От яблони до трона

Июнь 1821 года. Царское Село. Сирень цвела так буйно, что пропитала весь воздух — густым, сладким, чуть пьянящим ароматом. В Царском Селе, куда семья великого князя перебралась на летний сезон, было тихо и спокойно. Птицы пели так, словно пытались перещеголять друг друга, в пруду лениво плавали лебеди, а под старой раскидистой яблоней, которую Николай посадил когда-то для Александры, расстелили плед. Николай сидел, прислонившись спиной к стволу дерева, и хмурился. В руках он вертел сорванную травинку — верный признак того, что мысли его далеко. Василий, в лёгком летнем сюртуке полулежал рядом, опираясь на локоть, и наблюдал за ним с тихой нежностью и участием. — Опять думаешь о Бенкендорфе? — сказал он негромко. Это был не вопрос. — С чего ты взял? — буркнул Николай. — Потому что ты хмуришься так же, как в тот день, когда его перевели. И потому что ты уже третий раз за утро упомянул «этого несносного генерала». В разговоре о погоде. О погоде, Николай! Его Высочество фыркнул, бросил травинку, сорвал новую. — Мне не нравится, что его отстранили. Он был хорошим командиром... лучшим. И теперь — кирасирская дивизия. Это... не его уровень, и я не понимаю, почему Александр так поступил. — Ты знаешь почему, — тихо сказал Жуковский. — Он слишком много знал и слишком настойчиво пытался открыть императору глаза, которые тот не хочет открывать. Николай повернулся к поэту, и в его глазах мелькнула тревога, которую он редко позволял себе показывать. — Я читал донесения, Василий. О настроениях в гвардии. О «вольнодумстве» среди офицеров. Я не знаю всего, но я чувствую: что-то зреет. Что-то... опасное. И Бенкендорф был единственным, кто пытался с этим бороться, а теперь его отослали подальше, как будто... специально. Жуковский помолчал, глядя на облака, плывущие над парком. Он знал больше, чем мог позволить себе произнести вслух. Знал, что среди тех, кого называли «заговорщиками», были его друзья. Люди, с которыми он сидел рядом, читал стихи, спорил о литературе. Люди, которые теперь, возможно, планировали то, о чём он боялся даже думать.... — Всё сложно, — сказал он наконец. — Слишком сложно. Иногда мне кажется, что мир сошёл с ума, и мы вместе с ним. Николай отбросил травинку, повернулся к Василию и, не говоря ни слова, притянул его к себе. Поэт не сопротивлялся. Он прижался спиной к его груди, чувствуя, как сильные руки обнимают его — крепко, надёжно, словно пытаясь защитить от всех бурь разом. — Почему всё должно быть таким сложным? — прошептал Николай ему в шею. — Почему нельзя просто... жить? Любить? Растить детей? — Потому что мы — люди, — вздохнул Василий, закрывая глаза и расслабляясь в его объятиях. — Люди всегда всё усложняют. Это наша природа, но знаешь... — он чуть повернул голову, — пока мы вместе, всё не так страшно. Они замолчали. Вокруг пахло сиренью и скошенной травой. Где-то вдалеке, на конюшне, заржала лошадь. Лёгкий ветер шевелил листву молодой яблони. На небосводе зажигались первые звёзды. — Смотри, — вдруг сказал Николай, указывая на небо. — Видишь? Вон там, слева. Это Вега! Самая яркая звезда в Лире. Жуковский поднял голову, прищурился. — Ты разбираешься в звёздах? Его Высочество пожал плечами. — Я разбираюсь во всём, что можно измерить и нанести на карту. Звёзды — это та же геометрия! Только красивая. — Вот как, — Жуковский улыбнулся. — Значит, небо для тебя — всего лишь чертёж? — Не чертёж, скорее... карта. Звездная карта того, что нельзя потрогать, но можно изучить. Василий смотрел на небо, и его мысли вдруг унеслись далеко-далеко — туда, где сейчас, под этими же звёздами, находился его ученик Александр Сергеевич. Где он? Что пишет? Жив ли? Здоров ли? Он вспомнил его последнее письмо — восторженное, полное кавказских впечатлений, — и улыбнулся. — Александр сейчас, наверное, тоже смотрит на небо, — сказал он тихо. — Где-то там, на юге и пишет новые строки. — Надеюсь, не крамольные, — усмехнулся Николай. Жуковский едва удержал себя от закатывания глаза, вспоминая поэму Пушкина «Гавриилиада», с которой имел честь ознакомиться в последнем письме. «Но, к счастию, проворный Гавриил Впился ему в то место роковое (Излишнее почти во всяком бое), В надменный член, которым бес грешил. Лукавый пал, пощады запросил И в темный ад едва нашел дорогу» Николай вдруг снова ткнул пальцем в небо. — А вон та звезда, видишь? Маленькая, но яркая. Она движется!Это, наверное, планета. Похожа на Бенкендорфа. Такая же... одинокая. И... кажется, падает. Жуковский пригляделся. — Не падает. Летит! И куда же? — Судя по траектории — в сторону Веги, — серьёзно ответил Николай. — Спешит арестовать её за излишнее свечение. Они оба улыбнулись друг другу, а потом снова замолчали, глядя на звёзды, на полную луну, которая медленно поднималась над верхушками лип, на отблески света в тёмной глади пруда. Где-то через час, когда уже совсем стемнело, в глубине парка послышались шаги. Это были Михаил и Шарлотта — они шли по аллее, освещая себе путь фонарём. Миша, как всегда, говорил громко и с задором, пока Александра тихо смеялась над его шутками. Завидев пару под яблоней, великий князь присвистнул: — Эй! Голубки! А мы вас обыскались! Весь дворец обошли. — Прям таки весь, — буркнул Николай, приподнимаясь и пытаясь пригладить волосы. Василий в темноте пытался. поправил сюртук. — Не смущайтесь, Василий Андреевич, — Александра присела рядом на плед, и её глаза сияли. — Мы тоже хотим на звёзды смотреть. Подвиньтесь. Михаил, не дожидаясь приглашения, рухнул на плед с другой стороны, закинув руки за голову. — Красота, — выдохнул он, глядя на небо. — Давно я звёзд не видел. Всё служба, служба... — он помолчал, и его голос стал чуть тише. — Ещё эта история с Семёновским... сами знаете. Слава богу, пушки пока ещё при мне. Александра Фёдоровна, не говоря ни слова, нашла его руку и легонько сжала. Михаил сжал её руку в ответ. В итоге, они все четверо лежали на пледе под старой яблоней, смотрели на звёзды, искали созвездия, спорили, как называется «вон та яркая точка у горизонта». Михаил утверждал, что это Юпитер, Николай — что Марс, Александра — что это просто фонарь на башне, а Жуковский читал им стихи собственного сочинения о звёздах, которые тут же придумывал на ходу. «Посторонись! дорогу дай! (Звезде бродящая комета закричала) Ты неподвижно здесь сияла, А я с моим хвостом всё небо облетала! Мой путь издалека! Спешу в далёкий край! Пусти, ленивая! лететь мне не мешай!»

***

Утро следующего дня выдалось солнечным и тёплым. Завтрак накрыли на террасе с видом на пруд и лебедей. Стол ломился от летних яств: свежая клубника, черешня, тёплые булочки с маслом, мёд в сотах, сыр, зелень. Николай Павлович сидел во главе стола и с удовольствием пил кофе — крепкий, чёрный, без сахара. Рядом с ним сидел Жуковский, уже полностью одетый и причёсанный, но всё ещё чуть сонный. Александра, в лёгком утреннем платье, кормила с ложечки Мари, которая, сидя на коленях у няньки, требовала ещё клубники. Саша, устроившийся рядом с отцом, деловито макал булку в мёд. — Кстати, — произнёс Василий, намазывая масло на хлеб, — я вчера получил записку от Бенкендорфа. Николай замер с чашкой в руке. — От Бенкендорфа? — переспросил он. — Он тебе пишет? — Представь себе. Отправился в Варшаву. С инспекцией. Говорит, что кирасиры подождут, а вот варшавские укрепления требуют его личного внимания. Николай поставил чашку на блюдце с чуть большим стуком, чем требовалось. — Он тебе пишет? Извещает о своих перемещения? А мне — ничего? Я, между прочим, его бывший начальник! — Вот именно, — Жуковский невозмутимо откусил от булочки. — Ты — бывший начальник, а я — друг. Разница очевидна. — Друг? — Николай поднял бровь. — Ну, или почти друг. С некоторых пор. После наших совместных... прогулок по Воронежу. — Ты никогда не рассказывал мне подробностей этой поездки. — И не расскажу, — Василий улыбнулся. — Это тайна. Государственная. Николай фыркнул. — Вы с ним прям спелись за моей спиной. Раньше он доносил мне на тебя. Теперь ты доносишь мне на него. Это прогресс или регресс? — Это дружба, — улыбнулся Жуковский. — Это заговор, — парировал Николай. — И я требую, чтобы меня взяли в долю. Александра, слушавшая этот разговор с улыбкой, оторвалась от кормления дочери и заметила: — Не ревнуй, Nicolas. У тебя тоже есть друзья. Например, я. И дети. И Михаил. Даже яблоня в саду. — Она не пишет мне записок, — буркнул Николай. — Зато , — возразила Александра. — Она даёт яблоки. Бенкендорф, при всём уважении, яблок не даст. По-моему, преимущество очевидно. Николай, не выдержав, рассмеялся. — Варшава, значит, — произнесла Александра, поднося ложечку к губам Мари. — Интересно, как там Константин Павлович. И графиня Груздинская. И Пётр Андреевич. Надеюсь, они не перессорились. — Если перессорились, Александр Христофорович их помирит, — заметил Василий Андреевич. — У него талант к разрешению конфликтов. Особенно когда он сам их создаёт. — Это точно, — кивнул Николай. — Я помню, как он меня доводил до белого каления, а теперь я скучаю по его ворчанию. Странно устроена жизнь. — Ты повзрослел, — заметил поэт. — И он повзрослел. И вы оба поняли, что на самом деле — союзники. — Союзники, — повторил Николай и задумчиво посмотрел на свою чашку. — Надеюсь, что так.

***

Июнь 1821 года. Варшава. Дворец Его Высочества Константина Павловича. Бенкендорф вошёл во дворец и замер на пороге. Он ожидал услышать привычный шум: крики, топот адъютантов, грохот опрокинутой мебели, зычный голос Константина Павловича, разносящийся по коридорам, как пушечные залпы, но вместо этого в холле царила тишина. Идеальная, почти звенящая. Полы блестели так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. На подоконниках стояли вазы с живыми цветами — не просто букеты, а изящно составленные композиции. Шторы были аккуратно подобраны, и сквозь чистые, без единой пылинки, окна лился мягкий летний свет. Слуги, бесшумные, как призраки, двигались по коридору с особой грацией, которая отличает прислугу, знающую: за малейшую оплошность их не высекут, но посмотрят так, что лучше бы высекли. Бенкендорф медленно снял перчатки, огляделся ещё раз и почувствовал, как его бровь поползла вверх. Он бывал во многих дворцах, но такого порядка не видел даже в Зимнем. — Александр Христофорович! — раздался знакомый голос, и из боковой двери, поправляя круглые очки и улыбаясь своей самой язвительной улыбкой, вышел князь Вяземский. Он был в лёгком сюртуке, без мундира, и выглядел так, словно всё происходящее его безмерно забавляло. — Какими судьбами? Решили проведать нашу тихую заводь? Или в Петербурге стало слишком спокойно? — Пётр Андреевич, — Бенкендорф пожал ему руку, оглядывая холл. — Я, кажется, ошибся дворцом. Это точно резиденция Его Высочества Константина Павловича? — Точно, — Вяземский усмехнулся. — Вы просто ни разу тут не бывали. К тому же, у этих стен наконец появилась настоящая хозяйка. Вернее, — он поправил очки, — единственная хозяйка, которую этот дом когда-либо знал. — Графиня Грудзинская? — Теперь уже Её Светлость княгиня Лович, — Вяземский чуть понизил голос. — Император Александр пожаловался ей целое княжество Лович в честь... венчания. И да — именно она держит этот дом в порядке. В таком порядке, что даже я, старый циник, начинаю верить в чудеса. Они двинулись по коридору, и Бенкендорф не переставал оглядываться. Всюду чувствовалась женская рука — не навязчивая, не кричащая, но мягкая и уверенная. Кружевные салфетки на столиках. Всюду вежие цветы — полевые ромашки, васильки, пионы, какие-то нежные розовые бутоны, названия которых он не знал. Нигде ни пылинки, ни грязи. Запах — не казарменного табака и мужского одеколона, а чего-то тонкого, цветочного. Лёгкий аромат лаванды и лимона. Они подошли к дверям гостиной, и генерал заглянул внутрь. У камина, в глубоком кресле, сидел Константин Павлович. Он был одет в безупречно отглаженный сюртук тёмно-синего сукна — ни складки, ни пылинки. Его обычно всклокоченные волосы были аккуратно причёсаны. Лицо — чисто выбрито, без единого пореза. В руках он держал... книгу. Константин Павлович читал. Шевелил губами, переворачивал страницы, хмурился, вчитываясь. Александр Христофорович сперва замер, потом медленно наклонился к уху Вяземского и прошептал: — Константин Павлович... читает? — Я тоже не знал, что он умеет, — так же шёпотом ответил Вяземский. — И не спрашивайте, сколько раз я уже себя щипал. Синяки до сих пор не прошли. Его Высочество поднял голову, увидел гостя, отложил книгу — аккуратно, закладкой отметив страницу, — и поднялся. Он сделал несколько шагов навстречу Бенкендорфу и протянул руку — без обычного медвежьего хлопка по плечу, без громогласного крика, а сдержанно, почти элегантно. — Александр Христофорович, рад вас видеть. Как доехали? Не утомились с дороги? Бенкендорф, пожимая руку, бросил быстрый взгляд на Вяземского. Тот стоял чуть позади, и его лицо выражало примерно то же, что чувствовал сам генерал: полное, абсолютное, не поддающееся описанию изумление. — Благодарю, Ваше Высочество, — ответил Бенкендорф, беря себя в руки. — Дорога была спокойной. Я прибыл с инспекцией варшавских укреплений и счёл своим долгом засвидетельствовать вам своё почтение. — С инспекцией, — Константин кивнул, и на его лице появилось что-то похожее на тень прежнего, воинственного огня. — Это правильно. Укрепления здесь ни к чёрту. Я докладывал Александру ещё в прошлом году, но... — он осёкся, бросил быстрый взгляд на дверь, словно ожидая, что кто-то войдёт, — об этом после. Не хотите присесть? — Я... — начал Бенкендорф, но Вяземский, стоявший за его спиной, вдруг схватил его за рукав и прошипел, едва шевеля губами, как заправский заговорщик: — Соглашайтесь, Александр Христофорович. Не оставляйте меня тут одного. Я вас умоляю. Я тут уже год. Один. С ними. У меня нервы не железные. — Пётр Андреевич, — Константин прищурился, — вы там что шепчете? — Я говорю, что генерал, конечно же, останется! — громко объявил Вяземский, отпуская рукав Бенкендорфа и делая шаг вперёд. — И я лично прослежу, чтобы ему подали лучший коньяк из ваших запасов. Кстати, Ваше Высочество, — он поправил очки, — вы вчера спрашивали, куда делся тот ящик с французским. Так вот: его ликвидировала Жанетта Антоновна. Сказала, что вам вредно. Я пытался возражать, но она так посмотрела на меня, что я передумал. — И правильно сделали, — буркнул Константин, но без злости, скорее с обречённостью. — Спорить с ней — всё равно что спорить с артиллерийской батареей. Только батарея хотя бы стреляет, а она... улыбается. И ты понимаешь, что проиграл ещё до начала сражения. — Вот видите, Александр Христофорович! — Вяземский театральным жестом указал на великого князя. — Человек, который командовал гвардией, прошёл Бородино, мог одним криком поднять полк в атаку, боится улыбки собственной жены. Вот что делает с мужчиной настоящая любовь. — Я не боюсь! — возмутился Константин. — Конечно, не боитесь, — согласился Пётр, и в его голосе прозвучала настолько острая ирония, что Константин аж багровел. — Просто с её появлением в этом доме вы стали носить только чистые рубашки, вспомнили о существовании книг и стали говорить «пожалуйста». Это, разумеется, никак не связано с появлением в доме молодой красивой женщины. Чистое совпадение. Константин открыл рот, чтобы ответить — и осёкся. В дверях гостиной появилась Жанетта. Она была в лёгком светлом платье, которое подчёркивало её заметно округлившийся живот. Её белокурые волосы были убраны в простую, но изящную причёску, а на губах играла лёгкая улыбка — спокойная, светлая, немного лукавая. Она не вошла — словно бы вплыла в комнату, и вместе с ней в гостиную проник тот самый аромат лаванды и лимона, который Бенкендорф почувствовал в коридоре. — Александр Христофорович, — произнесла она, и её голос оказался именно таким, каким он его представлял по рассказам Вяземского: мягким, но с непоколебимой уверенностью, которая бывает только у женщин, точно знающих себе цену. — Я так много о вас слышала от Константина и Петра Андреевича. Рада наконец познакомиться лично. Бенкендорф поклонился, прижав руку к сердцу. — Ваша Светлость, это честь для меня. Я многое слышал о вас, но, признаюсь, реальность превзошла все ожидания. — О, вы, кажется, умеете льстить, — она улыбнулась шире и бросила быстрый взгляд на мужа. — Вот видишь, дорогой, бывают же генералы, которые знают, как говорить с дамами. Может быть, возьмёшь несколько уроков? Константин, который полминуты назад готов был метать гром и молнии в Вяземского, теперь стоял с видом побитого, но преданного пса. Он подошёл к жене, взял её под руку — бережно, почти благоговейно, — и помог ей сесть в кресло, подложив за спину подушку. — Я и так умею, — пробормотал он. — Не всегда, — вновь улыбнулась Жанетта. — Но ты стараешься, и я это ценю. — Она перевела взгляд на Бенкендорфа. — Вы, конечно же, останетесь на обед. Я распорядилась, и... — Он не голоден, — машинально буркнул Константин, но Жанетта, не оборачиваясь, положила ладонь на его руку — легонько, почти невесомо, — и он тут же осёкся и закончил совсем другим тоном: — То есть... я хотел сказать... обед будет превосходным. Будем рады, если вы к нам присоединитесь. Вяземский и Бенкендорф переглянулись. В этом коротком взгляде было всё: изумление, восторг, ужас и искреннее, почти детское желание расхохотаться. За обедом они сидели в малой столовой — светлой, залитой солнцем, с открытыми окнами, выходящими на сад. Стол был накрыт с особым, неуловимым изяществом, которое Бенкендорф привык видеть только в лучших европейских домах. Ничего лишнего. Никакой кричащей роскоши, но каждая салфетка, каждый прибор, каждая вазочка с цветами были подобраны с тем безупречным вкусом, который выдаёт руку хозяйки. Жанетта ела мало, но за столом держалась с естественной грацией, которая позволяла ей одновременно поддерживать беседу, следить за порядком и незаметно поправлять мужу салфетку, когда тот, увлёкшись едой, норовил запачкать новый сюртук. Великий князь, который когда-то мог за обедом орать на адъютантов, швыряться приборами и требовать «мяса, а не этой французской дряни», теперь аккуратно орудовал ножом и вилкой и даже... говорил «спасибо», когда слуга подливал ему воды. — Расскажите, Александр Христофорович, — обратилась к нему Жанетта, — как там, в Петербурге? Я никогда не была в столице. Мой муж, — она бросила ласковый взгляд на Константина, — почти ничего не рассказывает о своей семье. Говорит, что я и так слишком много знаю. Но я хочу знать больше. Как поживает вдовствующая императрица? Здоров ли государь? Александр, который ожидал вопросов о политике и был готов к ним, чуть расслабился. Он начал рассказывать — о том, что Мария Фёдоровна всё так же бодра и величественна, что император, увы, редко появляется на публике, что маленький Александр, сын Николая Павловича растёт крепким и любознательным мальчиком, а его сестра Мари уже делает первые шаги. Жанетта слушала, и её лицо светилось мягкой радостью, которая бывает только у женщин, ожидающих собственного ребёнка. Константин, сидевший рядом с ней, слушал молча, но время от времени кивал, словно подтверждая слова генерала. Когда речь зашла о Николае Павловиче, Жанетта вдруг спросила: — А правда ли, что ваш великий князь — инженер? И что он сам занимается строительством? — Правда, — кивнул Бенкендорф. — И не только строительством. Он учредил первое в России инженерное училище. Говорят, его чертежи изучают в Европе. — Как это удивительно, — Жанетта повернулась к мужу. — Ты слышишь, дорогой? Твой брат — учёный, а ты говорил, что он только муштрует солдат. — Я ошибался, — неожиданно тихо признался Константин, и в его голосе прозвучало что-то, чего Бенкендорф никогда раньше не слышал: уважение. — Я много в чём ошибался. Вяземский, услышав это, так выразительно посмотрел на Бенкендорфа, что тот едва не поперхнулся вином. Они обменялись ещё несколькими красноречивыми взглядами в течение обеда — когда Константин лично положил жене на тарелку лучший кусок рыбы, когда он, заметив, что ей стало жарко, сам прикрыл окно, когда она тихо сказала ему: «Тебе нужно пить больше воды, дорогой, ты слишком много работаешь», — и он послушно выпил целый стакан. — Его подменили, — одними губами прошептал Александр Христофорович, наклоняясь к Петру Андреевичу. — Я же говорил, — так же тихо ответил тот. — И это только начало. Подождите, он ещё начнёт танцевать. Даю ему полгода.