кречет… Учить меня, Данковский, вздумали! Молокосос! Пыл! Пыл уйми!» — У-уф… — причитал он голосом старого пузатого человека, встреченного им как-то раз по жизни. Этот человек многим помог ему, но так же и является источником его многих несчастий. По сварливости и жадности к деньгам он мог сравниваться с краснолюдом, причастного к банковскому делу. Ростом же он был с трёх краснолюдов. А ел за десятерых. Как некстати его тяжелый говор, обрамленный глубокими вздохами, достал его на краю земли, где все черти мира сговорились против чародея Данковского. По его наводке он оказался месте, где никто о нём не узнает, никто не спросит. По его прихоти на него были возложены обязанности, не входящие в его квалификацию как чародея. Данковский тогда вздумал торговаться, обменивать свою верность на гарантии безопасности… - Этим утром я отогнал от поместья Охотников за колдуньями. Бродили тут, понимаете, вынюхивали… — Приятно знать. — Ваше присутствие чревато дурными событиями. Совсем скоро… я не смогу вас укрывать. Даже ваша фамилия мало что значит в свете нынешних дней, она не покроет ваших ошибок, ваших грехов… Я же лишь из уважения… — И я благодарен. Из уважения так же хочу подчеркнуть, что у вас, Ольгимских, с вашей сферой влияния достаточно привилегий, чтобы без оглядки оставить Охотников с носом. Как и выдать меня им на растерзание. За окнами кирпичной крепости тогда разразился гром. Непогодица стояла весь день, люди месили грязь сапогами, вязли в лужах и ругались на ливень с градом. Ветки стучали, гнулись под силой ветра. Даже свечи в комнате, едва отапливаемой широким камином, дрожали, боялись угаснуть. Бычий череп, возвышавшийся над камином замест привычного оленьего, вглядывался в молодого чародея пустыми глазницами, и всем своим видом намекал, что при жизни на эти рога напоролось много невинных душ. — Меня все ещё не заковали в двимерит и не сожгли на площади Иерарха… Значит я имею ценность. Для вас всё измеряется в ценности. — Зубы, показываете, Данковский, молоко на губах обсохнуть не успело, уже шипите… И в корень зрите. Сегодня — ваш последний день в этих стенах. Охотники вернутся. И они вас… закуют в кандалы. Тогда вы снова вернетесь туда, откуда сбежали. На этот раз, цацкаться не будут. Ольгимский стучал по дубовому столу толстыми пальцами с такой силой, что золотые монеты, выпавшие из тяжелого кошеля, выпали из узко завязанного горлышка на стол. Блеск золота от света мигающих свечей, заворожил чародея на краткие пару секунд. Он почесал ладонь, размышляя. Но ощутил только, как чёрная кожа потёрлась друг об друга и противно скрипела в тишине дождливого вечера. Ловя момент, он разглядел в полумраке величавый профиль темерского короля Фольтеста, ныне покойного. — Однако…? — Прискорбно сознаться, но с войной всё сложнее уследить за собственными людьми… На границе нашей необъятной отчизны, близ Ангрена в соседстве с Содденскими лесами, есть дарованная моей семье земля еще со времен короля Дезмода. Белое пятно на карте страны. И мне хотелось бы её удержать. Чернь… — Бунтует? — Голодает. Болеет. Труду противится. Подати не выплачивают. Староста либо не отвечает на письма, либо… те вовсе не доходят. Бандитизм, бескультурье, чванство. Вахлаки… Урезоньте их. Иначе может быть так статься, что глазом мы моргнуть не успеем, а из хаток будет доноситься нильфгаардский лай. — Как мне их урезонить? Кнутом и пряником? — Чудесами. Вы, чародеи, умеете создавать еду из воздуха. Лечите наложением рук. Лишаете людей дара речи. Вы же — совсем исключительны. Таланты ваши мне хорошо известны. Черни пойдет на пользу помощь более профессионального человека, чем деревенского ворожея. Только не травите байки, как в Оксенфурте людям живётся. А то, гляди, и погонятся за лучшей жизнью, где их никто не ждёт… — Только часть из сказанного — правда. А другая — искаженная. Но даже так… Разве я стану отказываться от такой щедрости? — Значит, решено. На рассвете сядете в повозку с провизией. Сын распорядится, чтобы надлежащие люди вас перевезли по большаку… — Телепортацией будет легче. И быстрее. Нечего вашего сына утруждать. — Помилуйте… Я настаиваю! — «Помилуйте, ой, помилуйте!» Плевал я на всё это… — каверкать слова людей старших по возрасту и чину Данковский перестал еще в мальчишестве, когда добывал тяжелой учебой статус бакалавра в Бан Арде. До того момента бакалавров не было и в помине в Академии Бан Ард, школе магии. Были лишь адепты и чародеи. Он был первым в своем роде. Ранее был распределен на программу по обмену с Оксенфуртской академией и вернулся в Академию с гордым званием Бакалавра медицинских наук с желанием наверстать упущенные годы. Кличка за ним, как ни странно, зацепилась. В изучении рун и Старшей Речи он был еще азартнее, чем при штудировании учебников по анатомии вперемешку с фармацевтикой и токсикологией. Много кто приметил его в стенах неприступного ученического острова. Ещё больше — написали свои рекомендации в Бан Ард. И даже нашёлся учёный, кто сопроводил его из Университета Оксенфурта до Академии Бан Ард, и лично предоставил все показания о его достижениях. За что нельзя по сей день выразить достаточной благодарности. Тогда школа магии вновь приняла его в свои чертоги. Выпускные экзамены он сдал с отличием. На самом деле, никто не знал, что происходит с выпускниками во время экзамена. Потому каждый запасался самыми важными заклинаниями в арсенале любого чародея — Гром и Щит Альзура. Да так, чтоб от зубов отскакивало, а пальцы своевольно складывались в знаки. Данковский не мог посчитать, что ему с его экзаменом повезло. Он мог дать сдачи, отпугнуть, запутать. Но для того, чтобы находиться в тёмном, закрытом помещении с гулями — нужно было быть боевым магом по специализации. Боевым магом Данковский не был. Лишь немного знал мудрости стихий. Можно было не стараться и выжечь всё дотла. И себя заодно. Действовать он стал, конечно, иначе. По Академии вечно, из года в год, шли слухи, какое испытание встретили выпускники у себя на пути. Каждый собой гордился, хвалился. Рассказывал часами напролет, а юные адепты только рты раскрывать успевали. Данковский тоже собой гордился. Но в подробности не вдавался. Пусть говорят о нём, гадают. Когда они узнают, его тут уже и близко не будет. Его ждало что-то большее, он это почувствовал на кончиках пальцев, когда силой собственного духа поднял умерщвленного гуля обратно на лапы и приказал ему атаковать собственных сородичей. Цепочка небольшого кровопролития, и последний гуль, обращенный в раба клыками такого же чудища, вновь упал замертво, не способный напасть на хозяина. Не имея на то воли. Светило Академии. Кто какие только теории по его будущему не строил. Одни надеялись, что из него вырастет второй Альзур, а может целый Гедымдейт всем на радость. Другие радовались, что наконец-то они утрут нос бабам из Аретузы, с таким-то индивидом.

Вот он, здесь. Светит своим ликом в руинах эльфийского наследия. Торгуется с селянкой в богами забытой дыре, нуждающийся в её деньгах больше, чем она в его маслах и элексирах. У них ведь в деревне свой Ворожей, при чем неглупый. От его настойки у него до сих пор хоть и в горле першит, но тревога унялась на удивительно долгое время… А селянка, несмотря ни на что, приходит к нему через болотистые берега, не боясь ни стрел, ни клыков. Данковский ждёт, когда же наконец Белый Мёд заберут у него из протянутой в добром жесте руки. — Добрый господин… — Что? — Я зову, а вы не откликаетесь, — Лара выглядела вполне себе беспокойной. Подумать только, много ли она понимала, чтобы беспокоиться за него. Данковский впервые такое встречает — вовлеченность, простую, как два пальца. Она даже казалась ему абсурдной. Такой она и была: Лару хлебом солью не корми, дай сделать напуганные, как у косули, глаза. Только с таким лицом она к нему и приходила. — Вспомнили что-то? — Вспомнил, а как же. Так что? Белый Мёд забрали у него с долей неуверенности. Видно, что девушка ни разу в жизни своей не видела ничего подобного. Может, она и умела сама делать мази, настойки. Но не ведала в искусстве алхимии, и удивление её было оправданным. — А плата? Сказали же — не нужна вам моя золотая монета. — Это моя благодарность. За проявленное доверие. Да и ко всему прочему… — он умолчал. Раз телепорт напрямую из этой дыры оказался непосильной задачей, то придётся действовать, придерживаясь изначальных целей. Быть милым — тоже тактика. Уточнять его «прочее» не стали. Оно и к лучшему. — Это всё, что я могу теперь дать. — В самом деле? Не шутите? — Шут из меня паршивый. От того при дворе я был нежеланным гостем. Рот открою на одном таком приёме — у дворян вина тут же в кубках кисли. Лара… посмеялась! Улыбнулась, похихикала. И Белый мёд двумя ладонями обхватила. Ей бы стоило эту чудо-микстуру прикрепить к поясу покрепче. Как бы не разбилось. Только весь труд его насмарку. К счастью, недолго ему волноваться было. Лара ловко стянула ленту из пучка, в который небрежно были завязаны её волосы. Они были черны, но плескались в них легкие оттенки морского дна. Лента же, к сожалению, яркими цветами похвастаться не могла. Блёклая и старая, ей уже давно было суждено похудеть и порваться на части. Но нет, оказалось крепкой. Достаточно для того, чтобы к поясу платья прикрепить небольшой пузырёк. Перед ним откланялись, и волосы, что морские волны, сползли с худых плеч. Все же, несмотря на невыдающиеся одежды, мокрые туфли и общее плачевное состояние, женщина эта была мила и красива. Кто-то да её и приметит в деревне, если уже не приметил. Кого-то в своей жизни она точно обрадует. Данковский бы посоветовал ей чаще распускать волосы. Но не были они друзьями, чтобы такие советы раздавать и принимать. Он мог только принять ей поклон молча, стоически. Убежала стремглав, быстрее, чем пришла. И в этот раз — ни разу не поскользнулась. С лестницы благополучно сошла, и только сверху, с дыры в стене до самой крыши, он мог наблюдать за тем, как силуэт хрупкой, но абсурдно отважной женщины растворялся в вечернем тумане. Тот от сырой, болотной земли, к небу тянулся, в стволах многовековых деревьев путался. Непогодица. Будет дождь. А скорее всего — тяжелый ливень. В любой другой ситуации Данковский бы отворил портал и переместился туда, где тепло и мягко. Теперь его сил едва хватает на то, чтобы совершать самые простые заклинания, какие тут порталы. Проклятая деревня. — Что за гиблое место… Одна забота у него осталась — золотая монета неизвестного происхождения. Он крутил её в пальцах, чувствуя что-то неладное. Это было не чувство магической ауры, он не заглядывал в будущее и не читал знаки в листьях вековых дубов. Здесь его цепляло более приземленное, житейское чувство: ожидание удара. Если видишь фальшивую монету и становишься не то, что свидетелем, а прямым участником денежного водоворота, жди ненастья. Такой мудрости не учат в Академиях, не преподают в Университетах. Ей Данковский научился, практикуясь в своих путешествиях и изысканиях. Нужно было добраться до человека, которого щедрая покупательница назвала своим другом. Жаль, что и словом не обмолвилась, только тяжелым взглядом надавила. Значит, ей не выгодно было его сдавать, не глупа женщина. Беду, может, накликать не хотела. Только монета уже говорила сама за себя, а поведение девушки — и подавно. Он прикоснулся к своему плечу, откуда торчала копна вороньих перьев. Кто-то мог подумать, что они здесь для украшения. И мог оказаться совершенно правым в своих суждениях. Кто не любил украшать себя чужими перьями? Только мало кому стоило знать, и ещё меньше могло понять, что перья его — оружие. Нет, оно не разит наповал и не травит одним уколом серебряного очина в нежную кожу. Вместо этого, хоть если одно перо выдернут из одежды, то превращалось в настоящую, каркающую птицу. Почти настоящую. Стоило только тихонечко вдохнуть в перо слово жизни. На свету закатного солнца силуэт птицы выдавал всю прелесть иллюзии — он проходил насквозь тушки, а та, не подозревая, хлопала крыльями. Улетала из эльфских руин со скоростью ветра, чтобы нагнать девушку. Лишь приближающейся ночью волшебная птица могла с полной эффективностью собрать, а позже предоставить хозяину всю информацию. Воронья в этой округе достаточно, в кучке затеряется, как родная. Хоть вспомнить гнездо, свитое на крыше ворожейской хатки. А где воронье — там и несчастье. Хата ворожея… Конечно, соломенная постель была на редкость ужасна, у него до сих пор спину ломит. Но, может, стоит туда вернуться? Там тепло и светло. Сколько он, Чародей, сидел в этой башне, стараясь жить так, чтобы дела деревни его касались как можно меньше. Но волей-неволей, сам того не замечая, он помогал ей обхаживать беженцев и дезертиров. За этим его сюда направили, обеспечив на дорогу всем необходимым. Караваном, набитым провиантом. И людьми. Такими же страждущими, как и он. А он, дурак, поверил. Недолго эта вера держалась, в прочем, что и побудило его лишний раз не размышлять. Как сегодня помнит: нырнул в прохладу телепорта, минуя удар мечом. Последнего телепорта. Билет в один конец. Мук заложника никогда не познать птице, в отличии от человека, существа, как не посмотри, приземленного. Человек может заставить потусторонние силы поднять его тяжелое, бренное тело в воздух, может прыгнуть выше трех голов благодаря силе крепких ног, строить изнеможденными руками башни, царапающие небосвод. Но человек никогда не будет летать по природе своей, и привязывая других цепями, лишь только сам ближе в земле увязал. Птице об этом думать нечего, ибо ветер нёс её вперед, помогал достичь маленькой цели — очередной крыши, где скопились чёрные, как ночь, сородичи. Над их макушками загорались первые звезды, которых никто ещё не был готов видеть. Кто-то до сих пор не успел вернуться в безопасный дом. А слух, чёткий, острый, как у упыря, слышал рычание, доносящееся с соседних болот. На бескрайних, бесплодных полях тоже было неспокойно. Оттуда несло гнилью. Да такой, которой даже непогребенные тела, зажаренные на солнце, не пахнут. Этот смрад совсем свежий. Чудовищный! Воронье не стало разбираться, откуда взялся ещё один член стаи. Их больше волновало то, что происходило внутри дома. Они кричали, хлопали крыльями, ходили кругом. Не дом, а язва. Там смерть чувствует себя как дома. Вот и интересно поглядеть, что же там происходит. Ведь именно туда направилась девушка, за которой так пристально наблюдали с неба. Не успев даже добежать до двери, она на ходу отвязала пузырек с пояса, в руки взволнованно взяла, аж чуть не выронила, и только тогда заскрипела старой дверью. Птицы не унимались. Прибытие дамы их лишь только сильнее раззадорило. Вороны — птицы умные. И среди них найдутся гении. Тогда та, что с толпой обсуждать состояние дома не стала, подлетела на другой конец крыши, с которого открывается обширный вид на большак. Осмотрелась, моргала и клевала у себя под крылом, надеясь, что возня с перьями как-то раззадорит ум. Почуяла что-то ещё — что-то резкое и отталкивающее, но одновременно пряное, медовое — кроме смрада, услышала людские голоса замест рычания из болотистого леса. Она слетела с крыши, застыла в воздухе, и обернувшись, заметила — в старом доме, который никто не брался чинить, дыра зрела. Небольшая, прямо под навесом. Вряд ли кто её даже заметил, разве что приметить мог, что как-то со временем продувать в доме стало сильнее обычного. Ворона подлетела как можно тише, насколько позволяли её прозрачные крылья. Затем, аккуратно и тихо, клювом схватилась за погнутое дерево, из которого хата была выстроена много лет назад. Потом — лапами. Так она подкрадывалась к дыре, и, пригнувшись, острыми коготками царапала каркас. Животное, которое иллюзия из себя очень убедительно строило, должно было буркнуть от радости. Но сдержалось, и взглядом любопытным приметила несколько голов ниже, кашляющих и ноющих от невыносимой боли. Много их было, для такого маленького дома, и не унимались они. Но воронов, сверху лепечущих невесть что, всё равно было слышно отчетливее. — Рубина я не видела целых три дня, Медведь… Занят он очень. Вот и девица. Волосы, растрепанные сильным ветром, немного запутались, спадали с плеч и на глаза. Но одним замахом она зачесывала их назад, не утруждая себя тем, чтобы завязать их. Сейчас ей было не до того. В руках её была миска, а уж из миски резкий запах окутал всё помещение. Женщине присела у постели, где лежал ноющий мужчина, и протянула миску к его рту. Шепнула ласково, позвала. Тот недолго противился. — Это мне ни о чём не говорит, — рык, строящий людские буквы в слова и предложения, заставил ворону чертыхнуться, аж перья на крыльях вздернулись. — Дубина он, а не Рубин. — За что ты его так? Он тебя обидел? — Нет. — А мне кажется, что обидел. У вас по другому никак. Всегда так было, — горько она это как-то проговорила, поднося миску ещё одному мужчине. Первый, что распробовал микстуру первым, вдруг голову на постель уронил. И глаза захлопнул, как ставни, резко. Второму женщина решила не подносить миску к губам. А сама присела рядом, прогнув под собой койку, и руки к ногам потянула. К пятке, на которой сохла корочка из кровищи и грязи. Тогда из-за тени вылезла широкая, можно даже сказать, массивная фигура. Судя по всему, до сей минуты участвующая в кратком диалоге. Не спрашивая разрешения, руки, что по сравнению с женскими ладошками казались тяжелыми, как сталь и громадными, что медвежья лапа, выхватили миску. Кивок головы, мол, отойди, и минута молчания. Ворон, наблюдая за людьми, от любопытства намертво впился коготками в каркас. Глаз оторвать не мог. Женщина встала. Скрестила руки на груди и уступила место. В этот раз постель не только прогнулась, но и страшно заскрипелаю. Ещё немного — и треснет под тяжестью двух тел, не самых легких. Теперь никаких церемоний — молодого парня за больную ногу схватили, и тот взвыл, аж слеза на подушку худую упала. На его страдания не обратили должного внимания. Лишь должными образом промокнули бинт в глиняной посуде, и стали на совесть обвязывать опухшую, красную пятку, на которой до сих пор разрастались кровавые борозды. — Разве нельзя нежнее? — Не сахарные, не растают. Им уже ничего не угрожает, — причитания перебивались сквозь нытье страдальца в подушку. — Спасибо нашей чудодейственной микстуре. — «Чудодейственная»! Щас как те в рыло дам чудейснейше! Пиздану, так ахуеешь! — едва колено дернулось в попытке осуществить обещанное, так ногу лишь сильнее сжали. От пальцев крепких на коже останутся синяки. Паренек выдохнул, кусая губы — Жжётся же, сука! Как ножом режут! — кричали на него, визжали, не унимались. Достойного ответа ему не дали, как и освобождения от страданий. Повязку потуже лишь завязали, резко и без промедлений. Как бы не кричали, не пинались и не ворочались по постели, с соседней койки не издали ни одного звука. Даже храпа. Сопения. Озадаченные и слегка напуганные глаза женщины глянули на тело, неподвижно лежавшее. Присмотрелась. Грудь легко опускалась и поднималась. Спит. Крепким, почти младенческим сном. — Я уже сомневаюсь, что она такая чудесная… — выдохнула женщина, прикрывая рот ладонью. Тяжко ей было на всё это смотреть, что не говори. — Он говорил, что это зелье его вреда не нанесёт. — Тебе, Форель, не соврали, — он спихнул со своих колен ногу парнишки, и встал, отряхиваясь. Парень на жест его не обратил никакого внимания, а даже с облегчением выдохнул. Наконец-то его оставили в покое. — Это всё вороний глаз, который я измельчил и смешал с зельем. Чтобы исцелить головные боли и раны. Он действует быстро… и резко. Обычное масло должно было смягчить реакцию. Но с ним было бы еще больнее, чем с зельем, кто-то мог бы и вовсе не пережить лечения… Белый Мёд. Редкая штука. И тебе его продали за один золотой? — задумчиво протянул человек, поставив громадные руки по бокам. — Потому как мне кажется, что с тебя должны были содрать целых три. — Почему это? — Компоненты Белого Мёда просты, они практически на дороге валяются. Но не каждый бродячий торговец их знает. Рецепт такого зелья — находка. Редкость и большая удача. — А ты откуда всё это знаешь? — Расскажу — не поверишь. Она правда не поверит. Да и кто бы на её месте стал? Ворожеи, они, конечно, семейное дело передают на редкость, потому как плодятся нечасто и в большинстве случаев умирают в своей хатке в гордом одиночестве с седыми головами, либо гибнут от лап зверей и чудовищ, если забредут в поисках травок туда, где не ходила нога человека. Тоже, седыми и дряхлыми. Потому как если б молоды были — убежали со всех ног. Медведь не знал, повезло ему или нет. Дело семейное — нелегкое. Временами опасное. Но, если с должным усилием постараться, то раны и слезы окупаются с лихвой. Тайны, что отец по молодости добыл кровью, передались ему в наследство на оборванных клочках пергамента. Они были бесценны. Как и любые другие ведьмачьи рецепты эликсиров. Их он знал, ибо только их и мог прочесть. Не потому что, разбирал слова. А запомнил, заучил, чуть ли не протер бумагу глазами до дыр, но выучил каждое название травок, каждую комбинацию. Он не знал их перевода, лишь горсть из них он мог назвать иначе, на Всеобщем, те, что в обиходе популярны. Это его семейная тайна. Хотя, похоже, не такие это уже теперь и тайна… Кто бы ещё нашёлся такой всезнающий в этом богами забытом крае, которому открыты ведьмачьи секреты? Хотя, может не всезнающий… Может, просто ушлый? Хитрый, как лис. С вниманием к деталям, как у падальщика. И ручками загребущего бандита, что достанет самую редкую вещицу. Только заплати. — Тёма. Ласковый голос вырвал его из раздумий. Каждый раз, когда он слишком усердно подозревал дурное, он надувал губы. Хмурился. В общем, всем своим видом показывал, что он подозревает что-то дурное. А когда узнает виновника, то тому несдобровать. Тёма поднял взгляд на Лару. Он, право, и не заметил за всей беготней, как она распустила волосы. Незаметно для его глаза. Он, кажется, и вовсе на мир вокруг внимание должное не обращал. Вот и обходился с ним грубо, резко. Он оглянулся на обслуженных больных. Оба вели себя тихо. Боли, похоже, на глазах отступали. Добро. — Пойду я, Форелька. Есть еще нерешенные дела. А ты… — он положил ладонь ей на плечо, улыбнулся, выдохнул: — Ты умница. — Я тебе не девчонка, чтобы ты меня «умницей» звал, — то, как её большим пальцем погладили, она жестоко проигнорировала. Впервые за этот день Медведь по имени Тёма решил отплатить ей той же монетой, а она противится. — Лара… — Вижу, что ты уже всё за всех решил. По глазам вижу. Улыбаешься, а на уме у тебя… кровь. Вот они твои дела. Кровавые, посреди ночи. — Что же я, убийца по твоему, по ночам людей решать? — Дурак ты, вот кто. Если ты к нему пойдешь выяснять о рецепте, с тобой цацкаться не будут! Слышишь меня? Не будут! — Ничего… Мне не впервой. С каким снобизмом он это говорил. С какой силищей похлопал подругу, хоть старался быть как можно более нежным. Тяжелая рука. Тяжелая, которой он чуть что найдет применение. Лишь подберись он к порогу — его остановили, позвали, надеялись, что мнение своё он изменит и кровавые намерения, что важнее, оставит за этим же самым порогом. Он двинул шеей, и можно было только гадать, что заскрипело сильнее — дверные петли или каменные мышцы. Лара выдохнула, подойдя к нему робко и даже боязливо. Как будто он мог когда либо нанести ей вред. Будь хоть раз в жизни она пострадала от его присутствия. Она повернула его, но, если честно, он сам к ней всем телом повернулся. Не в силах Лары было сдвинуть его с места, как бы она пальцами в плечи ему не впивалась. — Тёма… Не надо. Себя пожалей. — Форель, — прокашлялся уже нервозно Тёма. Какой славный вечер на ласковые прозвища. Как давно его так никто не звал. — Чего ты вдруг всполошилась, не понимаю… — Оставь! И врать мне не вздумай! Скажешь ещё, что о Рубине пошёл дальше вынюхивать, я тебя… Он и слова вставить не успел. Форель сначала прищурилась, посмотрела на него с подозрением. А потом ладонь резко подняла к его лицу, что он аж опешил, подумал, дадут сейчас ему отрезвительную пощечину. Может, сейчас она была ему нужнее всего, потому как голова горит. Она у него весь день полыхает, вот так. С утра не задалось! Подпалили его в собственном доме, и Лара сейчас и заметила, как со лба его свисает почерневшая, кривая прядь. Её ладонь, что была способна нести кару и правосудие, тонкими пальцами легонько коснулась подпалённой пряди. В глазах её плескался животный страх. Грянул гром. Тёма, может, и не собирался врать. А вот у Лары сталось так, что ком в горле встал. Настолько ей было страшно за друга, что в проблемы ввязывается чаще, чем навещает её в добром здравии? Ведь как не вспомни, а встречаются они только тогда, когда ему очень плохо. Кулаки чесаться у него не перестали. И всё же, он ждал, когда его отпустят с миром, сбегать был не намерен. Не в этот раз. Тихо-то как стало. В доме, где каждую секунду кто-то ныл, плакал, выл… За стенами дома стрекочут сверчки. Дует ветер. Дождь бьёт по окнам. Пока ещё малость, но если он здесь задержится ещё ненадолго, то может и утонуть в грязи. Ранее воронье скопилось над домом и мешала Ворожею молоть вороний глаз. Трава зловонная, запах её разносится на всю округу. А вороны его любили. Может, гадали, откуда он взялся. Теперь это совсем неважно — ни одной пернатой не было слышно по наступлению ливня. — Ну что ты, Форелька, в самом деле… — Это как так? — она слегка стянула прядь в пальцах. Тёма уж было о ней и позабыть успел за всеми заботами. — Случайность. — Не верю. — Ну и не верь, — пожал плечами, которые, уже почти до боли, до сих пор сжимала вторая рука девушки. — Гроза, слышишь? Пусти меня. Ты же не хочешь, чтобы я промок. Отпустили его, конечно. С сожалением, с болью. Со знанием: ничего уже не воротишь, не поделаешь. Решено. Тёма боялся промокнуть — чушь собачья. Лара ему не поверила, что ему страшно прогуляться под ночным ливнем. Верила она в то, что он, на вред себе, вообще мало чего боится. Никого и ничего. И, как видно, ни за кого. Если б он боялся за Лару так же, как она за него, то остался бы, переждал ночь в её доме, она бы дала ему всё, и даже больше! Если б он боялся, то не открыл дверь навстречу страшному ветру, и не закрыл её за собой с хлопком. За горем Лара не углядела, что выпустила из своего дома сразу двух посетителей. Проморгала, когда над её головой со спешкой попрыгали под деревяшкам две тонкие лапы. Не услышала за очередным раскатом грома, как по воздуху с большим усилием захлопали крылья. Да и как, если бы даже услышала, то решила, что рехнулась. Какая птица в такую погоду рискнет взмыть в воздух? Никакая. Каждая, от мала до велика будет всеми силами таиться среди веток, царапать коготками, но удержится. В такую погоду земные создания даже глаз не поднимали к небу. Всё равно, что там углядишь? Разве что белые искры, напоминающие ворона, улетающего в лесные дебри. Кто увидит, скажет — не ворон это был. Просто шаровая молния.