От яблони до трона

1803 год. Царское Село. Осеннее солнце золотило липы императорского сада, но в воздухе висела не умиротворенность, а паника. Пропали двое младших великих князей — семилетний Николай и пятилетний Михаил. — Николай! Михаил! Где вы?! — голоса нянек и слуг, сбившихся с ног, дрожали от страха. С момента восшествия на престол императора Александра I прошло чуть больше двух лет, но двор всё ещё жил в нервной атмосфере, где любая шалость младших членов семьи могла быть истолкована дурно. По одной из аллей, шурша кринолином, шла семнадцатилетняя великая княжна Мария в сопровождении фрейлины. Её красивое лицо было искажено досадой. — Ну и куда они могли подеваться, эти два сорванца? — ворчала она, с отвращением подбирая подол, промокший от росы. — Вечно они что-то вытворяют! То в грязи изваляются, то сбегут, когда их ждёт урок французского. Просто маленькие дикари! — Ваше Высочество, успокойтесь, их найдут, — пыталась её утешить фрейлина. — Найдут, найдут... А мне потом слушать, как матушка будет хвататься за сердце. И почему я должна в этом участвовать? У меня свои дела есть. Навстречу им, из-за поворота, шёл их брат, великий князь Константин Павлович. Он был мрачнее тучи. — Мария, ты их нашла? — отрывисто спросил он, даже не поздоровавшись. — Если бы нашла, я бы не бродила здесь, промочив туфли, — огрызнулась сестра. — И ты, я смотрю, в той же поисковой партии? — Меня от артиллерийских учений оторвали. Лично император! Из-за этих двух несносных чертят! — Константин с силой сломал попавшуюся под руку ветку и бросил её на дорожку. — Бестолковая трата времени! Тем временем, с другой стороны сада, бежали две другие сестры — восьмилетняя Анна и её старшая сестра Екатерина. Их лица выражали не досаду, а искреннюю тревогу. — Они, наверное, голодные, — говорила Анна, запыхавшись. — Помнишь, Коля вчера за завтраком просил ещё этих яблочных пастилок? — Он их очень любит, — кивнула Екатерина. — И Миша тоже. Может, они во фруктовый сад убежали? Там как раз яблони поспели. — Точно! — воскликнула Анна. — Бежим туда!

***

Виновники переполох в это время, как два маленьких оборвыша, сидели на толстой ветке старой яблони в самом дальнем углу сада. Карманы Николая были набиты до отказа румяными яблоками. — Ещё одно, то, что повыше! — командовал Миша, показывая пухлым пальчиком на идеальное, пылающее на солнце яблоко. — Сиди смирно, а то упадёшь, — с неприсущей его возрасту серьёзностью сказал Коля и старательно потянулся за вожделенным фруктом. Вдруг из-за ствола соседнего дерева вышел человек. Высокий, стройный, в строгом мундире, с красивым лицом, на котором лежала тень власти и усталости от неё. Это был их старший брат, император Всероссийский Александр I. Он смотрел на них сурово, скрестив руки на груди. В саду воцарилась гробовая тишина. Михаил, увидев брата, ахнул от страха и, потеряв равновесие, с криком полетел вниз с ветки. Раздался мягкий стук и громкий плач. Николай, сердце которого колотилось где-то в горле, не дрогнул. Он выдержал тяжёлый, испытующий взгляд Императора Всероссийского, потом быстро, цепляясь за кору, сполз с дерева и подбежал к Михаилу. — Не плачь, всё хорошо, — сказал он, стараясь подражать взрослым, и принялся отряхивать с брата пыль и прилипшие травинки. — Вот смотри, яблоко цело. — Он сунул плод в руку рыдающему Мише. Александр, наблюдая за этой сценой, устало вздохнул. Гнев понемногу отступал, уступая место досаде. Он подошёл ближе. — Позвать матушку, — тихо, но так, чтобы слова прозвучали как приказ, распорядился он подбежавшему на шум камер-лакею. Затем его взгляд снова упал на Николая. Тот стоял, выпрямив спину, и смотрел прямо на него. В его глазах читался как страх, так и вызов. — Ну что, Николай, ты теперь садовник? — начал Александр, и в его голосе всё ещё звучала холодность. — Или, может, вы решили, что вандалом в императорском саду быть почётнее? Вы понимаете, что пол-двора с ума сошло, а наша матушка, вдовствующая императрица, близка к обмороку? Я вынужден был прервать доклад военного министра из-за этого стратегического захвата яблони! — Мы... мы просто хотели яблок, — твёрдо ответил Николай. — И никого не хотели беспокоить. — «Не хотели беспокоить?» — Александр усмехнулся, но в его улыбке не было веселья. — Ваше бегство истолковали как чрезвычайное происшествие государственной важности. У меня, поверь, и без того хватает поводов для волнений. Николай опустил голову, но ненадолго. — Мы виноваты, но наказывайте меня. Миша маленький, это я его уговорил! Александр внимательно посмотрел на младшего брата. Умные, взрослые глаза. Не по годам упрямый подбородок. — Наказание, — протянул Александр, — конечно, последует. Лишение сладкого на неделю. И сочинение на тему «о послушании и вредности самовольных отлучек». Мальчик кивнул, принимая приговор. — Но знаешь что, Николай? — голос Александра вдруг смягчился, в нём появились нотки задумчивости и почти болезненной зависти. — В каком-то смысле... тебе повезло. Николай удивлённо поднял брови. — Повезло? Быть наказанным императором? — Да. Посмотри на себя. Весь в пыли, карманы набиты яблоками, только что с дерева слез. Ты это можешь себе позволить. А я? — Александр горько усмехнулся. — Мне уже нельзя. Ни залезть на дерево, ни убежать, когда хочется. Ни даже выбрать, с кем мне разговаривать, а с кем — нет. Мне докладывают о падении каждого яблока в моём саду, как о падении европейской монархии. Он помолчал, глядя куда-то вдаль, за садовую ограду, за пределы своей огромной, душащей его империи. — Ты сейчас стоишь тут и боишься, что тебя лишат варенья, а меня... Если меня однажды накажут, это навсегда отразится во всемирной историеи. Бремя правления, Николай, — это не золотая корона, как ты думаешь. Это тяжёлый камень на шее. И ты с Мишей, слава Богу, никогда не узнаешь каково это. Вы можете быть просто великим князьями. Просто детьми, а я... я должен быть императором. Всегда. Даже в собственном саду. Особенно в саду. Николай слушал, не совсем понимая всех слов, но чувствуя их невероятную тяжесть. — А... а можно я тебе хоть одно яблоко оставлю? — неожиданно спросил он, засовывая руку в карман. — Оно самое красное. Может, оно тебе бремя... облегчит? Александр смотрел на его протянутую руку, на грязное, но идеально спелое яблоко, и вдруг рассмеялся. Искренне, по-настоящему, впервые за долгие дни. — Давай сюда, свой контрибуционный фрукт, разбойник, — он взял яблоко. — И веди этого плаксу, — он кивнул на притихшего Мишу, — представляться матушке. А то являться к вдовствующей императрице в таком виде — хуже, чем идти на аудиенцию к австрийскому послу. Он развернулся и пошёл прочь, надкусывая краденого яблока. Оно было на удивление сладким. А сзади него, взяв за руку притихшего Михаила, шёл его младший брат, для которого бремя власти в тот день ограничилось лишь тяжестью яблок в карманах, суровым взглядом императора и причитаниями матушки.

***

Вечером того же дня, когда суматоха улеглась и братья были возвращены в свои покои, наступила пора расплаты. Воспитатель великих князей, генерал Матвей Иванович Ламсдорф, человек старой закалки и ярый приверженец дисциплины, был безжалостен. Император хоть и смягчился, но отменять наказание не стал и передал свои слова их воспитателю. Николая отвели в его комнату. Дверь закрылась, и сквозь толстые стены ещё несколько минут доносились сдержанные, но гневные интонации генерала, а потом — короткий, резкий звук, похожий на удар линейкой, и полная тишина. Николай не заплакал. Он стиснул зубы так, что челюсти свело, и молча снес всё, что полагалось за самовольную отлучку и кражу императорских яблок. Он вышел от Ламсдорфа бледный, с поджатыми губами, держась неестественно прямо, но походка его была чуть скованной. Он не пошёл жаловаться к матери, не искал сочувствия у няньки. Он просто направился в библиотеку, где ему было велено провести остаток дня за чтением и написанием сочинения, как того требовало наказание. Но он не знал, что за ним наблюдали. Из-за портьеры в коридоре за ним с тревогой следила восьмилетняя Анна. Она видела, как он вошёл к Ламсдорфу, и видела, как вышел. Девочка знала о суровом нраве генерала и догадывалась, что произошло за закрытой дверью. Её доброе, отзывчивое сердце сжалось от жалости. Подождав, пока Николай скроется в библиотеке, она на цыпочках подошла к двери и несмело вошла. Мальчик сидел за огромным столом, упрямо уткнувшись в чистый лист бумаги, но взгляд его был пустым и отстранённым. — Коля? — тихо позвала она. Он вздрогнул и поднял на неё глаза. В них она прочла боль, обиду и гордое нежелание это показывать. — Чего тебе? — отрезал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я... видела, как ты вышел от генерала, — проговорила Анна, подходя ближе. — Он... он сильно тебя? Николай покраснел от стыда и досады. Ему не хотелось, чтобы кто-либо, особенно сестра, знала об его унижении. — Ничего страшного. Я заслужил. Тебе не надо мной интересоваться. — Но это несправедливо! — воскликнула Анна, забыв о тишине. — брат-император тебя уже простил, я слышала, он даже посмеялся! А этот злой Ламсдорф... Он всегда слишком строг! — Он воспитывает солдата, — с вызовом бросил Николай, парафразируя чьи-то чужие слова. — Солдаты должны уметь терпеть. Анна подошла вплотную к столу. Её глаза блестели от слёз. — Но ты ещё не солдат! Ты мой брат. Это несправедливо! Она вытащила из кармана своего платья два идеальных, румяных яблока и осторожно положила их на книгу перед ним. — Я принесла тебе. Ты же их так и не попробовал. Николай смотрел то на яблоки, то на взволнованное лицо сестры. В его гордом, замкнутом мире появилась трещина. Суровое выражение медленно сползло с его лица, сменившись детской обидой и усталостью. Уголки его губ дрогнули. — Он... он сказал, что мне повезло, — тихо, почти шёпотом, проговорил Коля, глядя на яблоки. — Государь. Сказал, что бремя правления меня не коснётся. Но я думаю... любое бремя лучше, чем быть маленьким и бесправным, когда на тебя может кричать любой глупый генерал. — Не любой, — решительно заявила Анна. — Ты вырастешь большим и сильным, и тогда никто не посмеет тебя тронуть! А Ламсдорф... он просто старый злюка! Она обошла стол и, не говоря ни слова, обняла брата за плечи. Николай сначала напрягся, но потом расслабился и прислонился головой к её плечу. Он не плакал. Великие князья не плачут. Но несколько минут он просто сидел, закрыв глаза, чувствуя, что он не один. — Спасибо за яблоки, — наконец, выдохнул он. — Пожалуйста, — улыбнулась Анна. — Я всегда буду на твоей стороне, Николенька. Всегда. Уже в этом возрасте она понимала, что не может защитить его ни от Ламсдорфа, ни от суровых законов двора, но она могла принести ему яблоки и быть тем человеком, которому он не боится показать, что ему больно. В этот вечер в тихой библиотеке это казалось самым важным делом на свете.