От яблони до трона

Камера была сырой, тёмной и пахла крысами. Пушкин сидел на жёстком полу, припорошённом соломой, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на решётчатое окно, за которым не было видно ничего, кроме клочка серого апрельского неба. Он был трезв — впервые за много дней, — и от этого всё ощущалось ещё острее. Голова гудела, во рту было мерзко, а в груди поселилась тупая, ноющая пустота. Он попытался читать вслух «Руслана» — просто чтобы занять себя, — но строки, которые ещё вчера казались ему лучшими из написанных, теперь звучали как чужие. — «У лукоморья дуб зелёный...» — пробормотал он, глядя в потолок. — Интересно, а в Сибири есть дубы? Или только снег? И волки. Волки, наверное, есть. За дверью послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Пушкин напрягся, ожидая, что сейчас войдут солдаты и поведут его на допрос. Или того хуже — в пыточную, о которой ходили такие слухи, что даже он, поэт, предпочитал о них не думать. Но вместо солдат в камеру вошёл Бенкендорф. Пушкин уставился на него так, словно увидел привидение. Александр Христофорович был в мундире, при орденах, и выглядел так же, как всегда — холодный, собранный, с самым непроницаемым выражением лица. — Вы, — выдохнул Александр Сергеевич, не веря своим глазам. — Вы-то здесь откуда? Вы что, пришли меня выпустить? Бенкендорф покачал головой — коротко, безжалостно. Потом, к изумлению Пушкина, он шагнул в камеру, пригнувшись, и сел на пол рядом с ним. Не побрезговал. Не остался стоять, как положено начальству, а сел, как равный. — Выпустить? — переспросил он, и в его голосе прозвучала усталая ирония, вырававшая крайнюю степень раздражения. — Нет, Александр Сергеевич, я пришёл не для того, чтобы вас выпустить. Я пришёл, чтобы спросить: вы вообще головой думаете? Или только рифмами? — Я думаю, — Пушкин усмехнулся, но улыбка вышла жалкой. — Просто, видимо, недостаточно хорошо. — Недостаточно! — Александр фыркнул. — Вы устроили скандал в театре с портретом цареубийцы. Вы писали эпиграммы на Аракчеева. Вы кричали о свободе в трактирах. Вы делали всё, чтобы вас арестовали, — и теперь, когда вас наконец арестовали, вы сидите тут и снова читаете стихи? Вы хоть понимаете, что вам грозит? Сибирь. Ссылка. Или того хуже, а вы... вы тут про дубы читаете! — А что мне ещё делать? — Пушкин пожал плечами. — Плакать? Я своё уже отплакал. Теперь осталось только шутить. Это у меня хорошо получается даже в камере, даже на полу, даже с крысами. Кстати, вон одна пробежала. Я назвал её Аракчеев. Усы похожи. Бенкендорф не улыбнулся. Он смотрел на Пушкина долгим, тяжёлым взглядом. Потом тяжело вздохнул и сказал — тихо, совсем не так, как говорят с арестантами: — Вы хоть знаете, что мне говорил Жуковский о вас? «Александр — не заговорщик. Он поэт. Его оружие — рифма, а не пистолет. Он не опасен, просто молод и горяч. И очень талантлив. Дайте ему время — он остынет». Я ему верил. Державин в вас верил. Карамзин верил, а вы... вы взяли и всё испортили. Пушкин опустил голову. Имя Жуковского ударило по нему сильнее, чем любое обвинение. — Как вы сюда попали? — спросил он глухо. Бенкендорф поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Пушкин совсем не ожидал увидеть. Усталость. Бесконечная, глубокая усталость. — Это всё, что вас волнует? Как я сюда попал? Не то, что с вами будет? Не то, что ваши друзья сейчас сходят с ума от страха? Не то, что Жуковский, наверное, уже бросился к императору? Вам плевать на всё это? — Мне не плевать, — Саша поднял глаза. — Мне страшно. Очень страшно. Но я не знаю, что делать с этим страхом, поэтому я шучу и читаю стихи. Поэтому я... — он осёкся, перевёл взгляд на зарешетчатое окно. — У вас случаем нет пистолета, Александр? Так будет даже лучше. Одна пуля — и всё. Конец. Никаких долгов. Никаких отцовских писем. Никаких сплетен. Только вечный покой. Я даже завещание набросал, он неопределенно махнул рукой. — Хотите прочту? — Нет, — резко оборвал его Бенкендорф. — Не хочу. И пуля не выход. Её не будет. — Он повернулся к поэту, схватил его за плечи — крепко, почти грубо. — Послушайте меня, Александр Сергеевич. Самоубийство — это не выход. Это трусость. Вы не трус. Вы — дурак, но не трус. И если вы сейчас сдадитесь, вы сделаете плохо не себе. Вы сделаете плохо всем, кто вас любит. Жуковскому. Карамзину. Вашей семье. Вашим друзьям. Вашему Пущину. При имени Вани Саша вздрогнул. — У вас же есть друзья? — продолжал Бенкендорф, заглядывая ему в глаза. — Настоящие. Те, кто пойдёт за вас и в огонь. Я уверен, что есть. У меня таких нет, и вы нужны им, Пушкин. Живым, а не мёртвым. И уж точно не в петле. Пушкин слушал его, и его лицо, только что спокойное и отстранённое, начало меняться. Сначала дрогнули губы. Потом задрожали ресницы. Потом из глаз — совершенно неожиданно, как летний дождь, — хлынули слёзы. Он не всхлипывал. Не рыдал. Просто плакал — беззвучно, бессильно, как ребёнок. Бенкендорф замер. Он не знал, что делать с плачущими поэтами. Он привык иметь дело с солдатами, с заговорщиками, с чиновниками, но не с этим. Не с мальчишкой, который только что говорил о смерти так легко, словно о погоде, а теперь сидит перед ним и плачет, уткнувшись лицом в ладони. И тогда — сам не ожидая от себя, — он обнял его. Просто взял и обнял. Прижал к себе, к своему мундиру, к своим орденам. Почувствовал, как дрожат юные плечи. Почувствовал, как мокро становится на груди от чужих слёз, и замер, глядя на серое небо за решёткой. Поэт затих. Его дыхание выровнялось. Он отстранился — совсем чуть-чуть, — поднял на Бенкендорфа покрасневшие глаза и вдруг усмехнулся. — А вы, Александр Христофорович, — произнёс он хрипло, — оказывается, умеете обниматься. Кто бы мог подумать. Вы, с вашими вечными ворчаниями и ледяным взглядом, а тут — такая нежность. Я тронут. Прямо до глубины души. Бенкендорф отдёрнул руки, поправил мундир, кашлянул. — Это не нежность, — буркнул он. — Это... вынужденная мера. Вы меня вынудили. — Ну да, ну да, — Пушкин кивнул, вытирая слёзы рукавом. — «Вынужденная мера». Так я и поверил. Вы, наверное, всех арестантов так обнимаете? Или только тех, кто читает оды фонарным столбам? — Только тех, кто доводит меня до белого каления, — отрезал офицер, но его глаза — светлые, волчьи, — смотрели на Пушкина уже не с раздражением. С чем-то, чему он сам пока не мог подобрать названия. Их взгляды встретились. Они замерли, физически ощушая напряжение в воздухе, как перед грозой. За дверью послышался шум — шаги, голоса. Бенкендорф резко встал, одёрнул мундир. — Мне пора, — сказал он. — Я попробую что-нибудь сделать, но ничего не обещаю. Он уже взялся за ручку двери, когда Пушкин вдруг вскочил, схватил его за рукав, притянул к себе и поцеловал. Быстро. Жадно. Отчаянно. Как человек, который боится, что это его последний шанс. Александр замер. Его губы, только что сжатые в тонкую линию, дрогнули от неожиданности. Он не ответил на поцелуй — но и не отстранился. Просто стоял, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Саша оторвался от него, отступил на шаг, усмехнулся — всё той же, дерзкой, мальчишеской усмешкой. — Теперь мы в расчёте, — сказал он. — Вы спасли меня тогда, на улице, а я... просто вернул вам долг. С процентами. Бенкендорф открыл рот, закрыл, снова открыл. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но кончики ушей предательски покраснели. Он ничего не сказал, просто развернулся и вышел, плотно притворив за собой дверь и заперев её на ключ. В коридоре он остановился, прижался спиной к холодной стене и несколько раз глубоко вздохнул. Его губы всё ещё горели. Этот мальчишка. Этот сумасшедший, гениальный, невыносимый мальчишка только что поцеловал его. В тюремной камере. Под носом у стражи. И он, генерал российской армии, не знал, что с этим делать. Совершенно не знал. Но сейчас было не до этого. Он выпрямился, поправил мундир, одёрнул рукава и направился к кабинету военного министра Аракчеева. Разговор предстоял тяжёлый.

***

Граф Аракчеев встретил его с особой, холодной вежливостью, которая была хуже любой грубости. Бенкендорф, не теряя времени, изложил суть: Пушкина нужно судить, но наказание должно быть соразмерным. Не каторга. Не крепость. Ссылка — да, но не в Сибирь. Куда-нибудь на юг. В Бессарабию. В Крым. Куда угодно, лишь бы подальше от столичных сплетен, но не в ледяную пустыню. Аракчеев слушал молча. Его лицо было непроницаемо. Когда Бенкендорф закончил, он долго смотрел на него, потом произнёс — тихо, но с явным удовлетворением: — Я доложу императору о вашем... мнении, Александр Христофорович, но вы должны понимать: Его Величество настроен решительно. После того, что этот мальчишка устроил в театре... после его эпиграмм... после всего... — он сделал паузу. — Боюсь, Сибирь — это самое мягкое, что ему грозит. Бенкендорф сжал зубы. Он знал, что Аракчеев лжёт. Знал, что император колеблется. Знал, что есть возможность смягчить наказание — если надавить на нужные рычаги, но также он знал, что сейчас не время спорить. Если он начнёт давить слишком сильно, Аракчеев сделает всё, чтобы Пушкина наказали ещё строже. Из вредности. Из принципа. Просто чтобы показать, кто здесь главный. — Я понимаю, — сказал он наконец. — Благодарю, что выслушали, Ваше Сиятельство. Он поклонился и вышел. В коридоре его уже ждали. Жуковский, бледный как полотно, метался у дверей, не находя себе места. Увидев Бенкендорфа, он бросился к нему, схватил за воротник мундира — совершенно забыв о приличиях, о чинах, о том, что перед ним генерал. — Это вы! — выкрикнул он. — Вы следили за ним! Вы докладывали! Я знаю, что у вас есть свои люди! Я знаю, что вы собираете донесения! Это из-за вас его арестовали! — Василий Андреевич, — спокойно произнёс Бенкендорф, не делая попытки освободиться. — Успокойтесь. Я не имею отношения к аресту. Напротив. Я только что пытался смягчить его участь. Жуковский замер. Его пальцы, вцепившиеся в мундир, разжались. Он отступил на шаг, поправил манжеты, кашлянул — и мгновенно вернул себе обычный, светский вид. Словно и не было этой вспышки. — Простите, — сказал поэт, и в его голосе прозвучало искреннее раскаяние. — Я... погорячился. Я не должен был... Просто я... — Вы просто волнуетесь за него, — закончил Александр. — Я понимаю. Пойдёмте. Он взял Василия под локоть и повёл в свой кабинет. Там, в полумраке, среди папок и карт, они сели друг напротив друга. Бенкендорф налил им два стакана воды, протянул один Жуковскому. — Ссылка неминуема, — сказал он без предисловий. — Император разгневан. Аракчеев подливает масла в огонь, но это не значит, что всё потеряно. — Как же не значит? — Жуковский сжал стакан так, что побелели пальцы. — Александр в тюрьме! Его могут сослать в Сибирь! Вы понимаете, что это для него значит? Он не выдержит. Он и здесь-то едва справлялся, а там, в глуши, без друзей, без книг, без общества... Это убьёт его! — Не убьёт, — спокойно возразил Бенкендорф. — Если мы всё сделаем правильно. Послушайте меня, Василий Андреевич. Я знаю, что вы сейчас чувствуете, но давайте посмотрим на ситуацию трезво. Здесь, в Петербурге, Пушкин — мишень. Его окружают тайные общества, политические споры, сплетни. Его провоцируют на каждом шагу. Он сам не свой. Он пьёт, дерётся на дуэлях, читает крамолу в трактирах. Ещё немного — и он бы погубил себя окончательно, а там... там, вдали от всего этого, у него будет шанс. Шанс успокоиться. Писать. Думать. Жить. — Но Сибирь... — начал Жуковский. — Сибири не будет, — перебил Александр. — Я сделаю всё, чтобы её не было. Ссылка — да, но не в Сибирь. На юг. В Бессарабию. Или в Крым. Туда, где тепло, где море, где можно дышать. Считайте, это не наказание. Это... передышка. Жуковский смотрел на генерала с недоверием, но в его глазах уже загоралась надежда. — Вы можете это устроить? — спросил он тихо. — Я могу попытаться, — ответил Бенкендорф. — Но мне понадобится ваша помощь. И помощь... со стороны. Карамзин. Тургенев. Даже, возможно, пригодится помощь Николая Павловича. Если мы объединим усилия, император смягчится. Он не хочет крови. Он просто напуган и устал. И если мы покажем ему, что Пушкин — не враг, а просто заблудший мальчишка, он, возможно, передумает. Жуковский долго молчал, глядя в стакан с водой, потом поднял голову, и в его глазах горела решимость. — Хорошо, — сказал он. — Я сделаю всё, что смогу. Всё. Бенкендорф кивнул. Он знал, что Жуковский не подведёт. Знал, что этот мягкий, элегантный поэт, когда речь заходит о тех, кого он любит, становится твёрже стали.

***

Прошло несколько дней. Петербург бурлил. Арест Пушкина обсуждали повсюду — в салонах, в казармах, на улице. Одни негодовали, другие злорадствовали, третьи делали вид, что ничего не случилось, но никто не остался равнодушным. Слишком громким было имя. Слишком ярким — талант. Слишком дерзким — поведение. В этот раз на квартире у Пущина собрались те, кто любил Пушкина по-настоящему. Данзас сидел на подоконнике, мрачный, как грозовая туча. Кюхельбекер метался по комнате, заламывая руки и поминутно восклицая: «Боже мой! Боже мой! Что теперь будет?!» Сам Пущин стоял у стола, прямой и бледный, сжимая в руке какую-то бумагу. Он не спал уже вторую ночь — с того самого момента, как жандармы увели Сашу у него на глазах. Дверь распахнулась, и на пороге появился Жуковский. Он был бледен, под глазами — тени, но его взгляд был решительным. — Ссылка, — сказал он без предисловий. — Это решено. Сашу высылают из Петербурга. — В Сибирь?! — Кюхельбекер вскочил, и его голос сорвался на визг. — Его сошлют в Сибирь?! За стихи?! — Нет, — Жуковский покачал головой, и все в комнате выдохнули с облегчением. — Не в Сибирь. На юг. Официально — перевод по службе. Его отправляют в Екатеринослав, в канцелярию генерала Инзова. По сути это та же ссылка. Просто... не в ледяную пустыню. В тёплую. — В тёплую, — повторил Данзас, и его губы дрогнули в усмешке. — Ну хоть что-то. Саша мёрзнет даже в Петербурге. В Сибири он бы просто не выжил. — Но как же... как же его поэма? — Кюхельбекер всё ещё не мог успокоиться. — «Руслан и Людмила?» Он же так и не дописал её! — Допишет, — твёрдо сказал Жуковский. — У него будет на это время. Пока... давайте радоваться тому, что есть. Ссылка на юг — это не каторга. Это шанс. Он сможет писать. Сможет дышать. Сможет вернуться. Когда-нибудь. — Но когда? — тихо спросил Пущин. Жуковский посмотрел на него долгим, понимающим взглядом. — Этого никто не знает, Иван Иванович, но я сделаю всё, чтобы это случилось как можно скорее.

***

В этот же день в Зимнем дворце несколько часов назад. Александр Христофорович Бенкендорф вновь стоял навытяжку перед графом Аракчеевым, который расхаживал по своему кабинету с видом человека, только что одержавшего победу — но не совсем такую, как ему хотелось бы. — Император одобрил ссылку на юг, — произнёс Аракчеев, и в его голосе звучало сдержанное раздражение. — Екатеринослав. Канцелярия генерала Инзова. Мальчишка легко отделался. — Так точно, Ваше Сиятельство, — ответил Бенкендорф. — Ему повезло, что Его Величество не желает создавать мучеников. — Аракчеев остановился, повернулся к генералу, и его глаза сверкнули. — Но запомните, Александр Христофорович: если этот Пушкин снова выкинет что-нибудь подобное, второго шанса не будет. Я лично об этом позабочусь. — Я понял, Ваше Сиятельство. Аракчеев ещё несколько мгновений смотрел на него, словно пытался найти в его лице что-то — может быть, скрытое недовольство, может быть, тайное сочувствие к опальному поэту, но лицо Бенкендорфа было, как всегда, непроницаемо. Граф фыркнул и отпустил его. Вечером того же дня Бенкендорф нашёл Жуковского в Аничковом. Тот сидел в гостиной, у камина, и смотрел на огонь. Его лицо было таким же усталым, как весь последний месяц. Он ещё не знал новостей. — Всё решено, — сказал Александр, садясь напротив. — Екатеринослав. Ссылка на юг. Император подписал. Жуковский поднял голову, и в его глазах блеснули слёзы облегчения. — Спасибо, Александр Христофорович. Я не знаю, как вы это сделали, но... спасибо. — Не стоит благодарности, — Бенкендорф отвёл глаза. — Я сделал то, что считал правильным. И это всё, что я мог. Остальное зависит от него самого. Василий Андреевич кивнул, встал, одёрнул сюртук и, не говоря ни слова, поспешил на квартиру Пущина, где его уже ждали.

***

Спустя пару дней поэта Пушкина выпустили. Дали неделю на сборы. Приставили к нему негласный надзор — два человека в штатском, которые должны были сопровождать его до самого Екатеринослава. Друзья встретили его у выхода из-под ареста — Пущин, Данзас, Кюхельбекер, Дельвиг. Они обнимали его, хлопали по плечам, говорили что-то ободряющее, а он — бледный, осунувшийся, но всё ещё с тем же дерзким огнём в глазах — улыбался и шутил, что теперь будет «южным поэтом», а это, говорят, гораздо выгоднее, чем северный.