От яблони до трона

Лето 1820 года. Аничков дворец. Июнь в Петербурге выдался на удивление тёплым. Сад Аничкова дворца утопал в зелени, и в открытые окна гостиной то и дело влетали лепестки отцветающих яблонь. В доме пахло пирогами, сиренью и летним покоем, который бывает только там, где живут счастливые люди. В гостиной, на ковре, маленький Саша, которому исполнилось два года, увлечённо катал деревянную лошадку, время от времени издавая звуки, отдалённо напоминающие кавалерийскую атаку. В соседней комнате, в колыбельке, посапывала Мари — ей был уже почти год. Александра Фёдоровна, в лёгком домашнем платье, сидела на софе с письмом в руках и время от времени прикрывала добрый смех ладонью. Николай, только что вернувшийся с заседания государственного совета и ещё не успевший переодеться, стоял у двери и смотрел на неё с подозрением. — Что там? От кого письмо? — От князя Вяземского, — она подняла на него глаза, и в них плясали искорки. — Пишет, что твой брат превратился в домашнего кота. Представляешь? Его Высочество Константин Павлович. Кот. Ещё и мурлыкающий. — Не может быть, — Николай подошёл, сел рядом. Александра протянула ему листок, и он пробежал глазами по строкам. Вяземский, верный себе, писал с язвительной нежностью: «Ваше Высочество, спешу сообщить, что наш общий знакомый, которого я отныне зову не иначе как «Ваше Грозное Высочество», стал неузнаваем. Он больше не швыряется цветами, не кричит на адъютантов и даже научился говорить комплименты. Правда, они у него получаются такие, что дамы краснеют не от смущения, а от ужаса, но прогресс налицо. Любовь всей его жизни Жанетта Антонова делает из него человека. Я наблюдаю за этим процессом с тем же чувством, с каким смотрел бы на усмирение дикого медведя: страшно, но захватывающе. Он счастлив, Ваше Высочество. По-настоящему. И я, признаться, рад за него, хоть и не ожидал от себя такой сентиментальности. P.S. Моя рука почти зажила. Шпилька была отравлена только ядом ревности, но это, к счастью, не смертельно. Ваш П.А.Вяземский». Николай дочитал и усмехнулся. — Бедная Варшава. Бедный Пётр Андреевич. Бедная девушка. — Бедная Жанетта? — Александра подняла бровь. — По-моему, она единственная, кто от этого выигрывает. Женщина, способная приручить Его Высочество, достойна памятника. Или хотя бы медали. — Я бы поставил памятник Петру Андреевичу, — заметил Николай. — За мужество. Он живёт с моим братом почти год под одной крышей. Это подвиг. Они рассмеялись. Маленький Саша, услышав смех родителей, оторвался от лошадки и, пошатываясь, заковылял к ним, требуя внимания. — Папа! Папа! — он вцепился в колено Николая. — Лошадка! — Вижу, — Николай подхватил сына на руки, усадил на колени. — Хорошая лошадка. Но знаешь, что? У нас в конюшне есть настоящие. Хочешь завтра покажу? — Хочу! — Саша засиял. — И Миша! Миша дать... пушка! — Пушка?! — Александра Фёдоровна всплеснула руками. — Михаил обещал показать ему пушку?! — Я с ним поговорю, — мрачно пообещал Николай. — Очень серьёзно. В этот момент дверь гостиной распахнулась, и на пороге возник сам Михаил Павлович — весёлый, загорелый, с трубкой в зубах. — Кого это вы тут обсуждаете? — поинтересовался он, плюхаясь в кресло. — Надеюсь, не меня? — Именно вас, — Александра прищурилась. — Вы обещали моему сыну показать пушку? Ещё бы предложили прокатить на ней! — Я и обещал. Прокатить. Только не на пушке, а на лафете, — поправил Миша, ничуть не смутившись. — Это разные вещи. Лафет — это телега, на которой пушка стоит. Очень безопасная. Почти как коляска. Только громче. — «Почти как коляска», — передразнила его Александра. — Ты несносен. Ты и твоя артиллерия. — Артиллерия — это искусство! — Михаил прижал руку к сердцу. — А я — артист. Всё равно что артеллерист. И Саша тоже будет артеллеристом. Правда, Саша? — Правда! — мальчик радостно закивал, не понимая, о чём речь, но чувствуя, что дядя говорит что-то хорошее. Николай только вздохнул. Он уже смирился с тем, что его сына воспитывают не только он, Шарлотта и Василий, но и весь Аничков дворец вместе с прилегающей артиллерийской бригадой.

***

Через несколько дней пришло ещё одно письмо. На этот раз — от Пушкина. Жуковский, получив его, тут же примчался в Аничков и зачитал вслух за завтраком. «Василий Андреевич, пишу вам из Екатеринослава, куда я благополучно добрался, по пути искупавшись в Днепре и, кажется, подхватив воспаление лёгких. Не пугайтесь — я жив и даже местами здоров. Сейчас лежу в постели, укутанный одеялами, как младенец, и плюю в потолок от скуки. Но судьба, как всегда, благоволит мне: семейство Раевских, проезжавшее через город, сжалилось надо мной и везёт меня с собой на Кавказ и в Крым — лечиться целебными водами и горным воздухом. Так что вместо пыльной канцелярии я еду к морю. Не знаю, заслужил ли я такую милость, но жаловаться не собираюсь. Пишите мне, если найдёте время. Ваши уроки я помню. Вашу доброту — тем более. Ваш А.С. Пушкин. P.S. Передавайте дружеский привет Арзамасу и друзьям моим. Также выражаю своё почтение Александре Фёдоровне и Николаю Павловичу. И тому ворчливому офицеру». Жуковский закончил читать и поднял глаза. За столом воцарилась тишина. — Воспаление лёгких, — произнёс он тихо. — Он искупался в Днепре. В мае. В ледяной воде. Господи, Александр... — Он жив, — твёрдо сказал Николай. — И едет к морю. Это хорошие новости. Кавказский воздух лечит лучше всяких докторов. — И Раевские — должно быть прекрасные люди, — добавила Александра. — Они о нём позаботятся. Я слышала, генерал Раевский — человек чести. И у него сыновья-офицеры. Ваш ученик будет в хорошей компании. — Надеюсь, — Жуковский сложил письмо и бережно убрал в карман. — Я напишу ему сегодня же. Николай взял Василия за руку под столом — быстро, незаметно, — и сжал пальцы. — Ты уже сделал всё, что мог, — сказал он тихо. — Ты спас его. Ты добился его освобождения из тюрьмы и ссылки на юг вместо холодной Сибири. Ты подарил ему будущее. Теперь его очередь — распорядиться этим будущим с умом. Жуковский кивнул, но его глаза всё ещё были тревожными.

***

Время шло своим чередом. В Аничковом дворце день за днём происходили маленькие, никому не заметные, но драгоценные для его обитателей события. Куда без них в доме, где живут бок о бок муж, жена, поэт-любовник мужа, двое детей и периодически захаживающие — суровый артиллерист Михаил и генерал Бенкендорф. Однажды утром Жуковский, как обычно, вышел к завтраку в домашнем — в мягком сюртуке и без шейного платка, с ещё влажными после умывания волосами. Он был рассеян, думал о новом переводе и, садясь за стол, машинально поцеловал Николая. Просто наклонился и поцеловал. Как делал это каждое утро. И только услышав грохот упавшей чашки, понял, что за столом, кроме них с Николаем, сидит ещё и Михаил. Его Высочество, с чашкой в одной руке и булкой в другой, замер с открытым ртом. Жуковский замер тоже. Николай, который как раз подносил чашку к губам, замер тоже. — Я... — начал Жуковский, и его лицо стало медленно заливаться краской. — Это... это утреннее приветствие. В некоторых европейских странах... — В каких? — поинтересовался Михаил, и его глаза опасно заблестели. — В... в Италии, — выпалил Жуковский. — В Италии? — Михаил откусил булку, прожевал. — Я был в Италии. Там так не делают. — Значит, во Франции. — Во Франции я тоже был. — В Греции! — Жуковский уже не знал, куда деваться. — В Древней Греции! У них это было принято! Между... между античными философами! Михаил посмотрел на Николая, потом на Жуковского, потом снова на Николая. Откусил ещё булки. Прожевал. Запил чаем. — Философы, значит, — произнёс он наконец и вдруг широко улыбнулся. — Ну-ну. Не буду мешать вашим... философским диспутам. Я, пожалуй, пойду. У меня пушки не заряжены. Он встал, взял с тарелки ещё одну булку — про запас — и направился к двери. На пороге обернулся. — Кстати, Василий Андреевич, — сказал он невинно, — а в Древней Греции философы тоже краснели, как вы сейчас? Или это местная, петербургская традиция? И вышел, оставив Жуковского в состоянии, близком к обмороку, а Николая — в приступе беззвучного хохота. В другой раз, поздним вечером, Александра, уложив детей, спустилась в библиотеку за книгой и, сама того не желая, стала свидетельницей сцены, которая заставила её замереть на пороге. Николай сидел в кресле у камина, а Жуковский стоял за его спиной и читал ему что-то из нового перевода — тихо, нараспев. Правая рука Николая лежала поверх левой руки Жуковского, которая покоилась на его плече, и их пальцы были переплетены. Они не целовались. Не говорили ничего интимного. Просто сидели в тишине, и от их позы, от этого сплетения пальцев, от того, как Николай чуть склонил голову к руке поэта, веяло такой глубокой и спокойной нежностью, что Александра попятилась назад, бесшумно притворила дверь и ещё несколько минут стояла в коридоре, улыбаясь.

***

Следующий случай целиком и полностью произошёл по вине Александра Христофоровича. Тот зашёл вечером с каким-то рабочим вопросом и, не застав никого в гостиной, отправился искать Николая по дворцу. Дверь кабинета была приоткрыта, и он, не подумав, толкнул её — и замер. Николай полулежал на диване, привалившись спиной к подушкам. Его мундир был расстёгнут, рубашка выбилась из-за пояса, волосы растрепаны. Жуковский сидел у него на коленях — без сюртука и шейного платка, с влажными после ванны волосами, — и в тот самый момент, когда дверь открылась, как раз наклонился, чтобы поцеловать Его Высочество. Их губы уже почти соприкоснулись. Рука Николая лежала на спине поэта, пальцы другой руки запутались в его тёмных кудрях. Бенкендорф замер на пороге. Жуковский, осознав, что дверь открыта, попытался соскользнуть с колен Николая, но запутался в собственных ногах, потерял равновесие и рухнул бы на пол, если бы Николай не подхватил его. — Я... — начал Бенкендорф и осёкся. Его лицо, как всегда, было непроницаемо, но кончики ушей предательски покраснели. — Я зайду позже. — Александр Христофорович! — Николай попытался одновременно удержать Жуковского, застегнуть мундир и принять вертикальное положение, что привело лишь к тому, что они оба запутались ещё больше. — Вы не так поняли! Мы просто... мы просто... — Если вы сейчас скажете «читали стихи», — произнёс генерал ледяным тоном, в котором, однако, слышалась плохо скрываемая ирония, — я вам не поверю. Поэт сидит на коленях генерал-инспектора по инженерной части, оба в состоянии крайнего возбуждения, и это происходит в рабочем кабинете, а не в спальне. Что вы читали? Карамзина? В такой позе? — Именно! — выпалил Николай, хватаясь за спасительную соломинку. — Мы обсуждали... э-э-э... крещение Руси! И Василий Андреевич, как специалист по... по ритмическим структурам, помогал мне понять движение... — Движение ритмических структур? — переспросил Бенкендорф. — Или чего-то иного? Что требует... Отсутствия одежды? — На мне есть рубашка! — возмутился Жуковский, наконец выпутавшись и поправляя одежду. — Вот она! — Я вижу, — кивнул Бенкендорф. — И, поверьте, я хотел бы развидеть это как можно скорее. Зайду завтра. С утра. Когда вы оба будете... в более вертикальном положении и, желательно, по разные стороны стола. Он попятился к двери, не сводя с них глаз — словно опасался, что они продолжат свои «инженерные изыскания» прямо при нём. На пороге Александр задержался. — Кстати, если вы решите продолжить... обсуждение, советую запереть дверь. На ключ. И, возможно, повешать табличку: «Идут инженерные работы». Это отпугнёт непрошеных гостей. И вышел, аккуратно притворив дверь. В коридоре генерал остановился, прижался спиной к стене, закрыл глаза и тихо, сквозь зубы, произнёс: — Господи, дай мне сил. Потом, против воли, усмехнулся.

***

Однажды утром маленький Саша, пробравшись в спальню отца, пока матушка была занята с Мари, а нянька задремала, обнаружил в его постели не только папу, но и дядю Василия. Оба, к счастью, были одеты — просто заснули накануне, разговорившись. Но Саша, не долго думая, залез между ними, растолкал обоих и потребовал прочитать сказку. Жуковский, ещё не проснувшийся, начал читать нараспев что-то из Шиллера в оригинале. Саша слушал с важным видом, хотя не понимал ни слова. Николай, приоткрыв один глаз, смотрел на эту сцену и думал, что это, пожалуй, лучшее, что он видел в своей жизни. В другой раз, несколькими днями позже, стоял тёплый июньский вечер. Окна гостиной были распахнуты настежь, и комнату наполнял запах цветущих яблонь. Николай сидел за роялем — старым, ещё екатерининских времён, который достался Аничкову дворцу от прежних владельцев. Он не играл уже много лет, но сегодня что-то на него нашло. Его пальцы, привыкшие к циркулю и линейке, осторожно, словно пробуя воду, коснулись клавиш — и полилась мелодия. Простая, энергичная, чуть угловатая. Тот самый марш, который он сочинил много лет назад — мальчишкой, и играл на музыкальном вечере у императрицы Елизаветы Алексеевны, когда весь двор смотрел на него с недоумением, а один только Жуковский подошёл потом и сказал: «Браво, Ваше Высочество! Прекрасный марш. Мощный, волевой. Не слышал раньше. Кто композитор?» Василий Андреевич стоял у окна с томиком Байрона в руке и слушал. Его губы чуть заметно шевелились — он повторял про себя мелодию, которую знал наизусть: — Это ведь та самая? — Та самая, — кивнул Николай, не отрываясь от клавиш. — Одна из многих. Музыка приводит мысли в порядок. Но играть для себя это одно, для других... Совсем иное. Когда меня попросили сыграть на том вечере, я думал, все будут смеяться, но ты Василий, подошёл и сказал... — он запнулся, подбирая слова. — Что ты заставил их всех подчиниться своему ритму, — закончил за него Жуковский, и в его голосе была неподдельная теплота. — Помню, ты тогда покраснел и убежал в сад, а я пошёл за тобой. Это был прекрасный вечер. Николай перестал играть. Его пальцы замерли на клавишах. Он обернулся и посмотрел на Василия — долгим взглядом, полным невысказанной нежности. — Да, прекрасный, — согласился он. — Хотя я только сейчас понимаю почему. Последние аккорды всё ещё звучали в воздухе, хотя пальцы Николая уже не касались клавиш. Где-то далеко, на юге, в это время Александр Сергеевич Пушкин, ещё не до конца оправившийся от болезни, но уже полный новых впечатлений, ехал в карете с Раевскими через кавказские перевалы. Он смотрел на горы, на облака, цепляющиеся за вершины, на бурные реки, несущиеся в ущелья, и чувствовал, как внутри него рождаются новые строки. Впервые за долгое время Саша наконец почувствовал, что жизнь продолжается. Всё ещё впереди.