От яблони до трона

Май 1920 года. Наступил май. В садах распустились пионы. В Аничковом дворце, на столике у окна, стояла большая ваза с тёмно-красными, почти бордовыми цветами — Николай принёс их утром, пока Василий ещё спал, и поставил так, чтобы тот увидел их, как только проснётся. Но самого Жуковского в гостиной уже не было — он опять ушёл к Пушкину, помогать со сборами, читать черновики, быть рядом последние мгновения. Николай сидел в кресле, рассеянно вертя в руках так и не зажжённую трубку. Шарлотта, устроившаяся напротив с чашкой чая, смотрела на него со всё понимающей улыбкой. — Скучаешь? — спросила она. — Я не скучаю, — буркнул Николай. — Просто... тревожусь. Василий сам не свой. Он почти не спит. Всё время там, с Пушкиным. Я понимаю, конечно, ситуацию, но... — Но тебе хочется, чтобы он был здесь, — закончила за него Александра. — Чтобы сидел в этом кресле, читал тебе стихи, спорил о паровозах и делал вид, что его не пугают твои чертежи. Я знаю. Николай промолчал, но его уши чуть порозовели. — Я тоже по нему скучаю, — призналась она. — Без него в доме как-то... тихо. И этот Пушкин. Знаешь, я ведь всего раз его видела, а уже скучаю. Он как фейерверк. Один раз увидишь — и не можешь забыть. — Как пожар, — поправил Николай. — Как салют, — возразила Александра. — Красивый, шумный и немножко опасный. Но без него было бы скучно. Они замолчали, думая каждый о своём, а в это время, в квартире Пушкина на Фонтанке, кипела работа. Александр Сергеевич, едва его выпустили, тут же сел за «Руслана и Людмилу». Он писал день и ночь — исступлённо, почти не отрываясь. Жуковский сидел рядом, подавал чай, поправлял свечи, читал свежие строфы, качал головой от восхищения. К ним постоянно кто-то заходил — Данзас приносил пироги, Кюхельбекер — новые оды собственного сочинения (Пушкин прогонял его почти сразу, но беззлобно), Дельвиг забегал просто «подышать одним воздухом с гением». Никита, старый слуга, только вздыхал, глядя на этот балаган, но в его глазах была теплота. Он знал: пока барин пишет — он жив. Пока он смеётся — он не пропадёт. За день до отъезда Пушкин дописал последнюю песнь. Он прочёл её вслух — и в комнате наступила тишина. Жуковский сидел, опустив голову, восхищённо вздыхая. «Я погибал… Святой хранитель Первоначальных, бурных дней, О дружба, нежный утешитель Болезненной души моей! Ты умолила непогоду; Ты сердцу возвратила мир; Ты сохранила мне свободу, Кипящей младости кумир». — Это прекрасно, Александр, — прошептал он. — Это самое прекрасное, что вы написали. Вы — гений. Настоящий. Теперь я могу быть спокоен. Он встал, обнял Пушкина — крепко, по-отцовски, — и вышел, оставив его одного. Вернее, почти одного. Через несколько минут после ухода Василия Андреевича дверь снова скрипнула. На пороге стоял Пущин — с небольшим свёртком в руках. — Не помешал? — спросил он тихо. — Ты? — Пушкин обернулся, и его лицо осветилось улыбкой. — Ты никогда не мешаешь. Заходи. Пущин вошёл, положил свёрток на стол. — Это тебе. В дорогу. Пушкин развернул — и замер. Внутри лежал томик сонетов Шекспира с дарственной надписью, и маленький портрет — их лицейский выпуск, где они все были ещё невинными мальчишками. — Это чтобы ты помнил, — сказал Пущин, глядя в сторону. — Что тебя здесь любят и ждут. — Ваня... — начал Пушкин, но осёкся. Пущин поднял глаза. Он не выдержал. Не смог больше держать в себе то, что копилось годами. — Саша, прости меня! Это я виноват. Я втянул тебя во всё это. Мои собрания, мои разговоры, мои... идеи. Если бы не я, ты бы не связался с этими людьми. Тебя бы не арестовали. Тебя бы не высылали. Ты бы сидел здесь, писал бы свои поэмы, и никто тебя не трогал, а теперь... ты уезжаешь. Из-за меня. — Ваня, — поэт покачал головой, — перестань. Ты ни в чём не виноват. Я сам дел наворотил. Уже взрослый. Знал, на что шёл. И если бы не ты, я бы всё равно влип в какую-нибудь историю. Ты же меня знаешь. Я не могу без этого. Без огня. Без риска. Без... — он осёкся. — Без чего? — тихо спросил Пущин. Саша посмотрел на него долгим взглядом. Потом шагнул ближе. Ещё ближе. Так, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Ты знаешь, — прошептал он. — Я хочу услышать, — так же тихо ответил Пущин. — Чего ты на самом деле хочешь, Саша? Не потом, сейчас. В эту минуту. До того, как ты уедешь. До того, как мы, возможно, больше никогда... — Не говори так, — резко оборвал его Пушкин. — Не смей. Мы увидимся. Мы обязательно увидимся! А сейчас... — он сглотнул. — Ты и сам знаешь, чего я хочу. Пущин смотрел на него. На его бледное, осунувшееся лицо. В его глаза, полные боли и надежды. На его губы, которые постоянно несли вздор. И вдруг — впервые в жизни, — он решил перестать думать. Перестать взвешивать, анализировать, бояться. Он просто сделал шаг вперёд и поцеловал его. Поцелуй был долгим. Отчаянным. Как будто они пытались в одно прикосновение вложить всё, что не могли сказать словами за все эти годы. Саша обнял его, прижал к себе, и они стояли так — двое мальчишек, выросших в одном Лицее, уже мужчин, разделённых долгом, политикой, страхами, — и не хотели отпускать друг друга. Они провели этот последний вечер вместе — так, как никогда раньше. Без спешки. Без страха. Без оглядки на «потом». Ваня остался до утра. Они сидели на старой софе, пили чай, говорили о пустяках, молчали, снова говорили, и когда первые лучи майского солнца заглянули в окно, Саша уснул, положив голову на плечо Вани. И тот сидел, не шевелясь, боясь потревожить его сон. Он смотрел на лицо Пушкина — такое юное и беззащитное, — и думал о том, что завтра он уедет, дорога унесёт его далеко-далеко, и он, Пущин, возможно, больше никогда не увидит его таким — спящим, спокойным, счастливым. Но сейчас это было не важно. «Потом» для них больше не существовало. Осталось только «здесь и сейчас».

***

Май 1820 года. Санкт-Петербург. Утро перед отъездом. Солнце только поднималось над Невой, окрашивая шпили и купола в нежно-розовый цвет. У крыльца дома на Фонтанке, где Пушкин прожил последние месяцы, собралась небольшая группа людей. Старый слуга Никита, кряхтя, укладывал последние вещи в дорожный баул. Лошади всхрапывали и били копытами, кучер позёвывал. Пушкин вышел на крыльцо в лёгком дорожном сюртуке, с тростью в руке и неизменной усмешкой на губах. Он был бледен, под глазами залегли тени, но взгляд его, как всегда, горел — правда, сегодня в нём читалась не только дерзость, но и затаённая грусть. Первым к нему подошёл Кюхельбекер. Его длинное лицо было мокрым от слёз, а в руках он сжимал толстую тетрадь. — Саша! — воскликнул он, бросаясь обнимать друга с такой силой, что тот едва не упал с крыльца. — Я буду писать тебе! Каждый день! Каждую неделю! Ты будешь получать от меня оду за одой! — Вильгельм, — Пушкин мягко отстранился, — если ты будешь писать мне каждый день, я вернусь в Петербург только ради того, чтобы попросить тебя замолчать. — Это не смешно! — Кюхельбекер всхлипнул. — Ты уезжаешь! В ссылку! А я... я остаюсь здесь! Один! Без тебя! — Ты не один, — Пушкин кивнул на Данзаса. — У тебя есть Костя. Он будет водить тебя в трактиры и следить, чтобы ты хоть иногда выбирался на Божий свет. Данзас, стоявший чуть поодаль, усмехнулся, шагнул вперёд и крепко прижал Пушкина к себе. — На юге, говорят, отличное вино, Саша, — сказал он. — И красивые женщины. Особенно в Одессе. Если тебя туда переведут — не теряйся. И вот, держи. — Он протянул небольшой кожаный мешочек. — Тут леденцы. От кашля и от грусти. — От грусти — леденцы? — Саша поднял бровь. — Ну, или от похмелья. Я не помню точно, но отличное средство. Проверено. Пушкин рассмеялся — искренне, заливисто, — и сунул мешочек в карман. К нему подошёл Жуковский. В руках у него был небольшой свёрток, перевязанный лентой, и книга в знакомом кожаном переплёте. Его лицо было спокойным, но глаза — те самые, которые всегда выдавали его чувства, — блестели. — Александр Сергеевич, — произнёс он, и его голос чуть дрогнул. — Я принёс вам два подарка. Первый, — он развернул свёрток. Это был портрет самого Жуковского — небольшой, в овальной рамке, с надписью внизу: «Победителю ученику от побеждённого учителя». Пушкин взял портрет, прочёл надпись — и на мгновение замер. Его лицо, обычно такое подвижное, окаменело. Он смотрел на слова, выведенные знакомым, изящным почерком, и чувствовал, как к горлу подступает ком. — Василий Андреевич... — начал он. — Я... я не знаю, что сказать. Я не победитель, и вы не побеждённый. Вы — мой учитель. Вы научили меня всему. Если бы не вы... — Тсс, — Жуковский прижал палец к его губам. — Не надо. Вы сами себя всему научили. Я только был рядом. — Он протянул ему книгу. — А вот и новый Байрон. В оригинале. Я знаю, как вы его любите. Читайте и помните: что бы ни случилось, у вас есть дар. И этот дар никто не может у вас отнять. Он обнял Сашу — крепко, порывисто, тепло прижал к себе и на мгновение замер, уткнувшись лицом в его плечо. — Я хотел извиниться, — тихо сказал Пушкин. — За всё. За то, что не слушал вас. За то, что втянул вас в эту историю. За то... — Ни слова, — перебил Жуковский. — Вы не виноваты. Вы — поэт. Вы живёте так, как велит сердце. И я не смею вас за это судить. Я только прошу: будьте осторожны. Ради себя и ради тех, кто вас любит. Обещаете? Пушкин кивнул, не в силах говорить. Последним к нему подошёл Пущин. Он был в мундире, подтянутый и серьёзный, но его глаза тепло сияли. Иван не плакал, не обнимал его, не говорил громких слов. Просто встал напротив, взял за плечи и сказал — тихо, но отчётливо: — Не твори глупостей, Саш. — Я? Глупостей? — Пушкин усмехнулся. — Когда это я творил глупости? Пущин выразительно посмотрел на него, и Саша, не выдержав, рассмеялся. — Ладно. Обещаю. Постараюсь. — И ещё, — Пущин чуть понизил голос, — пиши мне. Хотя бы иногда. Я буду ждать. Всегда. Они обнялись — быстро, по-дружески, но в этом объятии было столько всего, что Саша потом ещё долго стоял, глядя на друга, и не мог отвести глаз. Наконец он сел в карету. Никита, уже устроившийся на облучке рядом с кучером, махнул рукой. Лошади тронулись. Пушкин высунулся из окна, махал шляпой, кричал какие-то шутки, и его друзья, стоя на крыльце, махали ему в ответ, пока карета не скрылась за поворотом. Карета катила по пустынным утренним улицам. Пушкин откинулся на сиденье, закрыл глаза. Он думал о Пущине. О Жуковском. О Данзасе. О Кюхельбекере, который теперь, наверное, рыдает где-нибудь в углу. И вдруг вспомнил о нём. Любитель женщин и шампанского. Александр, который так и не пришёл попрощаться — впрочем, этого и не стоило ожидать. Карета свернула на набережную, и Пушкин, выглянув в окно, вдруг заметил на углу одинокую фигуру. Высокий человек в штатском плаще стоял, прислонившись к фонарному столбу, и смотрел на проезжающий экипаж. Он был слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но что-то в его позе, в развороте плеч, в том, как он скрестил руки на груди, показалось Пушкину смутно знакомым. — Никак наш «исследователь нравов», — пробормотал он себе под нос и усмехнулся. — Пришёл всё-таки. Стоит, как страж. Очень забавный человек. Он откинулся на сиденье, и усмешка ещё долго играла на его губах. Он не знал, что это был не сам Бенкендорф, а лишь один из его агентов. И уж точно не знал, что генерал действительно приказал проследить, чтобы поэт благополучно покинул столицу.

***

Май 1820 года. Варшава. В маленькой церкви на окраине города, куда можно было попасть только по узкой, мощеной булыжником улочке, царил полумрак. Свечи горели редкими огоньками, и их свет отражался на стареньком иконостасе. В церкви не было ни толпы гостей, ни пышных нарядов, ни оркестра. Только священник, свидетель — и жених с невестой. Константин Павлович, великий князь, наследник российского престола, стоял у алтаря в простом белом мундире без орденов. Он был взволнован так, как не волновался никогда в жизни — ни перед битвой, ни перед гневом отца, ни перед аудиенцией у императора. Его руки, привыкшие держать шпагу и поводья, дрожали. Он смотрел на дверь, ожидая, когда войдёт она. И она вошла. Жанетта Грудзинская, в белом платье, отделанном скромным кружевом, с букетом белых роз и розовых пионов — по совету Вяземского, — была прекрасна. Её белокурые волосы, уложенные в простую причёску, сияли в свете свечей. Её голубые глаза, огромные и чистые, смотрели прямо на Константина привычно, без страха, без лести, с тихой, спокойной уверенностью. Рядом с ней шёл князь Вяземский — единственный, кому Константин доверил эту тайну. Он был в парадном мундире, в своих привычный очках в круглой оправе, и его лицо, обычно ироничное, сейчас было непривычно серьёзным. Священник начал обряд. В церкви было тихо — только его голос, потрескивание свечей и биение двух сердец. Когда настал момент возложения венцов, Вяземский выступил вперёд, взял тяжёлый венец в форме царской короны и поднял его над головой Константина. Тот стоял, глядя на Жанетту, и в его глазах — этих жёстких, суровых глазах, которые столько раз метали молнии на полях сражений, — стояли слёзы. Она, заметив это, чуть улыбнулась и одними губами прошептала: — Не плачьте, Ваше Высочество. И он не заплакал. Но его рука, когда он надевал кольцо на её тонкий палец, всё ещё дрожала. Когда обряд закончился и они вышли из церкви — муж и жена перед Богом, но не перед людьми, — Вяземский, поправляя очки, произнёс: — Ну, Ваше Высочество, теперь вы официально женаты. Тайно. Без свидетелей, кроме меня и Господа Бога. Чувствуете ли вы себя счастливым? — Чувствую, — Константин сжал руку Жанетты сильнее. — Впервые в жизни. По-настоящему. — Тогда я спокоен, — Пётр Андреевич улыбнулся, — а теперь позвольте мне удалиться. Я должен написать письмо Василию Андреевичу. Пусть знает, что даже самые безнадёжные случаи иногда заканчиваются хорошо. Жанетта, услышав это, рассмеялась — тихо, легко, — и прижалась к плечу мужа, а Вяземский, глядя на них, подумал, что, кажется, в этой сумасшедшей императорской семье на одного счастливого человека стало больше. И это, пожалуй, было лучшей новостью за весь этот трудный, бесконечный год.