От яблони до трона

Февраль 1820 года. Санкт-Петербург. Пушкин сидел в своей холостяцкой квартире на Фонтанке, сжимая в одной руке перо, а в другой — скомканный номер «Вестника Европы». Перед ним на столе лежал исписанный лист бумаги. Эпиграмма на Каченовского была уже готова — злая, хлёсткая, такая, что критик, прочитав, подавится собственным желчным пером. И Саша не остановился на одной. Рядом лежал ещё один лист — набросок ответа, более развёрнутого, более ядовитого. Он ещё не знал, опубликует ли его, но сам процесс — вонзания пера в бумагу, словно шпаги в противника, — приносил ему мрачное, почти болезненное удовольствие. В дверь постучали. Пушкин не ответил. Данзас, как всегда, вошёл без приглашения. Он был в мундире, прямо с плаца, и в руках держал какой-то конверт. — Саша, ты опять строчишь? — спросил он, оглядывая разбросанные листы. — Я думал, ты после последнего скандала будешь тише воды ниже травы, а ты уже снова с кем-то воюешь. — Это не война, Костя, — Саша отложил перо. — Это возмездие! Каченовский осмелился публично назвать мою поэму «площадной». Ты понимаешь? «Руслан и Людмила» — площадная! Человек, который не написал в жизни ни одной живой строки, смеет судить мои стихи. Я ему покажу «площадную». Я ему такое устрою, что его имя станет синонимом бездарности! — Устроишь, — согласился Данзас. — Но сначала прочти вот это. — Он положил на стол конверт. — Встретил посыльного на входе. Это от твоего отца. Пушкин взял конверт, вскрыл, пробежался глазами. Его лицо, только что горевшее азартом, стало мрачнеть. Отец писал из Михайловского. Денег не хватало. Имение не приносило дохода. Долги росли. И в конце — привычная, знакомая до боли приписка: «Если ты и дальше будешь тратить деньги на развлечения и не думать о семье, я знаю, чем всё это кончится. Александр, не подведи меня». Пушкин отложил письмо и потёр виски. — Что там? — Всё то же. Отец требует денег. Денег нет. Я не могу содержать семью на жалованье коллежского секретаря, а стихи... стихи не приносят дохода. Только славу. Ей, знаешь ли, не заплатишь за дрова. — поэт горько усмехнулся. — Зато эпиграммы в ходу. Может, открыть лавку? «Пушкин и сыновья. Оскорбления на заказ». — Отличная идея, — Костя усмехнулся. Пушкин отложил листок, посмотрел на друга внимательнее. — Ты пришёл просто так или по делу? Теперь Данзас помрачнел. Он сел на стул, снял перчатки, положил их на стол — медленно, словно оттягивая разговор. — По делу. Ты слышал про Бестужева? Младшего? Его разжаловали. За то, что отказался участвовать в порке солдата. Пушкин замер. Улыбка сползла с его лица. — Когда? — Вчера. Я узнал от Вани. Он рвёт и мечет. Аракчеев лично подписал приказ. Говорят, и на тебя готовят бумаги, но пока не дают ход — боятся огласки... — Или ждут повода, — закончил Саша. — И я, кажется, даю им его каждый день. Они помолчали. Александр устало опустился на стул. — Аракчеев, — прошептал он. — Этот деспот. Бездушный винтик, который считает людей расходным материалом! Сколько можно? Сколько можно терпеть его власть? Его военные поселения — это же рабство! Хуже рабства! Людей заставляют жить по свистку, пахать и маршировать, и если кто-то упал — его порют до смерти! И если кто-то отказался участвовать в этом зверстве — его в Сибирь! И это — Россия! Моя Россия! — Тише, Саша, — Данзас подошёл, положил руку ему на плечо. — Я знаю. Я всё знаю, но криком ты никому не поможешь. Только себе навредишь. — А стихами?! — Пушкин вырвался. — Стихами я помогу? Их читают в казармах. Мои эпиграммы повторяют в гостиных. Может быть, слово — это единственное, что у нас есть. Может быть, оно сильнее штыка! — Может быть, — согласился Данзас. — Но штык убивает быстрее. Пушкин встал, прошёлся по комнате, остановился у окна, прижался лбом к холодному стеклу. За окном падал снег — тихий, безмолвный, словно сама природа пыталась его успокоить, но выходило плохо. Он думал о Бестужеве, об отце, о Каченовском, об Аракчееве, о бесконечной, удушающей несправедливости, которая окружала его со всех сторон. И о том, что он, Пушкин, ничего не может изменить. Только писать. Только кричать в пустоту.

***

Февраль 1820 года. Варшава. Зима в Варшаве стояла промозглая, с мокрым снегом, который так и норовил забраться за воротник. Константин Павлович возвращался во дворец после очередного заседания с польскими сановниками — и был зол. Нет, не просто зол. Разъярён. Его глаза метали молнии, а кулаки сжимались так, что побелели костяшки. Рядом, едва поспевая за его широким шагом, семенил Вяземский, хранивший благоразумное молчание. — Вы видели?! — взорвался Константин, едва они переступили порог его кабинета. — Вы видели, как они на меня смотрели?! Как на дикого зверя! Как на оккупанта! Я — великий князь! Я — наследник престола! А они... они шушукаются за моей спиной, как будто я прокажённый! — Ваше Высочество, поляки — народ гордый, — осторожно заметил Вяземский, прикрывая дверь. — Они ценят уважение, а вы сегодня назвали сенатора Чарторыйского «безграмотным шляхтичем». — Потому что он безграмотный шляхтич! — рявкнул Константин, швыряя перчатки на стол. — Он не понимает элементарных вещей! Он спорит со мной по каждому пункту! Как будто я — мальчишка, а не цесаревич! — Он спорит, потому что вы кричите, — Вяземский опустился в кресло, закинув ногу на ногу. — А когда на вас кричат, вы сами, помнится, не становитесь покладистее. Константин Павлович обернулся, готовый обрушить на дерзкого князя всю свою ярость, но в этот момент дверь кабинета чуть приоткрылась, и в щель просунулась белокурая головка. Жанетта Грудзинская, в простом домашнем платье, с книгой в руке, заглянула в кабинет с выражением осторожного любопытства на лице. — Прошу простить, — сказала она, переводя взгляд с красного, взъерошенного Константина Павловича на невозмутимого Вяземского, — я услышала шум. Всё в порядке, Ваше Высочество? Вы позвали меня на чай, а сами не явились. Константин замер. Его гнев, только что клокотавший в горле, вдруг осёкся, как будто кто-то задул свечу. Он смотрел на неё — на её спокойное, удивительно безмятежное лицо, на тонкие пальцы, сжимавшие книгу, на голубые глаза, в которых не было ни страха, ни осуждения, — и чувствовал, как ярость уходит, растворяется, тает, словно снег под весенним солнцем. — Я... — начал он и запнулся. — Да. Всё в порядке. Просто... заседание было трудным. Жанетта вошла, тихо притворила за собой дверь и, не спрашивая разрешения, подошла к столику, где стоял графин с водой. Налила стакан, протянула Его Высочеству. — Выпейте, — сказала она. — И сядьте. Вы слишком много ходите, когда злитесь. Константин Павлович, великий князь, который никому, кроме, пожалуй, брата-императора, не позволял указывать себе, что делать, взял стакан, молча выпил, поставил, потом, к изумлению Вяземского, сел. — Я не злюсь, — буркнул он. — Я... возмущён. — Возмущение — это тоже злость, — Жанетта села напротив, положила книгу на колени, и её губы тронула лёгкая улыбка. — Только злость в благородной упаковке. Моя матушка говорила: «Если ты злишься, сосчитай до десяти. Если возмущён — до двадцати». Вы до скольких досчитали? — Я не считал, — признался Константин. — Вот поэтому вы и кричали на весь дворец. — Она покачала головой. — Теперь расскажите, что случилось. Только спокойно. Без «безграмотных шляхтичей». Я сама полька, если вы забыли. Константин Павлович открыл рот, закрыл, потом вдруг усмехнулся — криво, но искренне. — Вы несносны, графиня. — Как и вы, — она кивнула. Вяземский, наблюдавший эту сцену, мысленно зааплодировал юной полячке. Эта девочка — юная, хрупкая, с русалочьими глазами, — делала то, чего не могли сделать ни генералы, ни министры, ни сам император. Она укрощала зверя. Без крика, без угроз, без лести. Просто — взглядом. Просто — стаканом воды.

***

Прошло несколько дней. Константин, казалось, начал привыкать к своему новому, почти ручному состоянию. Он всё ещё кричал на заседаниях, всё ещё ругался с польскими сановниками, но теперь, возвращаясь во дворец, он искал глазами Жанетту. И, найдя, успокаивался — почти мгновенно. Она стала его якорем. Его тихой гаванью. Его единственным местом, где можно было не быть цесаревичем, а просто быть. Но, как это часто бывает, именно в момент, когда кажется, что всё налаживается, судьба наносит удар. Однажды вечером, когда великий князь возвращался из штаба, у входа во дворец его встретила разъярённая Жозефина Фридрихс. Бывшая любовница, с которой он, увлёкшись Жанеттой, перестал появляться на людях, стояла на ступенях с лицом, искажённым ревностью и обидой. — Ты думаешь, я буду сидеть и ждать, пока ты развлекаешься с этой польской девкой?! — выкрикнула она, не заботясь о том, что её услышат слуги, офицеры, прохожие. — Ты выставляешь меня на посмешище! Ты позоришь меня! Ты... — Замолчите, — холодно оборвал её Константин Павлович. — Вы забываетесь, сударыня. — Это ты забываешься! — она шагнула к нему, и в её руке блеснуло что-то острое. То ли нож, то ли длинная шпилька. — Ты думаешь, что тебе всё позволено?! Что ты можешь играть с людьми, как с игрушками?! Пётр Вяземский, стоявший чуть позади, среагировал мгновенно. Он бросился вперёд, заслоняя собой Константина, и в следующую секунду лезвие полоснуло его по предплечью. Брызнула кровь. Жозефина вскрикнула, выронила оружие и отшатнулась. Великий князь Константин, никогда не терявшийся посреди боя, на мгновение замер, глядя на кровь на рукаве Вяземского, — и в его глазах мелькнуло что-то, чего Пётр Андреевич никогда раньше не видел. Страх. — Стража! — взревел Его Высочество так, что окна задрожали. — Убрать её! Немедленно! Жозефину схватили, уволокли, а Константин Павлович, забыв о протоколах, о чинах, о том, что он — великий князь, а Вяземский — всего лишь князь и секретарь, сам взял его за плечи и повёл во дворец. — Доктора! Живо! — крикнул он, усаживая Вяземского в кресло в своей гостиной. — Вы как? Говорите! Голова не кружится? — Кружится, — признался Вяземский, морщась от боли. — Но, кажется, это от вашего крика, а не от раны. — мужчина слабо усмехнулся. — Вам, Ваше Высочество, оказывается, не чуждо беспокойство. Я тронут. — Идиот! — рявкнул Константин. — Куда вы полезли? Она целилась в меня! — Вот именно, — Вяземский скривился, пытаясь остановить кровь платком. — Вы — наследник престола. Я — всего лишь князь. Невелика потеря. — Вы — не «всего лишь», — отрезал Константин, и в его голосе прозвучало что-то, что заставило даже Вяземского замолчать. — Вы... мой секретарь. И мой... — он осёкся, не в силах произнести слово «друг». — Молчите и ждите доктора! Доктор явился через несколько минут. Рана оказалась неглубокой — шпилька только рассекла кожу, не задев сухожилий. Он наложил повязку и удалился. Не прошло и часа, как следующей в гостиной появилась Жанетт. Она двигалась стремительно, но без суеты, сжимая в одной руке шкатулку с травами и бинтами. — Я услышала о нападении, — произнесла она, обводя взглядом комнату: Константин, мрачный, как грозовая туча, стоял у камина, Пётр, бледный, но не без иронии на лице, сидел в кресле с окровавленным платком на предплечье. — Доктор уже был? — Был, — кивнул Вяземский, морщась. — Сказал, что жить буду, но играть на скрипке — вряд ли. Я, впрочем, и раньше не играл. Жанетта не улыбнулась. Она поставила шкатулку на столик, оглядела повязку, наложенную доктором, и чуть заметно покачала головой. — Выглядит туго. Кровь должна свободно течь, иначе рука затечёт. Позвольте. Она ловко, почти профессионально, размотала бинт и начала перевязывать заново. Её пальцы двигались быстро и точно — сказывалось детство в доме, где врач — роскошь, а умение перевязать рану — необходимость. — Пошевелите пальцами, — велела она. Вяземский послушно пошевелил, скривился. — Терпите, Ваша Светлость, — Жанетта чуть улыбнулась. — Вы же мужчина. Могли бы сделать карьеру военного, если бы не ваши остроты. — Я военный в душе, — отозвался Вяземский. — А в остальном — поэт. И, как всякий поэт, страдаю от малейшей царапины с невыразимой мукой. — Значит, вам полезно, — она затянула узел и отступила на шаг, любуясь своей работой. — Не мочить. Не пить много бренди. И не размахивать руками, когда будете в следующий раз защищать Его Высочество. — Его Высочество, — Вяземский покосился на Константина Павловича, — сам кого угодно защитит. Я просто подвернулся под руку. Вернее, под шпилька. Довольно колкая надо сказать. Константин, до этого молча стоявший у камина, издал какой-то неопределённый звук — не то рык, не то кашель. Жанетта повернулась к нему. — А вы, Ваше Высочество, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — должны поблагодарить Его Светлость. Он спас вас от большой глупости. Если бы эта женщина ранила вас, а не его, скандал был бы в десять раз громче, и мне пришлось бы лечить уже вас, а вы, я подозреваю, пациент куда более капризный. Пётр фыркнул. Константин открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. В её глазах не было ни страха, ни подобострастия — только спокойная, слегка насмешливая уверенность женщины, которая привыкла иметь дело с наглыми мужчинами и знает им цену. — Я... — начал он. — Вы благодарны, — закончила за него Жанетта. — Я знаю. Теперь оставлю вас. У вас, наверное, много дел. Она взяла свою шкатулку, кивнула князю Вяземскому и вышла — так же стремительно и бесшумно, как появилась. Константин Павлович проводил её тоскливым взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего Вяземский раньше не замечал. Не просто желание или восхищение. Что-то более глубокое, больше похожее на... благоговение. Когда дверь закрылась, Вяземский, превозмогая боль в руке, сел прямее и сказал — тихо, без обычной своей иронии: — Ваше высочество, позвольте мне говорить откровенно. — Говорите, — Константин повернулся к нему, и его лицо снова стало суровым. — Я знаю, что вы чувствуете к этой девушке. Я видел, как вы на неё смотрите, как она вас укрощает одним взглядом. И я понимаю — возможно, впервые в жизни вы встретили женщину, которая не боится вас и не хочет от вас денег. Девушку, что не боится вашего... горячего нрава. И вам кажется, что это — то самое, что это — навсегда. Молчание Константина было красноречивее любого признания. — Но я прошу вас, — Пётр подался вперёд, и его голос стал жёстче, — оставьте её в покое. Вы — великий князь. Она — дочь небогатого графа. Вы не можете на ней жениться, и вы это знаете. Император не позволит. Двор не примет. Свет съест её заживо. Вы... привыкли к другому. К женщинам, которые не требуют постоянства, не ждут, что вы будете рядом каждый вечер. Жанетта — не такая. Она не согласится быть любовницей, а вы не можете стать ей мужем. И если вы продолжите, то погубите и её, и себя. — Не погублю, — глухо произнёс Константин. — Я знаю, что делаю. — Вы не знаете! — Вяземский почти прикрикнул, но тут же осёкся, вспомнив, что они не одни во дворце и перешёл на шёпот: — Вы не знаете, что значит быть отвергнутым обществом и видеть, как женщина, которую ты любишь, становится мишенью для сплетен. Вы — мужчина, цесаревич, вам всё простят. Ей — ничего. Вы об этом подумали? Константин смотрел на князя долгим, тяжёлым взглядом, потом отвернулся, подошёл к столу, где лежали его вещи, и взял маленький портрет — миниатюру Жанетты в овальной раме. Он смотрел на него несколько мгновений, и его лицо смягчилось — настолько, насколько вообще могли смягчиться его грубо высеченные черты лица — Я еду в Петербург, — сказал он наконец. — Завтра же. — Зачем? — Вяземский напрягся. — Не ваше дело. — Вы будете говорить с императором? Константин Павлович не ответил. Он положил портрет во внутренний карман мундира и взял шинель. — Вы же понимаете, что император вас не поймёт, — Вяземский встал, морщась от боли. — Александр Павлович в последнее время сам не свой. Вы знаете, что он устал и погружён в свои мысли. Его Величество сейчас вряд ли захочет решать ещё и ваши... проблемы. — Это не обсуждается, — отрезал Константин. — Я еду. — И что вы будете делать? Константин обернулся, и в его глазах бескомпромисный огонь, который когда-то пугал его врагов, а теперь — заставлял Петра Андреевича Вяземского замереть в напряжении. — Я что-нибудь придумаю. Великий князь уже взялся за ручку двери, когда Пётр вновь окликнул его: — Константин Павлович. — Что? — Я присмотрю за ней, пока вас не будет. — Вяземский говорил тихо, но отчётливо. Константин замер на мгновение, потом коротко кивнул — скорее себе, чем собеседнику — и вышел, плотно притворив дверь. Вяземский остался один в гостиной. Он смотрел на закрытую дверь, держась за перевязанную руку, и думал о том, что, кажется, только стал свидетелем чего-то важного, что вскоре изменит весь их привычный уклад жизни. К лучшему или худшему — покажет время.