Was dich anmacht

Дом кино встретил Антона запахом попкорна, старой мебели и какого-то особого, почти музейного флёра. Это было не современное мультиплексное здание с неоновыми вывесками и бездушными залами-коробками, а старый, ещё советской постройки кинотеатр с лепниной на потолке, тяжёлыми бархатными портьерами и буфетом, где продавали эклеры и лимонад в стеклянных бутылках. Антон, едва переступив порог, почувствовал себя так, будто шагнул в другое время — туда, где никто никуда не спешит, а кино — это не просто способ убить вечер, а почти священнодействие. Арсений ждал внутри. Антон заметил его сразу — высокую фигуру в длинном тёмно-синем пальто, с небрежно наброшенным на плечи серым шарфом. Никакого официоза: под пальто угадывался простой свитер крупной вязки и тёмные джинсы. Арсений стоял, листая что-то в телефоне, и, когда поднял глаза на звук шагов, его лицо осветилось теплой улыбкой. — Антон, привет. Ты вовремя. — Здравствуйте, — Антон улыбнулся в ответ, стягивая шапку. Он помнил, что к Арсению теперь можно обращаться без отчества, но переходить на «ты» ещё не был готов. — Тут красиво. Я почему-то думал, что это какой-нибудь современный кинотеатр с двадцатью залами. — Таких в городе полно, — Арсений кивнул в сторону гардероба, и они зашагали в ту сторону. — А этот — один из последних, где ещё чувствуется дух ушедшей эпохи. Здесь показывают не только новинки, но и ретроспективы, архивные плёнки, немое кино. И публика соответствующая — никто не хрустит чипсами на весь зал и не достаёт телефон посреди сеанса. — Уже за это можно любить данное место, — хмыкнул Антон. Арсений, оказалось, заранее взял им билеты, поэтому, оставив верхнюю одежду, они прошли в зал. Тот был небольшим — кресел на восемьдесят, не больше, с обитыми тёмно-красным бархатом сиденьями и настоящим занавесом, скрывающим экран. Народу было достаточно — почти все места были заняты. Антон отметил про себя, какой контингент представляла собой публика, взглянув на некоторых людей: пара пожилых дам, компания студентов (вероятно магистров), несколько человек в возрасте, явно завсегдатаев, и мужчина в смешной вязаной жилетке, который устроился в первом ряду с блокнотом. — Здесь ещё и тапёр будет, — шепнул Арсений, когда они заняли места в середине зала. — Для «Метрополиса» это особенно важно — музыка вообще была неотъемлемой частью замысла Ланга. — Я, вообще, читал немного перед тем, как идти, — признался Антон. — Что фильм был почти утерян, что оригинальную версию восстановили только в две тысячи десятом, и что бюджет был просто бешеным для двадцатых годов. — Почти пять миллионов рейхсмарок, — подтвердил Арсений. — Для студии UFA это был колоссальный риск. Ланг вообще любил масштаб: массовка в тысячи человек, декорации, построенные с нуля, спецэффекты, которые опередили своё время на десятилетия. Говорят, что он был настоящим тираном на площадке — мог заставить актёров дублировать одну и ту же сцену десятки раз, пока не добивался нужного эффекта. Антон хотел ответить, но в этот момент свет начал гаснуть, и занавес медленно пополз в стороны. Где-то в углу зала, у небольшого рояля, зажёгся приглушённый свет, и тапёр — мужчина в строгом костюме, — пробежался пальцами по клавишам. Зазвучали первые ноты. Первым, что увидел Антон сразу после титров и имён создателей, — была фраза, выведенная готическим шрифтом и занимавшая весь экран: «Mittler zwischen Hirn und Händen muss das Herz sein» Антон устроился поудобнее и приготовился смотреть. «Tief unter der Erde lag die Stadt der Arbeiter» — гласили первые интертитры и соответствующие кадры, следующие за ними. «So tief die Stadt der Arbeiter unter der Erde lag, so hoch über ihr türmte sich der Häuserblock, der «Klub der Söhne» hiess, mit seinen Hörsälen und Bibliotheken, seinen Theatern und Stadions» — и правда, удивительный контраст. Фильм действительно захватывал с первых же кадров. Гигантские машины, пульсирующие в такт музыке; бесконечные ряды рабочих, движущихся как единый механизм; геометрические сады Верхнего города, где золотая молодёжь резвится среди фонтанов и цветов. Масштаб декораций поражал — даже сейчас, спустя почти столетие, они выглядели внушительно. Город будущего, который создал Ланг, был одновременно прекрасным и пугающим: башни, уходящие в небо, мосты, пересекающие пропасти, самолёты, лавирующие между небоскрёбами по тонким нитям маршрутов. В зале царила почти идеальная тишина — нарушаемая лишь звуками рояля, которые тапёр извлекал с удивительной чуткостью, следуя за ритмом фильма. Когда на экране появилась сцена с Молохом — гигантской машиной, пожирающей рабочих, — музыка стала резкой, диссонирующей, почти пугающей. — Это прямая отсылка к ветхозаветному божеству, которому приносили человеческие жертвы, — шёпотом прокомментировал Арсений. — Ланг использует мифологические архетипы, чтобы усилить эмоциональное воздействие. Антон повернул голову и так же шёпотом ответил: — Точно, что-то такое профессор Вагнер на конференции говорил. Про то, что Ланг часто обращался к библейским образам. Когда началась интермедия, интертитры провозгласили, что монах в тёмной сутане стоял на кафедре, проповедуя, а в руках его была раскрыта огромная Библия, страницы которой появились в следующем кадре — экран заполнил готический немецкий шрифт, не тот, что был в предыдущих интертитрах, а тот самый, старый, с ломаными линиями и завитками, который Антон видел разве что в учебниках по истории языка. Он попытался вчитаться — но текст был длинным, сложным, и смысл ускользал от него, ведь библейская лексика — тяжёлая, архаичная, — совсем не похожа на тот немецкий, который он знал. Антон покосился на Арсения и, поколебавшись долю секунды, тихонько дёрнул его за рукав. Арсений, казалось, уже и сам понял, что на этом моменте потребуется помощь. Он наклонился поближе — так, что Антон почувствовал тепло его дыхания у виска, — и едва слышным шёпотом начал переводить: — «И там увидел я женщину, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами. И была она облачена в пурпурные и багряные одежды, и держала золотую чашу в руке своей. А на челе её было написано имя «Вавилонская блудница», мать всей мерзости на земле. И пила она кровь святых». Антон слушал, затаив дыхание. Арсений переводил так легко, будто читал утреннюю газету — ни запинки, ни паузы на подбор слов, хотя текст был, мягко говоря, не из простых. Образ, который рисовали слова, был настолько мрачным, апокалиптическим, что Антону стало почти не по себе. Когда текст на экране сменился следующим кадром, Антон выдохнул и, повернув голову, коротко кивнул — мол, спасибо. Арсений едва заметно улыбнулся уголками губ и снова откинулся на спинку кресла, возвращая внимание к экрану. Фильм продолжался. Сцены сменяли друг друга: затопление рабочего города, паника, ложная Мария, ведущая толпу, и, наконец, финал. На ступенях собора, в свете, пробивающемся сквозь тьму, происходило то самое рукопожатие, которое Ланг сделал символом надежды. И снова, как напоминание, как итог всего, что они только что увидели, на экране возникла та самая фраза — «Mittler zwischen Hirn und Händen muss das Herz sein». На этот раз она не исчезла сразу: фильм закончился, и она осталась гореть на тёмном фоне, словно подпись режиссёра под всем сказанным. Занавес закрылся. В зале зажёгся свет. Тапёр поднялся, поклонился аплодисментам и вышел. Антон сидел молча ещё несколько секунд, переваривая. — Ну? — Арсений повернулся к нему. — Как впечатления? — Это… — Антон задумался, подбирая слова, — Это было мощно. Я даже не ожидал, что немое кино может настолько захватывать. И эта финальная фраза — она же буквально является главной мыслью всей кинокартины, да? — Именно, — Арсений кивнул, и в его голосе послышались преподавательские нотки — но не сухие, а увлечённые. — фильм вышел в двадцать седьмом году, когда Германия переживала колоссальный социальный и политический кризис. Веймарская республика трещала по швам, безработица, радикализация… — Но финал же, по сути, оптимистичный? — Антон нахмурился. — Примирение, рукопожатие. Мне показалось, что Ланг верит в возможность диалога. — Не все с этим согласны, — Арсений чуть улыбнулся. — Некоторые критики считают этот финал наивным, почти сказочным. Особенно учитывая то, что случилось с Германией всего через несколько лет после выхода фильма. Но я думаю, что Ланг сознательно выбрал такой финал. Он не предсказывал будущее — он предлагал альтернативу. То, что могло бы быть, если бы люди послушали. — Но люди не послушали, — тихо добавил Антон. — Не послушали, — отозвался Арсений. — Геббельс, кстати, любил этот фильм. Предлагал Лангу возглавить кинематограф Третьего Рейха. Но Ланг, еврей по матери, в ту же ночь уехал из Германии. Ирония судьбы: его антиутопия понравилась именно тем, против кого была направлена. Они поднялись с кресел, вышли из зала, забрали верхнюю одежду из гардероба, и направились к выходу. В фойе Арсений придержал для Антона тяжёлую дверь, и, когда они шагнули на улицу, морозный январский воздух ударил в лицо после душного зала. На улице было темно, фонари горели вдоль аллеи, а снег искрился в их свете. — Антон, ты, надеюсь, не спешишь домой? — Спросил Арсений, застёгивая пальто. — Не спешу, — сказал он чуть неуверенно. — Каникулы же. — Отлично, — отозвался Арсений. — Тут недалеко есть одно место, — он кивнул в сторону переулка, — немецкая кухня, очень аутентичная. Пиво, колбаски, шницель. Можем зайти, как тебе идея? Антон на мгновение замялся, но отказываться не хотелось — вечер был слишком хорош, чтобы обрывать его вот так, у кинотеатра. — Можно, — сказал он. — Я не против. — Вот и отлично, — Арсений улыбнулся. — Идём.

***

Ресторан назывался «Alte Brücke». Он действительно прятался в переулке, в полуподвальном помещении с кирпичными стенами, деревянными балками под потолком и приглушённым жёлтым светом. На столах были расстелены клетчатые скатерти, на стенах висели фотографии Берлина начала века и старые пивные кружки. Пахло жареным мясом, тмином и свежим хлебом. Антон сразу ощутил уют — такой, какой бывает в местах, где интерьер не придуман маркетологами, а сложился сам, со временем. Их усадили за столик у окна, выходящего на заснеженный переулок. Арсений, не спрашивая меню, сделал заказ по-немецки — два бокала рислинга, шницель по-венски, картофельный салат и домашние колбаски. Антон не возражал, сам сказал, чтобы тот заказывал на своё усмотрение, и ему, Антону, честно говоря, нравилось, что Арсений взял инициативу на себя — это снимало необходимость выбирать и позволяло просто расслабиться. — Я, кстати, не спросил, — начал Антон, когда официант отошёл, — а вы когда впервые посмотрели «Метрополис»? — О, это было в Берлине, — Арсений откинулся на спинку стула. — Мне было, кажется, года двадцать три или двадцать четыре. Я тогда уже заканчивал учёбу в Германии, и в один из вечеров пошёл в синематеку при университете — там часто крутили классику, и попал на ретроспективу Ланга. До этого я, конечно, знал про «Метрополис», видел фрагменты, но целиком — никогда. — Вау, здорово, — Антону подумалось, что в их университете вряд ли бы стали показывать что-то подобное. Принесли вино. Антон сделал глоток — прохладное, с лёгкой кислинкой и фруктовым послевкусием. — А знаете, что мне ещё очень понравилось? — сказал он, ставя бокал. — Как у них глаза были подведены. У Фредера младшего и у Ротванга особенно. У него вообще такой драматичный макияж был, я прям засмотрелся в одной сцене. Арсений улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась у него, когда он собирался объяснить что-то интересное. — Это было стандартной практикой для немого кино. Выразительный макияж глаз и губ позволял актёрам передавать эмоции без слов. Посмотри на любую фотографию со съёмок немых фильмов — у всех актёров, и у мужчин, и у женщин, глаза подведены очень тёмным, и губы чётко очерчены. Это помогало мимике считываться даже на плохой плёнке. — И при этом выглядит реально красиво, — заметил Антон. — Не как современный макияж, а как-то… стилизованно, что ли. Как персонажи древнегреческих трагедий. — Ты близок к истине, — Арсений кивнул. — Ланг во многом вдохновлялся театральной эстетикой — от декораций до актёрской игры. Его фильмы — это, по сути, театр, перенесённый на экран. Принесли горячее. Антон только сейчас осознал, насколько проголодался, и, приступая к еде, чувствовал себя расслабленно — тепло ресторана, вкусная еда, лёгкое вино и тихая немецкая песня, звучавшая из колонок, создавали почти домашний уют. Разговор плавно перетек от кинематографа к литературе, и Арсений поделился, что его любимым автором является Эрих Мария Ремарк, а любимое произведение — «Im Westen nichts Neues». — «На Западном фронте без перемен», — кивнул Антон. — Я читал. Вернее, начинал читать, но забросил — в школе тогда ещё учился — не дорос, наверное. Помню, что очень тяжело шло. — Она и у взрослых тяжело идёт, — Арсений пожал плечами. — Это вообще не развлекательная литература. Но в этом и заключается её ценность. — А «Три товарища»? — спросил Антон. — Про неё тоже много слышал, но не читал. — Прочитай, — Арсений посмотрел на него серьёзно. — Это, на мой взгляд, даже сильнее. Там не только о войне — скорее о том, как жили люди после. О дружбе, о любви, и о том, как любое счастье хрупко. Но при этом книга, как ни странно, не оставляет ощущения безнадёжности. — Звучит как то, что мне надо, — Антон кивнул. — Я люблю, когда произведение, даже если тяжёлое, не оставляет после себя пустоты. — Тогда тебе точно стоит, — Арсений улыбнулся. — Могу дать экземпляр на немецком, если хочешь попрактиковаться. У Ремарка хороший слог, и язык не такой сложный, как у того же Манна. — Было бы здорово, — Антон улыбнулся в ответ. — Спасибо. Они просидели в ресторане ещё около получаса — говорили о книгах, о Берлине двадцатых, о том, как странно переплетаются эпохи. Антон чувствовал лёгкое, приятное тепло от вина и от разговора. Арсений был интересным собеседником — эрудированным, но не подавляющим, ироничным, но не циничным. С ним было легко, и это осознание — простое, спокойное — грело не хуже вина. Когда принесли счёт, Антон потянулся к карману, но Арсений жестом остановил его. — Я пригласил, я плачу. — Но… — Никаких «но». Ты студент, а я зарабатываю. И я хочу тебя угостить. В его тоне прозвучала та самая властная, спокойная, уверенная и не терпящая возражений нотка. Антон вздохнул и убрал кошелёк. — Спасибо. Они оделись и вышли на улицу. Снег повалил сильнее, засыпая переулок белым пушистым покрывалом, и хрустел под ногами, а в воздухе пахло зимой и морозом. — Тебя подвезти? — спросил Арсений, заматывая шарф. — Я на такси, можем заехать к тебе. — Спасибо, но я, наверное, пройдусь, — Антон покачал головой. — Люблю пешие прогулки, особенно в снег. Тут недалеко, минут двадцать. Арсений кивнул, не настаивая. — Как хочешь. Тогда… спасибо за компанию, Антон. Мне было очень интересно с тобой. — Мне тоже, — Антон улыбнулся, засовывая руки поглубже в карманы. — Давно так хорошо не проводил время. Они постояли ещё пару секунд, словно оба не решались разойтись. Потом Арсений чуть улыбнулся, попрощался лёгким кивком и направился в ту сторону, куда должна была приехать машина, а Антон пошёл в другую — пешком, по заснеженным улицам, вдыхая морозный воздух и чувствуя, как внутри разливается спокойная, тёплая радость. Вечер, определено, удался.