От яблони до трона

Октябрь 1820 года. Санкт-Петербург. Кабинет Бенкендорфа. Новость о бунте в Семёновском полку пришла в столицу глухой октябрьской ночью и разнеслась по Зимнему дворцу быстрее пожара. Гвардейский полк — самый элитный, любимый императором, — вышел из повиновения. Солдаты, измученные жестокостью полковника Шварца, выстроились на плацу без оружия и потребовали справедливости. Без крови, без насилия — просто стояли и ждали. Но сам факт был чудовищен: гвардия взбунтовалась против своего командира. Такого не случалось со времён Павла Первого. Михаил Павлович, как командир бригады, лично прибыл в казармы. Он говорил с солдатами — спокойно, твёрдо, без крика. Увещевал, обещал разобраться, но остановить маховик времени было уже невозможно. Полк расформировали. Одних офицеров разослали по дальним гарнизонам, остальных — под суд. Полковника Шварца, главного виновника, наказали для виду — но главный удар обрушился не на него, а на саму идею гвардейской вольницы. Император Александр в это время находился в Троппау, на конгрессе, где узнал сразу две новости: о революции в Италии — и о бунте в собственном полку. Две эти вести слились в его сознании в одну страшную картину. Заговор. Международный заговор. Революционная зараза, которая ползёт из Европы, проникла в Петербург и поразила его любимую гвардию. Он не увидел в бунте простого солдатского отчаяния, вызванного самодурством одного полковника. Император впервые увидел заговор. Дух вольномыслия, который нужно выжечь калёным железом. И он отдал приказ. Действовать, как полагается. И тот, кому этот приказ был отдан, прекрасно знал, что делать. Аракчеев, до того постепенно набиравший вес, теперь официально стал вторым человеком в государстве. Его подпись по весу равнялась императорской. Его слово было законом. Он развернул репрессии с методичностью, от которой даже у генерала Бенкендорфа, читавшего донесения, холодели руки: чистка офицерского корпуса, усиление надзора, доносы, аресты, запреты. Военные поселения, которые он курировал, теперь превратились в образец того самого порядка, который Аракчеев насаждал повсюду. Император Александр, вернувшись с конгресса, фактически самоустранился. Он молился. Он говорил с мистиками. Он всё больше погружался в детали своего загадочного «плана», о котором не рассказывал никому, пока страна в это время закручивалась в тугую спираль аракчеевщины. В Аничковом дворце весть о бунте восприняли с ужасом. Михаил, временно отстранённый от командования бригадой, держался внешне спокойно, но внутри кипел. Он ходил по гостиной, сжимая и разжимая кулаки, и говорил — не столько другим, сколько самому себе: — Я был там. Я говорил с ними. Они не заговорщики! Это простые солдаты, которых довели до отчаяния. Шварц — скотина, он их порол за каждую пуговицу, за каждый не так пришитый воротник! Они не бунтовщики, они — жертвы, и теперь их разошлют по гарнизонам, а этого... мерзавца просто переведут. Где справедливость? — Её нет, — тихо ответил Николай. — И, боюсь, теперь не будет долго. Аракчеев дорвался до власти. Император дал ему карт-бланш. Ты знаешь, что это значит. — Знаю, — Михаил остановился, уставился в окно. — Это значит, что теперь каждый, кто посмеет слово сказать против, будет объявлен заговорщиком. И никаких «но». Никаких смягчающих обстоятельств. Бенкендорф, сидевший в углу с папкой в руках, добавил — негромко, но отчётливо: — Я докладывал императору о необходимости централизованного органа политического сыска. Он не послушал меня, зато теперь слушает Аракчеева. И тот строит свой собственный порядок, без всякой системы, на одном лишь страхе, что опаснее всего. Страх без системы — это хаос. Николай перевёл взгляд на генерала. Между ними было невысказанное понимание — то самое, которое рождается у людей, видящих надвигающуюся катастрофу и бессильных её предотвратить. Но здесь же, в углу гостиной, сидел и четвёртый свидетель этого разговора — Василий Андреевич Жуковский. Он молчал, но его пальцы, лежавшие на коленях, были сжаты в замок. Он слушал и думал о том, как же вовремя Пушкин уехал. Что если бы он остался здесь, в этом сгущающемся мраке аракчеевщины, его бы не спасли ни стихи, ни Жуковский, ни Бенкендорф.

***

Декабрь 1820 года. Санкт-Петербург. Конец года принёс Жуковскому неожиданную радость. В один из холодных вечеров он получил письмо — официальное, на бланке Вольного общества любителей российской словесности. Подпись внизу гласила: «П. А. Плетнёв». Василий прочёл письмо — и улыбнулся. Пётр Александрович Плетнёв. Тот самый юноша, который когда-то, ещё в 1814 году, прислал в «Вестник Европы» свои первые, ещё робкие, но удивительно искренние стихи. Жуковский, бывший тогда редактором журнала, не только опубликовал их, но и написал неизвестному автору длинное, тёплое письмо — о поэзии, о долге поэта, о том, что талант нужно беречь. И теперь, шесть лет спустя, этот юноша вырос, стал настоящим поэтом, критиком, уважаемым человеком — и написал ему. Сам. От лица целого общества. — Я, кажется, приобрёл нового друга, — сказал Жуковский Николаю, показывая письмо. — И, кажется, я становлюсь старым. Помню его мальчишкой, который боялся ставить запятые, а теперь он пишет мне как равный. — Ты не старый, — возразил Николай. — Ты просто... заслуженный. — Заслуженный, — повторил Жуковский с иронией. — Как старый генерал. Почти как Бенкендорф. Он уже щурится и носит очки. — Думаю старость тут не причём. Василий фыркнул, и Николай притянул поэта к себе и поцеловал — быстро, пока они одни.

***

Зима вступала в свои права. За окнами Аничкова дворца мела метель, но внутри было тепло. Маленький Саша, теперь уже бойко говоривший и задававший вопросы, от которых взрослые впадали в ступор, требовал сказок и катания на санках. Мари училась ходить, и Николай, опускаясь на корточки, ловил её, когда она заваливалась вперёд. Девочка смеялась и снова поднималась. Александра Фёдоровна, глядя на них, думала о том, что этот дом — самый безопасный, тёплый и живой во всём Петербурге. Но вести, которые приходили извне, были всё тревожнее. Либеральный проект конституции Российской империи под руководством Новосильцева и Вяземского, подготовленный по распоряжению самого императора — государственная уставная грамота —был закончен на бумаге, но так и не был подписан. В связи с кровавым хаосом в Европе, император Александр, испугавшись собственных идей, швырнул Россию в ровно противоположную сторону. Теперь в Петербурге шептались не о конституции, а о том, кого ещё арестуют. Не о свободе слова, а о том, чьи письма уже перехватили. В это время где-то на юге Александр Сергеевич Пушкин, ещё не знавший о бунте в Семёновском полку и о том, как это изменит страну, писал «Кавказского пленника» — свою первую «байроническую» поэму. Он отошёл от лёгкой арзамасской поэзии и вступил в свой новый, зрелый этап. Жуковский, читая отрывки, которые Александр присылал в письмах, смеялся до слёз: «Вы идёте по моим стопам, Александр. Только не споткнись. Байрон — опасный проводник». Его ученик рос, и, несмотря ни на что, он шёл вперёд.

***

Январь 1821 года. Санкт-Петербург. Кондитерская на Невском. За окнами шёл густой, пушистый снег, а в кондитерской, пропахшей ванилью, корицей и горячим шоколадом, было тепло и уютно. За угловым столиком, с двумя чашками дымящегося кофе, сидели — Василий Андреевич Жуковский, как всегда, элегантный, в тёмно-синем сюртуке, и Пётр Александрович Плетнёв, молодой человек с умными, чуть застенчивыми глазами и тихой, располагающей улыбкой. Ему было около двадцати пяти, но держался он с достоинством человека, привыкшего к обществу литераторов. В руках молодой человек вертел ложечку, явно волнуясь, хотя и стараясь этого не показывать. — Василий Андреевич, — начал он, чуть запинаясь, — я хотел вам сказать... То есть, я давно хотел... Я помню ваше письмо. Из «Вестника Европы». Мне было шестнадцать. Я только окончил обучение, прислал в журнал свои первые стихи и не надеялся даже на ответ, а вы... вы написали мне целое послание. Я храню его. До сих пор храню. Оно лежит у меня в столе, и я перечитываю его каждый раз, когда мне кажется, что я ничего не стою. Жуковский слушал, чуть склонив голову набок, и на его губах играла мягкая, чуть задумчивая улыбка, которая всегда появлялась у него, когда он слышал что-то искреннее. Василий отпил кофе, поставил чашку на блюдце и сказал: — Пётр Александрович, вы меня смущаете. Я всего лишь написал то, что думал. Ваши стихи были хороши. Несовершенны, но хороши. В них чувствовалась душа, а это — самое ценное, что можно найти в молодом поэте. — Вы не просто написали, — возразил Плетнёв, и его глаза заблестели. — Вы дали мне веру в себя. Я тогда был никем. Сын сельского священника, без связей, без денег, без надежд, а вы — вы, первый поэт России — ответили мне! Вы написали, что у меня есть дар, и я... с тех пор живу с этой мыслью. Что я чего-то стою. Что я что-то могу. Жуковский, явно тронутый, чуть отвёл взгляд, поправил шарф и снова взялся за чашку, словно ища в ней спасения от неловкости момента. — Ну, теперь-то вы уже не «никто», — заметил он с мягкой иронией. — Вы — член Вольного общества, вас печатают, вы читаете лекции в университете. Я слышал, вас хвалят. И, кажется, вы сами теперь пишете письма молодым поэтам. Вдохновляете их. Всё возвращается на круги своя. — Я стараюсь, — Плетнёв чуть покраснел. — И я хотел бы помочь и вам. С публикацией. Я знаю, что у вас есть новые переводы, баллады... Я мог бы договориться с издателями. У меня есть связи. Не такие, как у вас, конечно, но всё же... — Это очень любезно с вашей стороны, — Жуковский кивнул, и в его глазах мелькнула искра живого интереса. — У меня действительно накопилось много неизданного. Последние годы были... бурными. Я почти забросил переводы, но теперь, кажется, пришло время вернуться. Он помолчал, глядя в окно, где за снежной пеленой угадывались очертания прохожих, и вдруг добавил — тихо, почти про себя: — Кстати, о молодых поэтах. Вы знакомы с Александром Пушкиным? Плетнёв чуть заметно улыбнулся. — Знаком. Правда, при первом знакомстве я не произвёл на него никакого впечатления. Он окинул меня взглядом, пробормотал что-то неразборчивое и тут же переключился на какую-то актрису. Я показался ему скучным. — Саша всегда был... порывист, — Василий Андреевич по-доброму усмехнулся. — Но со временем он учится разбираться в людях. Не судите его строго. Он молод и пока ещё не научился отделять истинное от показного. — Я и не сужу. — Плетнёв помолчал, потом добавил: — Более того, слышал недавно он в письме весьма иронично отозвался о моей элегии «Батюшков из Рима». Назвал её... — он замялся, подбирая слово, — ну, скажем так, «не вполне удавшейся». Жуковский нахмурился, готовый уже произнести что-то в защиту Плетнёва, но тот поднял руку, останавливая его. — Не надо, Василий Андреевич. Я не обиделся. Напротив — я написал ему в ответ стихи. Поблагодарил за честность. Назвал его судьёй моих стихов, а не льстецом с холодной улыбкой, и знаете... он ответил. В личной переписке. Уже без иронии. С уважением. Мне кажется, этот случай стал для нас обоих важным шагом. Мы теперь... не скажу «друзья», но, кажется, на пути к этому. Жуковский покачал головой — то ли осуждающе, то ли восхищённо. — Александр умеет быть невыносимым. Но умеет и признавать свои ошибки. Это редкое качество. Не у всякого поэта есть мужество извиниться. — Он не извинялся, — уточнил Плетнёв. — Просто перестал язвить. — Для Пушкина это почти одно и то же, — Жуковский фыркнул. — Поверьте моему опыту. Они ещё долго говорили — о поэзии, о журналах, о том, что в Петербурге становится всё труднее вольно мыслить, что цензура ужесточается, и литераторы уходят либо в молчание, либо в оппозицию. Плетнёв предлагал конкретные шаги: печать, журнал, альманах, сборник. Василий слушал, кивал, иногда вставлял замечания — точные, меткие. Он чувствовал, что в этом молодом человеке есть что-то, чего не хватает многим его сверстникам: спокойная, надёжная основательность. И ещё — благодарность. Та, что не требует ничего взамен, а просто хочет отдать долг. В конце разговора они договорились о сотрудничестве, и Василий, прощаясь, пожал Петру руку с особой теплотой, которую приберегал для немногих.

***

Вечером того же дня в Аничковом дворце царила атмосфера, которую можно было бы назвать не иначе, как «напряжённым покоем». Николай, вдохновлённый редким свободным вечером, решил устроить Василию сюрприз. Он заказал ужин в малой столовой, распорядился зажечь свечи, поставить цветы и даже собственноручно выбрал вино из своих запасов. Всё должно было быть идеально. Романтический ужин. Только он и Василий. Шарлотта, думал он, поймёт — она же всегда понимает. Он даже предупредил её, что «сегодня вечером планирует что-то особенное». Александра, услышав это, подняла бровь, но ничего не сказала — только с улыбкой кивнула и ушла в детскую. И вот теперь, когда всё было готово, когда свечи горели, вино дышало в графине, а Жуковский ещё не вернулся, в столовую вошла Александра. Она была в вечернем платье — том самом, тёмно-зелёном, которое так шло к её глазам. Её волосы были уложены в высокую причёску. Она остановилась на пороге, окинула взглядом накрытый стол, свечи, цветы — и замерла. — О, — произнесла она с улыбкой. — Как красиво! А по какому поводу? Николай, стоявший у стола с графином в руках, почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Я... это... — он запнулся. — Это ужин. Для нас. То есть... для меня и... — Для тебя и Василия Андреевича, — закончила за него Александра, её голос прозвучал ровно, но уже без улыбки. — Я тебя поняла. Красивый ужин. Свечи. Цветы. Вино. Очень романтично. — Шарлотта, я... — он шагнул к ней. — Ты же не против? Ты всегда... — Всегда понимаю? — она медленно подняла на мужа глаза. — Да, Nicolas, я всегда всё понимаю, но это не значит, что мне всё равно. Я тоже хочу романтики. Я твоя жена. Я мать твоих детей. И ты устраиваешь ужин при свечах для другого человека, и даже не подумал спросить, хочу ли я... — она не договорила, махнула рукой и вышла из столовой. Николай остался стоять с графином вина в руке, чувствуя себя последним дураком. Через несколько минут в столовую вошёл Жуковский — с мороза, раскрасневшийся, довольный после встречи с Плетнёвым. Он увидел накрытый стол, свечи, цветы — и просиял. — Это... что? — спросил Василий, оглядываясь. — По какому поводу? — По поводу моей глупости, — буркнул Николай. Жуковский нахмурился, подошёл ближе, взял его за плечи. — Рассказывай. Николай рассказал. Василий слушал, и его лицо менялось — сначала удивление, потом понимание, потом та самая, мягкая мудрость, которая всегда появлялась у него в трудные минуты. — Иди к ней, — сказал он. — Что? — Иди к ней. Извинись. Ты обидел её. Не нарочно, но обидел. Она подумала, что ты готовишь что-то особенное для неё, Николай. Она давно не получала от тебя знаков внимания, и вот Александра видит, как ты из-за всех сил стараешься для меня. Она рада за нас, я уверен, но ей тоже нужно чувствовать, что она — часть твоей жизни. Не только мать твоих детей, но и женщина. Любимая женщина. — Но я... не знаю, как. Что ей сказать? Что сделать? — Скажи правду. Скажи, что ты дурак. Это, кстати, будет чистой правдой, а потом сделай что-нибудь... Что-нибудь неожиданное. Для неё. Николай глубоко вздохнул, поставил графин, одёрнул мундир и направился в покои жены. Он вошёл без стука — и замер на пороге. Александра сидела у окна, всё в том же зелёном платье, и смотрела на падающий снег. По её щекам катились слёзы — тихие, беззвучные. — Шарлотта, — он опустился перед ней на колени, взял её руки в свои, прижал к губам. — Прости меня. Я дурак. Я хотел сделать приятно Василию и забыл о тебе. Не потому, что ты мне не важна. Ты мне очень важна! Ты — моя жизнь! Моя опора. Моя любовь. Просто я... я не подумал. — Ты никогда не думаешь, — она всхлипнула, но уже не отстранилась. — Знаю. — Он поцеловал её пальцы. — Но я учусь. Медленно, но учусь. Николай вытащил из кармана небольшую коробочку, перевязанную лентой. Он купил её ещё неделю назад, но всё не мог выбрать момент. — Это тебе, — сказал он. Александра открыла коробочку. Внутри лежала брошь — изящная, в виде веточки яблони с крошечными рубиновыми яблоками. Она ахнула. — Яблоня, — прошептала она. — Как та, что ты посадил для меня. — Именно, — он смотрел на неё, и в его глазах была вся та любовь, которую он так редко умел выражать словами. — Для тебя. Для нас! Я хочу, чтобы у нас всё было... правильно. Не только у меня с Василием, но и у нас с тобой. Ты заслуживаешь романтики. Ты заслуживаешь всего. Хочешь, я прямо сейчас оседлаю коня, объеду вокруг дворца и спою тебе серенаду под окном? Александра, несмотря на слёзы, рассмеялась. — Ты? Серенаду? Ты же не умеешь петь. — Я могу научиться, — серьёзно сказал он. — Не надо, — девушка покачала головой, и её улыбка стала теплее. — Просто... посиди со мной. Немного. До ужина. Он сел рядом, обнял её, прижал к себе. Они сидели так несколько минут, глядя на снег, и молчали. И в этом молчании было больше любви, чем в любых словах. Час спустя они вышли к ужину вместе — Александра, уже без следов слёз, с новой брошью на платье, и Николай, всё ещё немного смущённый, но уже успокоившийся. Жуковский, ждавший их в столовой, поднял бокал. — За нас, — сказал он просто. — За нас, — отозвалась Александра. — За самую странную и счастливую семью в Российской империи. Николай, не найдя слов, просто поднял бокал и выпил. Они сидели втроём, ели, пили вино, смеялись над чем-то глупым, пока за окнами падал снег, укутывая Санкт-Петербург белым одеялом. Поздней ночью, когда Александра ушла к себе, а слуги погасили свечи в гостиной, Николай и Жуковский наконец остались одни. В камине ещё догорали угли, и от них шло мягкое, уютное тепло. Николай сидел на диване, откинувшись на спинку, и смотрел на Василия — на его тёмные волосы, в которых уже серебрилась ранняя седина, на его тонкие пальцы, перебиравшие страницы книги, на его губы, которые он знал наизусть. — О чём думаешь? — спросил Жуковский, не поднимая головы. — О тебе. — Это я уже понял. А конкретнее? — О том, как я тебя люблю. Жуковский отложил книгу, поднял глаза и улыбнулся,. — Ты сегодня уже признавался. Трижды. За ужином. — Признаюсь ещё. Ты не можешь мне запретить. — Не могу, — согласился Жуковский и, встав с кресла, пересёл к нему на диван — прямо на колени к Николаю, обхватив шею руками. — Тогда признавайся. Я слушаю. Николай обнял поэта, притянул ближе, уткнулся носом в изгиб его шеи — туда, где бился пульс, частый и неровный, — и прошептал: — Ты — моё сердце. Ты — мой покой. Ты — всё, о чём я мечтал, когда ещё не знал, что можно так любить. И ещё, — он поцеловал его ключицу, — ты пахнешь кофе и книжной пылью. Самый прекрасный запах на свете. — Кофе и пыль? — Жуковский усмехнулся. — Как поэтично. — Я не поэт. Я говорю как есть. — Вот именно поэтому я тебе и верю. Василий наклонился и поцеловал Николая — медленно, глубоко, смакуя каждое прикосновение. Пальцы его скользнули в рыжие волосы, чуть сжали их у корней, и Николай застонал ему в губы — тихо, почти жалобно. Князь обхватил Василия за талию, прижал к себе так, что между ними не осталось и миллиметра, и поцеловал снова — жарче, требовательнее. Одежда мешала. Рубашка Николая, которую Жуковский расстёгивал одну пуговицу за другой, липла к телу. Его собственный сюртук полетел на пол, а за ним — шейный платок, рубашка. — Ты дрожишь, — прошептал Николай, касаясь губами его груди, — тебе холодно? — Мне жарко, — выдохнул Василий. — Очень жарко. Это ты виноват! — Я? — Ты. Со своими признаниями. Со своими руками. Со своими... — он не договорил, потому что рука Николая скользнула ниже, туда, где уже не осталось никаких сомнений в его желании, и Василий застонал. Они переместились на кровать — вернее, Жуковский оказался спиной на подушках, а Николай навис над ним, заслоняя собой весь мир. Длинные, мускулистые ноги великого князя переплелись с более тонкими, изящными ногами поэта. Отблески камина играли на их телах — золотили веснушки на плечах Николая, рисовали тени на рёбрах Василия, превращали комнату в таинственный грот, где не существовало ни титулов, ни запретов. Николай вошёл в него медленно, давая привыкнуть, и Жуковский выгнулся навстречу, хватая ртом воздух. Их движения, сначала осторожные, становились всё более глубокими, ритмичными, как строки, ложащиеся на бумагу. Они целовались, шептали что-то бессвязное, смеялись, когда Василий вдруг процитировал какую-то неприличную строку из древнегреческий поэмы, и снова целовались. В какой-то момент они вдруг поменялись: Василий перевернулся, оказавшись сверху, и теперь уже он задавал ритм — медленный, почти мучительный, от которого у Николая темнело в глазах. — Ты... дьявол, — простонал он, сжимая бёдра поэта. — Ты же знаешь, что со мной делаешь! — Знаю, — выдохнул Жуковский, наклоняясь к его уху. — И хочу делать это снова и снова. Всегда. Их тела двигались в унисон, дыхание смешивалось, и мир за стенами комнаты перестал существовать. Когда они наконец замерли, обессиленные, прижавшись друг к другу, Николай, всё ещё тяжело дыша, провёл ладонью по влажным от пота волосам Василия и прошептал: — Ты удивительный. — Я знаю, — отозвался Жуковский, не открывая глаз. — Но ты напоминай мне об этом. Почаще. — Каждый день, — пообещал Николай. — Каждую минуту. За окнами падал снег — густой, пушистый, завораживающий. В камине догорали угли. В колыбельке, через две комнаты отсюда, мирно посапывала маленькая Мари. И где-то там на юге, под тёплым крымским солнцем, Александр Сергеевич Пушкин улыбался, глядя на небо, и писал свои новые строки — о любви, о свободе, о море. Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.