От яблони до трона

Январь 1820 года. Санкт-Петербург. Александр Христофорович Бенкендорф остался в своём мрачном кабинете один. Свеча на столе давно оплыла, за окном стемнело. Он дописал последний рапорт, отложил перо, потянулся было к папке с новыми донесениями, но взгляд упал на ящик стола, где лежал злополучный проект — тот самый, который он сегодня пытался предоставить императору. Несколько листков, исписанных убористым почерком. Месяцы размышлений, анализа, сопоставления фактов. Всё впустую. Он открыл ящик, взял листки, скомкал их — резко, почти яростно — и швырнул в камин. Пламя жадно захватило бумагу, и через минуту от его трудов не осталось ничего, кроме пепла. Александр снял очки, потёр переносицу, закрыл глаза. Ему было тридцать семь. Он был генералом, героем войны, доверенным лицом императора — и одновременно человеком, которого никто не слышал, который кричал в пустоту, а в ответ получал лишь вежливое: «Оставьте, я подумаю». Александр Христофорович открыл глаза, уже собираясь взяться за следующее дело — бумаг всегда хватало, — но в памяти всплыли другие события дня. Николай Павлович и его: «Заходите как-нибудь. Шарлотта попросит испечь яблочный пирог. Саша вам лично вручит яблоко». — Чёрт. Он захлопнул папку, встал, снял мундир и начал переодеваться в простой тёмно-синий сюртук, без орденов, без эполет. Шейный платок — не парадный, а тот, что помягче. Он подошёл к зеркалу, вгляделся в своё отражение. Тридцать семь лет. Лицо, ещё хранившее следы былой красоты, уже пересекали наметившиеся следы будущих морщин — складки у рта, тонкие линии у глаз. Виски тронула седина. Он был приближённым императора, который его не слушал. Героем войны, о подвигах которого уже начали забывать. Другом великого князя и его поэта — при мысли о последнем он невольно усмехнулся. Кто бы мог подумать. Генерал Бенкендорф, гроза взяточников и заговорщиков, собирается идти есть яблочный пирог в компании младенцев, рыжего инженера, немецкой принцессы и одного рассеянного стихотворца. Мужчина накинул шинель и вышел. Карету брать не стал — решил пройтись пешком, чтобы развеять мрачные мысли. Вечерний Петербург был тих и заснежен. Фонари горели редкими жёлтыми пятнами, снег скрипел под ногами, и в морозном воздухе пахло дымом. Он шёл по набережной Фонтанки, глубоко засунув руки в карманы, и думал о том, что империя катится в пропасть, а он, единственный, кто это видит и не может ничего сделать. Внезапно тишину разорвал громкий, почти кричащий голос. Кто-то читал стихи. Прямо на улице. В половине одиннадцатого вечера. В январе. — «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы...» — голос срывался, звучал хрипло, но был полон пьяной, отчаянной страсти, которую Бенкендорф узнал бы из тысячи. Он ускорил шаг, завернул за угол — и увидел его. Александр Сергеевич Пушкин, в расстёгнутом сюртуке, без шапки, без перчаток, стоял посреди тротуара, покачиваясь, и, воздев руку к небу, декламировал «Вольность» — громко, на всю улицу, не заботясь о том, кто его слышит. Несколько прохожих оборачивались, две молоденькие мещанки хихикали, прикрывая рты варежками, пожилой мужчина осуждающе качал головой. — «Тираны мира, трепещите!» — Пушкин сделал шаг, споткнулся, врезался плечом в фонарный столб и начал заваливаться. Бенкендорф подхватил его, рывком дёрнул на себя, и поэт, не удержавшись, уткнулся лицом прямо ему в грудь — в тёплую, пахнущую табаком шинель. — Вы что творите? — грубо, без всяких церемоний, осведомился Бенкендорф, удерживая поэта за плечи. Пушкин поднял голову, сфокусировал мутный взгляд на лице своего спасителя — и вдруг расплылся в пьяной, совершенно счастливой улыбке. — А! Это вы! — воскликнул он, тыча пальцем в грудь генерала. — Тот самый! Из трактира! Который любит девушек и выпить! Я вас помню! Вы мне ещё говорили что-то... про сердце... — Молчите, — прошипел Бенкендорф. — Вы на ногах не держитесь. Где вы живёте? Назовите адрес. — Адрес? — Пушкин нахмурился, пытаясь сосредоточиться. — Адрес... это важно. Очень важно. Я живу... — он сделал широкий жест рукой, — в Петербурге! — Замечательно. Это сильно сужает поиск. — Бенкендорф огляделся. Прохожие уже откровенно глазели на них, девицы продолжали хихикать. Бросить его здесь? Нельзя. Отвести к себе? Невозможно. В кабинет? Тоже нет. Оставался один путь — и он Александру Христофоровичу категорически не нравился. — Что ж, Александр Сергеевич, — процедил он сквозь зубы, — вам повезло. Идёмте. И попробуйте только упасть. Он потащил поэта по улице — тот, к счастью, почти не сопротивлялся, только что-то бормотал себе под нос про свободу и про каких-то «жестоких Ваней». Через пятнадцать мучительных минут они добрались до чёрного входа в Аничков дворец. Бенкендорф заволок Пушкина внутрь, провёл через служебный коридор, распахнул дверь гостевой спальни и практически швырнул его на кровать. — Лежите, — приказал он. — И не двигайтесь. Генерал стянул с поэта мокрый сюртук, стащил сапоги. Пушкин вяло сопротивлялся, пытался сесть, что-то доказать, но Бенкендорф был сильнее. Они боролись — вернее, генерал боролся, а поэт скорее изображал сопротивление, — и в какой-то момент Александр, потеряв равновесие, рухнул на кровать прямо рядом с поэтом. В этот момент дверь отворилась. На пороге стоял Николай Павлович — в домашнем халате, со свечой в руке. Он окинул взглядом открывшуюся картину: его бывший генерал, растрёпанный, без мундира, лежит на кровати в обнимку с каким-то незнакомым молодым человеком, тоже растрёпанным и явно пьяным. Брови великого князя поползли вверх. — Александр Христофорович, — произнёс он с особой, чуть ленивой иронией в голосе, которую приберегал для самых нелепых ситуаций, — я, конечно, знал, что вы разносторонний человек, но не настолько же. Ещё и в моем доме. Мне вас оставить? Или, может быть, прислать шампанского? — Очень смешно, Ваше Высочество, — прохрипел Бенкендорф, выбираясь из-под Пушкина и поправляя сюртук. — Помогите лучше. Это ваш... это... поэт. Пушкин. Я нашёл его на улице — он читал стихи фонарному столбу. Улыбка Николая медленно угасла. Он шагнул ближе, вгляделся в лицо незваного гостя, и на его лице отразилась сложная гамма чувств — узнавание, тревога, раздражение и где-то глубоко то самое, тёплое чувство, что всегда появлялось при мысли о Жуковском. — Пушкин, — повторил он. — Тот самый, о котором вы меня предупреждали. — Он самый, — кивнул Александр. — И если мы сейчас не приведём его в чувство, завтра он будет читать свои верши уже не фонарному столбу, а кому-нибудь из ваших гостей. Или, того хуже, вашим детям. Вдвоём им удалось уложить поэта — тот, пробормотав что-то про «дуб зелёный» и «кота учёного, что ходит по цепи кругом», наконец затих. Бенкендорф заставил его выпить какой-то отвар, принесённый слугой, укутал одеялом и, убедившись, что пациент дышит ровно, выпрямился, одёрнул сюртук. — Ну, — сказал Николай, глядя на спящего Пушкина, — кажется, вы только что спасли самого громкого смутьяна империи от воспаления лёгких. Или от ареста. — Не я, — буркнул Бенкендорф. — Вы. Это ваш дом. И ваш обещанный пирог. Кстати, о пироге. Если он и подождёт до утро, то коньяк нет. Они вышли в гостиную, где в камине ещё догорали поленья. Николай налил два бокала, один протянул Бенкендорфу. Тот взял и сразу выпил, не дожидаясь тостов — что было для него, человека обычно сдержанного, почти неслыханно. В гостиную вошла Александра Фёдоровна — в тёплой шали, с распущенными на ночь волосами. Увидев их обоих — растрёпанных, уставших, с бокалами в руках, — она понимающе улыбнулась. — Ну и вид у вас, господа, — заметила девушка, переводя взгляд с одного на другого. — Можно подумать, вы только что выиграли сражение. Или проиграли. — Сражение с поэзией, — буркнул Бенкендорф. — Александр Христофорович нашёл на улице поэта Пушкина в невменяемом состоянии и притащил его к нам. — Пушкина? — Александра чуть расширила глаза, потом снова улыбнулась. — Кажется, у нас сегодня, пополнение. Я велю приготовить ещё одну гостевую. — Он уже спит, — буркнул Бенкендорф. — Я... надеюсь. Шарлотта покачала головой, но в её глазах не было ни осуждения, ни тревоги — только тёплое понимание. Александр, глядя на неё, вдруг сказал — негромко, без обычной своей сухости: — Вы, Ваше Высочество, сегодня прекрасно выглядите. Особенно для человека, которого разбудили среди ночи. Александра Фёдоровна лишь фыркнула. — Александр Христофорович, вы научились льстить? Это влияние Зимнего. Определённо. Николай же, глядя на жену, тихо сказал: — Спасибо тебе. За то, что не злишься. — На что мне злиться? — она пожала плечами. — Вы спасаете людей. Это благородно. Даже если эти люди — несносные, гениальные, пьяные мальчишки, как вы сами. Бенкендорф сделал ещё глоток и вдруг, оглядевшись, спросил: — А Жуковский где? Он обычно вечно тут крутится. Я думал, Василий Андреевич будет первым, кто выскочит на шум. Александра бросила быстрый взгляд на Николая и, опередив его, ответила: — У Василия Андреевича дела. Литературные. Он просил передать, что вернётся завтра. Николай чуть заметно смутился комментарию Бенкендорфа, и попытался это скрыть тоже сделав глоток коньяка, но Александр Христофорович всё понял без слов. — Жаль. Пушкин — его подопечный. Ему с ним и разбираться. — Разберёмся завтра, — улыбнулся Николай. — Сейчас давайте просто... посидим. Без всего этого, — он махнул рукой, будто отгоняя наваждение. Александра опустилась в кресло, взяла бокал, который протянул ей муж, и улыбнулась — устало, но светло. — Хороший план. Лучший за весь день.

***

Утро в Аничковом дворце выдалось солнечным и морозным. За окнами столовой, выходившими в заснеженный сад, весело скакали воробьи, и лучи низкого январского солнца заливали комнату тёплым золотистым светом. На столе, накрытом белоснежной скатертью, уже стояли блинчики, мёд, варенье, свежий хлеб и большой заварной чайник, из которого поднимался ароматный пар. Николай, в домашней рубашке и жилете, сидел во главе стола и, щурясь от солнца, наливал себе чай. Александра, в лёгком домашнем платье с кружевным воротником, сидела напротив — Знаешь, — сказал Николай, откусывая блинчик, — Когда-то Бенкендорф ворчал на меня за то, что я вожу в дом поэтов, а теперь он сам приводит их. Собственноручно. За шиворот. Через чёрный вход. — Время меняет людей, — философски заметила Шарлотта, намазывая масло на хлеб. — Он, кажется, сам не заметил, как стал частью нашей семьи. Сначала ты его терпеть не мог. Потом привык. Теперь вы вместе спасаете пьяных поэтов и пьёте коньяк до полуночи. — Я никого не спасал, — возразил Николай. — Я только помог уложить. Спасал он! — Ну да, ну да. — Александра отпила чай. — Бедный Александр Христофорович. Он такой сентиментальный. В этот момент дверь столовой отворилась, и на пороге появился уже другой поэт — Василий Андреевич Жуковский — с мороза, раскрасневшийся, с разметавшимися тёмными волосами, на которых ещё блестели капельки растаявшего снега. Он на ходу сбросил шинель на руки подоспевшему лакею и, оставшись в тёплом элегантно сюртуке, быстрым шагом прошёл к столу. — Доброе утро! — произнёс он, окидывая взглядом мирную сцену. — Прошу простить, за задержку. Думал, что успею к завтраку. — Ох, Василий Андреевич! — первой отозвалась Александра, и её лицо осветилось улыбкой. — А мы как раз о вас говорили. Точнее, не совсем о вас, но о поэзии. Жуковский кивнул Александре, улыбнулся Николаю и сел рядом с ним — чуть ближе, чем требовали приличия. Великий князь, не удержавшись, протянул руку и поправил прядь волос, упавшую поэту на глаза. Василий чуть порозовел, но не отстранился. — Выглядишь так, будто не спишь ночами, — заметил Николай. — Опять Карамзин читал до полуночи? — Опять, — вздохнул Жуковский. — Читал из нового тома. О Смутном времени. Я не мог оторваться, а потом мы спорили... о литературе. Так что да, почти не спал. — Так зачем же вы пришли? — невинно спросила Александра, и в её голосе прозвенела та самая, едва уловимая насмешка. Николай сделал вид, что очень заинтересован блинчиком на своей тарелке. Жуковский кашлянул в кулак. — Я же... Помните, обещал вам перевести роман... — Ах да, роман, — Александра кивнула с серьёзным видом. — Точно. Вы же обещали разобрать со мной тот самый французский роман. Совершенно верно. Именно роман. Не что иное. Николай и Василий переглянулись, и оба смутились — как мальчишки, которых застали за кражей варенья. Александра, насладившись эффектом, уже собиралась добавить что-то ещё, когда из коридора послышался шум — глухой стук, грохот и чьи-то голоса. Жуковский насторожился. — Что? У вас гости? В такую рань? Александра и Николай переглянулись. — О, — сказала она, — это наши ночные постояльцы. Василий Андреевич, вы, наверное, не в курсе, но... — Постояльцы? — Жуковский переводил взгляд с одного на другого. — Это всё Бенкендорф....И Пушкин, — вздохнул Николай, отставляя чашку. — Первый пришёл сам, пил со мной коньяк, жаловался на жизнь и уснул в гостиной. Второго он притащил с улицы — в невменяемом состоянии. Оба сейчас спят в гостевых спальня. Жуковский открыл рот, закрыл, снова открыл. Его лицо выражало такое недоумение, что Шарлотта не выдержала и рассмеялась. — Вы не переживайте. Они оба взрослые люди. Разберутся. — Взрослые люди? — переспросил Николай с усмешкой. — Они оба вчера были в таком состоянии, что я бы им и тринадцати не дал. Лишь бы не поубивали друг друга, — пробормотал он, и Жуковский, всё ещё ничего не понимая, перевёл взгляд на дверь, за которой только что послышался шум.

***

Бенкендорф проснулся от того, что солнце — яркое и беспощадное — светило ему прямо в лицо. Бравый генерал застонал, перевернулся на спину, приоткрыл глаза и тут же зажмурился снова. Голова гудела. Во рту было сухо, как в пыльном архиве. Он попытался вспомнить, что было вчера: коньяк. Много коньяка. И разговор с Николаем. И этот... этот проклятый поэт, которого он тащил через весь город. Александр Христофорович резко сел на кровати, и мир закружился. Комната была незнакомой — светлая, уютная, явно не его кабинет и не его спальня. На стуле аккуратно висела одежда. Сам он был в одних штанах — и не помнил, как разделся. Бенкендорф потёр виски, встал, подошёл к зеркалу и уставился на своё отражение. Осунувшееся лицо. Тени под глазами. Волосы всклокочены. Он покачал головой, плеснул в лицо водой из кувшина, натянул ботинки, накинул рубашку и уже взялся за пуговицы, когда дверь без стука распахнулась. На пороге стоял... Пушкин. Они замерли друг напротив друга. Поэт был в той же рубашке, что и вчера — измятой до безобразия, с порванным рукавом, из которого ввглядывал локоть. Кудри его торчали во все стороны. Глаза были красными, но уже вполне осмысленными. Он смотрел на мужчину перед собой и в его взгляде медленно проступало узнавание. Александр Христофорович, в свою очередь, смотрел на поэта и чувствовал, как к горлу подступает что-то среднее между смехом и отчаянием. — Чёрт, — сказал он наконец. — Вы. — Я, — согласился Пушкин. — И вы. Поэт, не спрашивая разрешения, прошёл в комнату, рухнул на кровать, которую только что освободил Бенкендорф, и закрыл лицо ладонями. — Голова болит, — сообщил он глухо. — И я ничего не понимаю. Где мы? Почему я в какой-то дворцовой спальне? И почему вы... — он чуть раздвинул пальцы и выглянул одним глазом, — почему вы в одних штанах? — Потому что я спал, — отрезал мужчина. — В отличие от некоторых, которые вчера читали стихи фонарным столбам. — Я читал стихи? — Пушкин убрал руки от лица. — Какие? — Снова «Вольность». Ваша любимая. — А. — Он помолчал. — И много было слушателей? — Фонарный столб, две хихикающие девицы, старый чиновник и я. Достаточно, чтобы об этом узнал весь Петербург. Саша застонал и снова закрыл лицо руками. Александр, не обращая на него внимания, начал застёгивать рубашку. Пушкин, отняв руки от лица, снова посмотрел на него — на этот раз более внимательно. — Я вас знаю, — сказал он медленно. — Вы тот офицер. Из трактира. — Я... — начал Бенкендорф и осёкся. — И вы тогда ещё говорили мне про разбитое сердце. И про то, что я трачу талант. Я вас запомнил. У вас глаза... как у волка. Бенкендорф впервые не нашёлся с ответом и просто продолжил застёгивать пуговицы. Одна из них — последняя, — с треском оторвалась и покатилась по полу. Они оба посмотрели на неё, потом друг на друга: Пушкин — с рваным рукавом, Бенкендорф — с оторванной пуговицей. И поэт, не выдержав, рассмеялся. — Над чем смеётесь? — мрачно осведомился генерал. — Над нами. Мы оба выглядим так, будто нас всю ночь терзала свора собак. Мы случаем не успели подраться? Александр Христофорович хотел что-то ответить и поставить мальчишку на место, но вместо этого только покачал головой и дёрнул шнурок звонка. — Будьте любезны, спросите у Его Высочества, не одолжит ли он нам пару рубашек. Наша собственная одежда, кажется, не пережила эту ночь. Слуга исчез, а Пушкин, всё ещё сидя на кровати, спросил: — Так где мы, в конце концов? Бенкендорф, натягивая сюртук, бросил через плечо: — В Аничковом дворце. Пушкин замер. Потом медленно, очень медленно повторил: — В Аничковом... Это дворец... — Великого князя Николая Павловича и великой княгини Александры Фёдоровны, — закончил за него Бенкендорф. — И вам ещё придётся предстать перед ними и поблагодарить за вчерашнее гостеприимство. Пушкин подобрался, как человек, внезапно осознавший, что стоит на краю пропасти. — Я могу выйти через чёрный ход... Скажите им, что я... что мне стало плохо, и я убежал... Или что меня похитили цыгане. — Не выйдет, — Александр Христофорович покачал головой. — Если вы сбежите, Николай Павлович вам этого не забудет. Поверьте, у него хорошая память. И хороший удар. Пушкин вздохнул. Он встал, попытался пригладить волосы, но они тут же снова встали дыбом. Потом его взгляд снова упал на Бенкендорфа, который теперь растёгивал обратно непокорную рубашку, обнажая всё больше кожи. — Так вы... Эм... — начал он и осёкся. — У вас шрамы на плече. Бенкендорф опустил взгляд, словно только сейчас вспомнив о них. — Война, — сказал он коротко. — Бородино. И ещё один — под Красным. Саша внимательнее посмотрел на него, попытался сложить все факты в голове воедино. — Я думал вы обычный служака, — сказал он тихо. — Но вы так много знаете обо мне и так легко вошли во дворец, что... — Я и есть служака, — Бенкендорф наконец справился с рубашкой и с раздражением повесил её на стул. — И позвольте, о вас в этом городе не слышал только глухой. Их прервал слуга, который вернулся с двумя свежими рубашками, и они наконец оделись. Александр Христофорович, уже полностью приведённый в порядок, повернулся к поэту, оглядел его, вздохнул и, достав из кармана расчёску, протянул ему. — Причешитесь. Вы похожи на домового. — У вас с собой расчёска? — Пушкин удивлённо поднял брови. — Вы всегда носите с собой расчёску? — Всегда. И зеркало. И перочинный нож. Нужно быть готовым ко всему. — К нападению французов — да. К нападению поэтов — вряд ли, — пробормотал Саша, но расчёску взял. Кое-как пригладив кудри, он вернул её мужчине. Тот, поколебавшись, вдруг протянул руку и сам поправил ему прядь у виска — быстро, почти машинально, как делают матери непослушным детям. Поэт замер. Александр тоже замер, осознав, что сделал. Их взгляды встретились. — У вас было... — Бенкендорф отдёрнул руку, — перо. В волосах. — Откуда там перо? — Значит, это был пух из подушки. Идёмте. Александр Христофорович резко развернулся и вышел в коридор. Пушкин, помедлив секунду, последовал за ним. В его голове роились мысли — странные, неожиданные, совершенно неуместные. Этот человек. Этот офицер из трактира, который оказался не тем, за кого себя выдаёт. Его глаза — светлые, холодные, волчьи. Его руки — с длинными пальцами. Его шрамы — следы настоящей войны. Пушкин вдруг поймал себя на том, что невольно восхищается этим человеком, но поспешил отбросить эти мысли. Они вошли в столовую вместе. Бенкендорф — впереди, прямой и невозмутимый, словно всю жизнь только и делал, что приводил в царские покои пьяных поэтов. Пушкин — на полшага позади, взъерошенный, чуть настороженным, но и не менее любопытный. — Доброе утро, — кивнул генерал, останавливаясь у стола. — Кофе, если можно. — Доброе утро, — эхом отозвался поэт, оглядывая столовую, блинчики, красивую женщину, рыжеволосого мужчину, явно хозяина дома — и, наконец... Жуковского. Василий Андреевич, увидев своего подопечного, вскочил так резко, что едва не опрокинул чашку. — Александр?! — Да? — отозвались оба Александра одновременно и ставились на Василия Андреевича, потом друг на друга. Повисла секундная заминка. Жуковский переводил взгляд с одного на другого. Потом взглянул на Николая. Потом на Александру. Потом снова на Александров. — Что... — начал он, но Николай, давясь смехом, поднял руки: — Я тут ни при чём. Это всё наш генерал. — Его Высочество кивнул на Бенкендорфа. — Сам пришёл. Сам привёл. Сам укладывал. — Я укладывал? — возмутился Бенкендорф. — Это вы помогали мне его уложить! А после напоили. — Я?! — Николай прижал руку к сердцу с выражением оскорблённой невинности. — Александр Христофорович, не перекладывайте с больной головы на здоровую, — улыбнулась Александра Фёдоровна, не отрываясь от чая. Пушкин, наблюдавший эту перепалку, вдруг перевёл взгляд на Николая Павловича, прищурился, и в его глазах мелькнуло узнавание. — Постойте, — сказал он, — вы же тот ученик Василия Андреевича! Из кареты! Помните? Мы застряли в снегу, и вы сказали, что можете приказать меня высадить, а потом мы спорили о поэзии. Я ещё подумал: какой... заинтересованный ученик. В столовой воцарилась мёртвая тишина. Все взгляды устремились на Николая Павловича — Ученик? — переспросила Шарлотта с невинным видом. — Тут скорее я ученица Василия Андреевича, а Николай Павлович — так, вольнослушатель. Приходит на лекции. Иногда остаётся на дополнительные занятия. Николай побагровел. Пушкин, ничуть не смутившись, продолжал: — Вы ещё смотрели на Василия Андреевича взглядом голодного волка. — Я так не смотрел! — возмутился Николай. — Я просто... слушал! — Если и слушали, то очень внимательно, — Пушкин кивнул. — Кстати, Василий Андреевич, вы тогда читали ему «Светлану?» Или «Лесного царя?» Я помню, он смотрел на вас, как на чудо. Николай открыл рот, закрыл, потом повернулся к Жуковскому, ища поддержки, но Василий только беспомощно развёл руками. Александра откровенно веселилась, прикрывая рот салфеткой. Пушкин, насладившись эффектом, повернулся к Бенкендорфу. — Так значит, — сказал он, глядя на него с тем же пристальным, изучающим вниманием, — вы Александр. Александр Христофорович. Генерал? Правда? А я-то думал: просто трактирный офицер, любящий двух женщин сразу и дешёвое шампанское. Бенкендорф замер. В столовой снова стало очень тихо. — Что? — Николай Павлович подался вперёд, его глаза свернули. — Александр Христофорович? В трактире? С женщинами? — Это не то, что вы думаете, — процедил Бенкендорф сквозь стиснутые зубы, придвигая ближе к себе чашку с кофе. — А что мы должны думать? — невинно спросила Александра, её глаза тоже сияли. — Вы пришли в трактир, заказали шампанское — дешёвое, что, кстати, на вас совсем не похоже, вы всегда цените качество, — и провели вечер в компании двух женщин. Я правильно поняла? — Это было... — Бенкендорф осёкся. Он не мог сказать правду. Не мог сказать, что работал под прикрытием. Не мог сказать, что вёл наблюдение за подозрительными офицерами. Не мог сказать, что его боевой задачей было внедриться к ним. Потому что никакой официальной операции не было — это была его личная инициатива, его собственная шпионская сеть, его личные методы. И теперь Пушкин, сам того не зная, загнал его в угол. — Это было что? — подсказал Николай, наслаждаясь моментом. — Это было... исследование, — выдавил Бенкендорф. — Нравов. — Нравов! — Пушкин, уже не стесняясь уселся около Василия Андреевича и расхохотался. — О, это прекрасно! «Исследование нравов!» Я запомню. Значит, вы, Александр Христофорович, — исследователь нравов? И как, удалось исследовать что-нибудь под юбкой мадам Ку-ку? — Александр Сергеевич, — ледяным тоном произнёс Бенкендорф, — вы переходите границы. — Я поэт. Мне положено. Жуковский, до этого молча наблюдавший за происходящим, наконец сел обратно за стол, налил чаю и пододвинул чашку Пушкину. — Александр, — сказал он устало, — Выпейте чаю и, ради бога, перестаньте изводить генерала. Он, кажется, вас вчера спас. — Спас? — Саша удивлённо поднял брови, но послушно сел. — От кого? — От фонарного столба, — буркнул Бенкендорф. — Вы врезались в него и начали падать. Я подхватил. — А потом? — Потом вы отказались мне назвать ваш адрес. Пришлось тащить вас сюда. Через полгорода. На себе. Саша помолчал, переваривая услышанное, потом взял чашку, которую пододвинул ему Жуковский, отхлебнул чаю и вдруг улыбнулся — обаятельной, мальчишеской улыбкой, от которой таяли даже самые суровые сердца. — Значит, — сказал он, глядя на Александра Христофоровича, — я ваш должник. Дважды. За спасение и за... исследование нравов. — Никаких исследований, — отрезал Бенкендорф. — Просто забудьте. — Не забуду, — пообещал Пушкин, и в его глазах заплясали чертята. — Такое не забывается. «Исследователь нравов». Я напишу об... — Только попробуйте, — начал Бенкендорф, но осёкся, потому что Жуковский их перебил: — Так что всё-таки случилось? У вас тут целая драма. Александр Христофорович в трактире с женщины. Александр Сергеевич в Аничковом. Николай, который... Все переглянулись. Николай Павлович вздохнул. Александра Фёдоровна улыбнулась. — Ничего особенного, — сказала она. — Просто обычный вечер. — Обычный вечер, — повторил Василий Андреевич и покачал головой. — У нас, кажется, разные представления об обыденность.