Was dich anmacht

Дверь захлопнулась за спиной, отрезая звуки подъезда — гул лифта, лай соседской собаки, чьи-то приглушённые голоса. Антон прислонился к косяку и медленно сполз по стене, пока не сел на пол прямо в прихожей, не снимая куртки и шапки. В квартире было темно и тихо, только холодильник гудел на кухне да батареи пощёлкивали, разгоняя декабрьский холод. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором снова нарисовалась картина, как Арсений Сергеевич, небрежно облокотившийся о преподавательский стол, скрестив руки на груди, говорил о важности психологической составляющей БДСМ. «Die psychologische Komponente ist das Wichtigste.» Эти слова звучали в голове, и с каждым повтором внутри что-то скручивалось туже и туже. Блядь. Блядь. Блядь. Антон стянул шапку и швырнул её на тумбочку, не глядя. Он чувствовал, как горят щёки, как пульсирует кровь в висках и — о да, это ни с чем не спутаешь — как наливается тяжестью в паху от воспоминаний о том, как спокойно и уверенно вёл с ним беседу Арсений Сергеевич. И, причём, говорил он о здоровых БДСМ-отношениях так, будто сам их практиковал. «Он доминант. Он точно доминант. Это же очевидно», — вертелось в голове. Антон рывком поднялся, скинул ботинки, куртку, помыл руки в ванной, прошёл в комнату и рухнул на кровать, уставившись в потолок. В голове роились мысли, одна поганее другой — или, наоборот, одна слаще другой, с какой стороны посмотреть. Ладно, с какой ни взгляни — ситуацию уже ничего не спасёт, потому что Антон вдруг вообразил себе Арсения Сергеевича в роли доминанта с пугающей ясностью. Каким он казался? Наверное властным, контролирующим, но при этом — внимательным и заботливым. Таким, каким был на парах, когда поправлял произношение: строгим, но терпеливым. Таким, каким был в разговорном клубе: ведущим, но не подавляющим. И таким, каким был сегодня с Антоном наедине: уверенным, но не навязчивым. Следующим, что представил Шастун, был голос — низкий, с идеальной дикцией, с лёгкой хрипотцой, произносящий такие нехитрые фразы как «gut gemacht, Anton», или «toll, du bist richtig ein braver Junge». Стон вырвался из горла прежде, чем Антон успел его подавить. Рука сама потянулась к ширинке, и он дёрнул бегунок вниз, приспуская джинсы и высвобождая ноющий, уже колом стоящий член, ощущая контраст от прикосновения холодных пальцев к горячей коже. Если задаться вопросом, возникли ли у Антона в этот момент мысли о том, что всё это неправильно, ненормально и, вообще, как-то не по-христиански — да, возникли. Но какая, к черту, разница? Как будто он не делал этого раньше. Сейчас, разве что, фантазии стали более четкими. Антон начал медленно, чуть дразняще двигать рукой, а затем зажмурился, и картинка стала ярче. Арсений Сергеевич предстал перед ним в том образе, в каком был на самом первом занятии — тёмные брюки и белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, сейчас, разве что, расстёгнутая на несколько пуговиц сверху. «Schau mich an, Anton» — прозвучало в голове, и Антон всхлипнул, ускоряя движения. Ладонь плотно скользила по всей длине, пальцы то сжимались под самой головкой, то спускались к основанию. Мышцы живота напряглись, бёдра начали мелко подрагивать, подаваясь навстречу руке. С губ сорвался ещё один всхлип, когда большой палец скользнул по влажной головке, размазывая выступившую смазку. «Du machst das gut. Aber du darfst noch nicht kommen» — продолжал голос, и Антон подумал, что совсем ебнулся, раз даже его воображение над ним издевается. — Блядь, — прошептал он в пустоту квартиры, замедляясь, следуя выдуманному приказу. Яйца ныли, член пульсировал, а на головке выступила новая капля смазки. Антон был на грани. На самой мучительной, сладкой грани. «Noch nicht. Warte auf meine Erlaubnis». Он ждал. Считал секунды. Десять. Двадцать. Тело дрожало от напряжения, и только когда воображаемый голос скомандовал: «Jetzt. Komm für mich», Антон сорвался, громко застонав. Он сделал ещё пару рваных движений, прежде чем оргазм накрыл его сокрушительной волной. Сперма выплеснулась на живот, на футболку, на пальцы, а в ушах всё ещё звучало это «Komm für mich» с идеальным немецким произношением. «Я конченый, — подумал Антон без особой эмоциональной окраски. — Я абсолютно, бесповоротно конченый». Когда дрожь утихла, и дыхание выровнялось, на смену эйфории за содеянное пришёл стыд — густой и липкий. Шастун встал, стянул испачканную футболку, вытерся ею же и бросил в корзину для белья. Прошёл в ванную, включил воду, долго смотрел на своё отражение в зеркале. Раскрасневшееся лицо, припухшие губы, взлохмаченные кудри, глаза — зелёные, блестящие, с расширенными зрачками. Вид у него был... ну, как у человека, который только что кончил, думая о своём преподавателе немецкого, если такая классификация оценивания состояния по внешности, конечно, существует. — И что теперь? — спросил он своё отражение. Отражение не ответило. Он умылся холодной водой, почистил зубы и вернулся в комнату. За окном падал крупный пушистый снег. Антон забрался под одеяло, свернулся калачиком и уставился в темноту. «Это никого не касается, — сказал он себе. — На кого я дрочу в своей собственной квартире — моё личное дело. Арсений Сергеевич об этом никогда не узнает. Я же веду, и буду вести себя как обычно. Всё нормально. Это просто... фантазия. У всех бывают фантазии. Даже если они заключаются в том, что...» Он застонал и накрыл голову подушкой, запрещая себе об этом думать. Уснуть удалось далеко не сразу.

***

Следующая неделя прошла в странном, взвинченном состоянии. Антон старался вести себя как обычно, и, кажется, ему это вполне удавалось. Он ходил на пары, слушал лекции, обедал с Димой и Серёжей, смеялся над шутками Матвиенко. На занятиях по немецкому работал как обычно, пытаясь, правда, не встречаться глазами с Арсением Сергеевичем дольше необходимого. Получалось... ну, с переменным успехом. Тот, казалось, изменений в поведении своего студента не замечал, и сам был всё так же приветлив, остроумен и профессионален. Хвалил Антона за успехи, поправлял ошибки, иногда бросал короткие взгляды, от которых у Антона внутри всё переворачивалось. Но это было и раньше, ведь так? Ничего не изменилось. Кроме того, что теперь Антон точно знал, почему у него от этих взглядов перехватывает дыхание. В предпоследнюю среду декабря в разговорном клубе обсуждали «Превращение» Кафки. Арсений Сергеевич, как всегда, вёл дискуссию, задавая наводящие вопросы, и подкидывая интересные интерпретации. Антон в этот раз снова больше слушал, нежели говорил, но только из-за того, что произведение это не читал. Поэтому делал заметки, записывал интересные фразы, и пару раз, конечно, всё-таки выразил свои мысли — уже более свободно, почти не запинаясь. После встречи, когда все уже расходились, Арсений Сергеевич подошёл к нему. — Антон, можно тебя на минутку? Сердце ёкнуло. Антон кивнул, стараясь сохранять невозмутимое лицо. Они отошли к окну, за которым кружил снег. — Я хотел тебе кое-что предложить, — начал Арсений Сергеевич. Голос у него был спокойный, деловой, но в глазах мелькало что-то тёплое. — В эту субботу в Гёте-институте будет закрытая лекция. Тема — «Немецкий экспрессионизм в литературе и кино 1920-х годов». Лектор — профессор из Берлина, довольно известный специалист. Мероприятие для людей, которые уже владеют языком на хорошем уровне, в основном для преподавателей, аспирантов, старших курсов, а у меня есть возможность взять с собой одного человека, и я подумал о тебе. Антон моргнул. О нём? О нём, второкурснике, который до сих пор путает дательный и винительный в разговорной речи? Забавно. А почему бы не позвать Катю? Она явно более удачный кандидат и была бы в восторге от такого предложения. Не то чтобы в восторге не был Антон, но... хотя, ладно, и правда, как бы это выглядело, если бы Арсений Сергеевич задержал после занятия Анисимову и пригласил бы её на такое мероприятие? Ну, как минимум, странно, а как максимум — двусмысленно. Не дай бог возникло бы недопонимание, и она сочла бы это приглашением на свидание — проблем тогда не оберёшься. С другой стороны — что мешало Антону подумать также? Совесть, наверное. И здравый смысл. — Арсений Сергеевич, я... — он запнулся. — Я не уверен, что дотягиваю до подобных лекций. Это же для «шарящих», как вы сказали. А я... — Твой уровень более чем достаточный, — перебил его Арсений Сергеевич мягко, но настойчиво. — Ты прекрасно понимаешь на слух. Да, говорение ещё хромает, но это не критично для лекции — там нужно в основном слушать. И потом, я буду рядом. Если что-то будет непонятно, я переведу, поясню. Это хорошая возможность для тебя, Антон, погрузиться в языковую среду, послушать настоящую немецкую речь, познакомиться с людьми. Подумай. Антон думал недолго. С одной стороны, было страшно оказаться среди умных взрослых людей, и выглядеть дураком. С другой... Арсений Сергеевич верил в него, считал, что он справится, предлагал провести с ним субботний вечер — пусть и в академической обстановке. Отказываться от такого, конечно, не хотелось. — Я согласен, — выпалил он раньше, чем внутренний голос успел возразить. — Спасибо. Это правда... очень круто. Я постараюсь не подвести. Арсений Сергеевич одарил его той самой улыбкой, от которой у Антона внутри разливалось тепло. — Я знал, что ты согласишься. Детали по мероприятию пришлю в мессенджер. Будь готов к субботе к шести вечера, встретимся у входа в институт. И оденься... ну, не как на пары. Smart casual, скажем так. — Понял, — Антон улыбнулся в ответ. — Smart casual. Буду красивым. — Не сомневаюсь, — сказал Арсений Сергеевич, и в его голосе прозвучала нотка, которую Антон не смог расшифровать.

***

Суббота наступила быстрее, чем Антон ожидал. Он провёл полдня перед зеркалом, перебирая свой скудный гардероб. В итоге остановился на тёмно-серых брюках (не джинсах!), белой рубашке и тёмно-синем свитере с V-образным вырезом. Поверх — пальто, которое он купил в прошлом году на распродаже и почти не носил. В целом, получилось вполне smart. Даже Серёжа, которому он скинул фото в телеге, одобрил: «Огонь, Шастун. Прям жених. Только кудри причеши, а то как одуван». Антон причесал. В 17:55 он уже стоял у входа в Гёте-институт — современное здание в центре города, подсвеченное тёплыми огнями. Снег искрился в свете фонарей, воздух был морозным и чистым. Антон переминался с ноги на ногу, пряча нос в шарф, и высматривал знакомую высокую фигуру. Арсений Сергеевич появился почти ровно в шесть. Он вышел из подъехавшего такси — и Антон на секунду забыл, как дышать. На преподавателе было длинное чёрное пальто, под ним — тёмно-бордовый свитер и чёрные брюки. Шарф небрежно наброшен на плечи. Волосы чуть влажные от снега. В руке — кожаный портфель. Он выглядел как... блядь, как модель из каталога дорогой мужской одежды. Или как профессор из какого-нибудь элитного европейского университета. — Антон! — Арсений Сергеевич улыбнулся, подходя. — Ты вовремя. Замёрз? — Немного, — выдавил Антон, чувствуя, как краснеют щёки от мороза и от этой улыбки. — Хорошо выглядите. — Ты тоже, — Арсений Сергеевич окинул его быстрым внимательным взглядом. — Sehr elegant. Ну что, идём? Они прошли через стеклянные двери, миновали охрану, поднялись на третий этаж. Внутри институт был оформлен в современном стиле: много света, стекла, дерева. На стенах — афиши немецких фильмов и выставок. Антон глядел по сторонам, чувствуя себя немного не в своей тарелке, но Арсений Сергеевич шагал рядом уверенно, и это успокаивало. Лекционный зал оказался небольшим — человек на пятьдесят. Кресла с откидными столиками, большой экран, кафедра с микрофоном. Народ уже собирался: в основном люди старше тридцати, некоторые явно за сорок, с умными лицами и дорогими аксессуарами. Антон почувствовал себя самозванцем, но Арсений Сергеевич, заметив его напряжение, легонько коснулся локтя. — Расслабься, — шепнул он. — Идём, сядем поближе. Они заняли места в третьем ряду. Арсений Сергеевич кивнул кому-то из знакомых, обменялся парой фраз на немецком — быстрых, почти неразборчивых для Антона из-за скорости. Потом повернулся к нему: — Лектор — профессор Вагнер. Он специалист по Веймарской республике и экспрессионизму. Говорит довольно быстро, с берлинским акцентом. Если что-то будет непонятно, просто толкни меня, я переведу. — Хорошо, — кивнул Антон. — Спасибо. Лекция началась. Профессор оказался сухощавым мужчиной лет шестидесяти с седыми висками и живыми, горящими глазами. Он говорил по-немецки быстро, энергично, пересыпая речь именами и терминами. На экране сменяли друг друга кадры из фильмов — «Кабинет доктора Калигари», «Носферату», «Метрополис», — репродукции картин, фотографии Берлина двадцатых годов. Антон слушал, затаив дыхание. Он понимал, к своему удивлению, процентов шестьдесят (хотя ожидал от себя меньшего). Отдельные слова терялись в потоке быстрой речи, но общий смысл, контекст, эмоции — всё доходило. А когда не доходило, он легонько касался рукой Арсения Сергеевича, и тот наклонялся к его уху и шёпотом переводил непонятную фразу. Его дыхание щекотало кожу, низкий голос вибрировал где-то у самого уха, и Антон каждый раз с трудом подавлял дрожь. — Das Unheimliche, — шептал Арсений Сергеевич. — Это понятие из Фрейда. Означает что-то знакомое, но ставшее чуждым и пугающим. — Die Neue Sachlichkeit, — пояснял он. — Художественное течение, пришедшее на смену экспрессионизму. Более холодное, реалистичное. Антон кивал, делал пометки в блокноте (Арсений Сергеевич предусмотрительно дал ему ручку). Ему было интересно, реально интересно. И не только из-за близости преподавателя, хотя и это, чего уж греха таить, добавляло остроты. Сама тема захватывала. Он никогда раньше не думал о немецком кино двадцатых годов, а теперь хотел найти и посмотреть всё, что показывали на экране. Лекция длилась полтора часа с небольшим перерывом. После официальной части всех пригласили в соседний зал на фуршет — бокалы с шампанским и соком, канапе, фрукты. Антон немного растерялся, но Арсений Сергеевич снова взял его под своё крыло. — Идём, познакомлю тебя кое с кем, — сказал он и подвёл Антона к группе людей, среди которых был и сам профессор Вагнер. — Herr Professor, das ist mein jüngster Student, Anton Schastun. Er hat ein großes Potenzial und ein echtes Interesse am deutschen Expressionismus, — представил его Арсений Сергеевич. Профессор Вагнер улыбнулся, протянул руку. — Freut mich, Anton. Gefällt Ihnen der Vortrag? — Ja, sehr. Besonders die Teile über "Das Cabinet des Dr. Caligari". Ich habe den Film noch nicht gesehen, aber jetzt will ich es unbedingt nachholen, — ответил Антон, старательно выговаривая слова. Профессор Вагнер просиял, радуясь, видимо, что молодое поколение в лице Антона ещё не потеряно. — Ausgezeichnet! Arsenij, ihr Student hat wirklich ein Potenzial! Арсений Сергеевич бросил на Антона быстрый, тёплый взгляд. — Das sage ich ihm ständig. Er glaubt mir nur nicht. Все рассмеялись. Антон слегка покраснел, но на душе было радостно. Его похвалил сам профессор из Берлина! И Арсений Сергеевич им гордился — это чувствовалось в каждом его жесте, в каждой интонации. Остаток вечера прошёл как в тумане. Антон пил шампанское (один бокал, чтобы не опьянеть), ел крошечные бутерброды с лососем, слушал разговоры вокруг — смесь немецкого и русского, — и чувствовал себя... частью чего-то большего. Арсений Сергеевич не отходил от него далеко, иногда касался плеча, привлекая внимание к интересной реплике, иногда наклонялся, чтобы перевести особо сложную шутку. Антон не знал, как описать то, что он чувствует по этому поводу, но ему было хорошо, легко и комфортно. Когда мероприятие закончилось, и они вышли на заснеженную улицу, Антон глубоко вдохнул морозный воздух и улыбнулся. — Спасибо вам, Арсений Сергеевич. Это было... потрясающе. Правда. Я столько нового узнал. И профессор Вагнер такой классный. И вообще... — Я рад, что тебе понравилось, — Арсений Сергеевич улыбнулся в ответ. — Ты отлично держался. Я тобой горжусь. Внутри Антона что-то расцвело. Он опустил глаза, чтобы скрыть глупую улыбку. — Тебя подвезти? — спросил Арсений Сергеевич. — Я на такси, можем заехать к тебе. — Да, было бы здорово. Спасибо. В такси они ехали молча, но это было уютное молчание. Антон смотрел на проплывающие за окном огни и думал о том, что сегодняшний вечер был, возможно, лучшим в этом семестре. И дело не только в лекции. Дело в человеке, который сидел рядом и верил в него больше, чем он сам.

***

Неумолимо приближалась сессия. Зачёты, курсовые, консультации — всё смешалось в один бесконечный, тревожный поток. Антон почти не спал, питался дошираками и кофе, но держался. Английский он сдал на отлично, а историю международных отношений — на «хорошо». Оставался лишь промежуточный экзамен по немецкому, к которому он готовился больше и усерднее всего. Не потому, что боялся завалить — материал он знал прекрасно, этого не отнять, а, скорее, потому, что не хотел каким-нибудь случайным образом разочаровать Арсения Сергеевича. Как именно это могло бы получиться — представить трудно, но разве страхи всегда должны быть обоснованы? Экзамен был назначен на 10 утра 28 декабря. Антон пришёл через полчаса после начала (всё равно был в конце списка, куда торопиться), и сел в коридоре, повторяя темы. Руки тряслись, во рту пересохло. Вокруг сновали другие студенты — кто-то зубрил в последний момент, кто-то уже выходил из аудитории с облегчёнными лицами. Даже Серёжа, сдавший только что, хлопнул его по плечу и сказал: — Не ссы, Шастун, ты точно сдашь. Антон слабо улыбнулся. Когда подошла его очередь, он вошёл в аудиторию, стараясь дышать ровно. Арсений Сергеевич сидел за преподавательским столом, перед ним лежали билеты и ведомость. Выглядел он, как всегда, безупречно: светло-серая рубашка, тёмный галстук, идеально уложенные волосы. Только под глазами залегли лёгкие тени — видимо, сессия выматывала и преподавателей. — Доброе утро, Антон. Тяни билет. Антон вытянул. Билет №14. Тема: «Система придаточных предложений в немецком языке. Типы, структура, примеры». И текст для перевода — отрывок из статьи о европейской интеграции. Ну, нормально. Он знал это. Антон сел за парту, разложил листы и начал писать. Слова легко ложились на бумагу — он выписывал схемы, которые помнил, составлял примеры, и вспоминал правила. Он исписал почти целый лист — подробно, аккуратно, стараясь не упустить ни одной детали. Перевод тоже получился хорошим, как ему казалось. Когда он закончил, прошло около пятнадцати минут. — Я готов, — сказал он, поднимая глаза и, оглянувшись, заметил, что остался последним в аудитории. Арсений Сергеевич кивнул. — Хорошо. Иди сюда, отвечай. Антон подошёл к столу, сел напротив, и, сделав глубокий вдох, начал. Вернее, попытался. Голос звучал неуверенно, и, вместо того, чтобы рассказывать тему, глядя на преподавателя, или, хотя бы, куда-нибудь в сторону, лишь периодически сверяясь с написанным, он уткнулся в свои ответы и начал просто зачитывать. По сути, ничего такого — он ведь сам писал, но вряд ли это можно было бы назвать достойным ответом студента, от которого явно ожидают большего. — Антон, — голос Арсения Сергеевича перебил его бормотание, и ему пришлось оторваться от зачитывания собственного ответа. — Антон, — повторил он, и на этот раз в его тоне появилось что-то помимо учительской строгости. Что-то более глубокое, властное, пробирающее до костей. — Leg das Blatt weg. Антон замер. Руки сами собой опустили листок на стол. Он взглянул на Арсения Сергеевича, чувствуя, как сердце начинает колотиться ещё быстрее — и уже не только от страха перед экзаменом. — Setz dich gerade hin, — продолжил Арсений Сергеевич по-немецки. Тон был спокойным, но не терпящим возражений. Как будто он отдавал приказ, который не обсуждается. Антон выпрямился, расправив плечи, и почувствовал, как эти простые слова, произнесённые таким тоном, отзывались в каждой клеточке тела. — Und jetzt schau mich an, wenn du antwortest. Nicht auf den Tisch, nicht auf deine Hände, nicht auf das Antwortblatt. Auf mich. Антон поднял взгляд. Арсений Сергеевич смотрел на него пристально, с ожиданием или вызовом даже, а ещё с какой-то властностью, что-ли, от которой у Антона перехватывало дыхание, но сейчас он старался об этом не думать. — Erzähl mir von den Nebensätzen. Mit deinen eigenen Worten. Ich weiss, dass du es kannst. — Aber ich hab's selbst geschrieben, also sind das quasi auch meine eigene Worte. — Попытался возразить Антон, но встретил взгляд, совершенно не терпящий подобных вольностей, поэтому всё-таки начал говорить. Сначала медленно, запинаясь, подбирая слова, но взгляд Арсения Сергеевича держал его, требуя продолжать. И постепенно слова полились легче. Он рассказывал о типах придаточных, приводил примеры, объяснял структуру. Иногда сбивался, но Арсений Сергеевич не перебивал, только едва заметно кивал. — Gut, — сказал он, когда Антон закончил с теорией. — Jetzt die Übersetzung. Lies den Text laut vor. Langsam, deutlich, und dann übersetze. Антон читал чётко, старательно выговаривая каждое слово. Арсений Сергеевич слушал, слегка склонив голову набок. Когда Антон перевёл последнее предложение, в аудитории повисла тишина. Преподаватель откинулся на спинку стула, и его губы тронула одобрительная улыбка. — Siehst du? Du kannst es. Du musst nur aufhören, an dir zu zweifeln. — Он взял ручку и что-то написал в ведомости. — Отлично, Антон. Твои знания блестящие и произношение почти идеальное. Единственное, над чем нужно работать — это твоя вера в себя. Но это придёт. Я в тебя верю. Антон сидел, не в силах вымолвить ни слова, и чувствовал, как к глазам подступают непрошеные слёзы, то ли от облегчения, то ли от радости, то ли похвалы, которая значила для него даже больше, чем оценка в зачётке. Так, чего это он расклеился!? Сейчас ну совсем не время. — Спасибо, — прошептал он наконец, собравшись. — Спасибо вам, Арсений Сергеевич. — Иди, Антон. С наступающим. Отдыхай, ты это заслужил. Антон вышел из аудитории на ватных ногах. В коридоре его встретили Дима и Серёжа. — Ну чё? — спросил Матвиенко. — Пятёра? — Пятёра, — кивнул Антон и расплылся в счастливой, дурацкой улыбке. — Я ж говорил! — Серёжа хлопнул его по спине. — Молодец, Шастун! Погнали пить пиво, отмечать! Антон кивнул, но мысли его ещё какое-то время были далеко.

***

Каникулы шли своим чередом. Встречал Новый год Шастун в родительском загородном доме — тихо, по-семейному, с оливье и «Иронией судьбы». Следующие два дня он отсыпался, иногда играл на гитаре и смотрел какие-то фильмы. 3 января, когда Антон лениво листал ленту в телефоне, раздался звук входящего сообщения. Он глянул на экран — и сердце пропустило удар. Арсений Сергеевич: Антон, с Новым годом! Надеюсь, ты хорошо проводишь каникулы. Хотел спросить: 6 января в Доме кино будет ретроспектива Фрица Ланга. Показывают "Метрополис". После лекции в Гёте-институте ты говорил, что хочешь посмотреть классику экспрессионизма. Я иду, и подумал, что тебе тоже может быть интересно. Составишь компанию? Антон уставился в экран. Сердце колотилось где-то в горле. Арсений Сергеевич написал ему на каникулах и предложил пойти вместе в кино. Он перечитал сообщение три раза. Потом ещё раз. Пальцы дрожали, когда он набирал ответ. Антон: С Новым годом, Арсений Сергеевич! Спасибо за приглашение. С удовольствием схожу. Во сколько и где встречаемся? Ответ пришёл почти мгновенно. Арсений Сергеевич: Отлично! Встретимся в 18:30 у входа в Дом кино. Билеты я уже взял. И, Антон... на каникулах можно просто Арсений. Без Сергеевича. Антон замер. Арсений Сергеевич просит называть его просто Арсением? Это что-то значило? Или он снова напридумывал себе? Он набрал ответ, стараясь, чтобы голос в сообщении звучал небрежно. Антон: Договорились, Арсений :) До 6 января! Отправив, он откинулся на подушку, чувствуя, как губы расплываются в глупой, счастливой улыбке.