От яблони до трона

Ноябрь 1819 года. Санкт-Петербург. Жуковский возвращался от Карамзина поздно. Вечер в доме историографа прошёл, как всегда, в возвышенных беседах: читали новые стихи, обсуждали французские переводы, спорили о судьбах русского языка. Карамзин, седой и мудрый, всё больше говорил о быстротечности времени и о том, как важно оставить после себя что-то прочное — будь то том «Истории государства Российского» или хорошая баллада. Жуковский слушал, кивал, но мыслями был уже не здесь, а в Аничковом. Василий вошёл в гостиную, неся с собой стопку книг и морозную свежесть ночного Петербурга. В камине догорал огонь, отбрасывая на стены тёплые, пляшущие тени. Николай сидел в кресле, вытянув ноги к огню, и, увидев поэта, поднялся — неспешно, с ленивой грацией, которая появлялась у него только дома, когда не нужно было изображать из себя великого князя. — Наконец-то, — сказал он вместо приветствия. — Я уж думал, Карамзин решил оставить тебя ночевать. — Он пытался, — Жуковский улыбнулся, ставя книги на столик. — Но я сказал, что меня ждут. — Кто? — Мой бессовестный ученик, который, кстати, уже должен спать. Саша спит? — Спит, — Николай кивнул. — И Мари спит. И Шарлотта спит. Весь дом спит. Только я, как верный пёс, сижу и жду. — Ты слишком романтичен для пса, — Жуковский снял перчатки, сюртук и, оставшись в рубашке и брюках, опустился во второе кресло у камина. — Я принёс книги. Вот, для Саши — сказки братьев Гримм, я перевёл несколько. Для Шарлотты — новый томик немецкой поэзии. А для тебя... — он взял в руки небольшую книгу в тёмном переплёте, — это перевод одного француза. О принципах фортификации. Я подумал, тебе будет интересно. Он не успел договорить — Николай наклонился, забрал книгу из его рук, отложил в сторону и, обхватив его лицо ладонями, поцеловал. Медленно. Глубоко. Жуковский тихо вздохнул в поцелуй, запуская пальцы в его медные волосы. — Я скучал, — прошептал Николай, отрываясь от его губ. — Я тоже, — Василий улыбнулся, и его глаза в свете камина казалось светились. — Весь вечер слушал споры о русском языке, а думал только о твоём. Они устроились у камина, привалившись спиной к дивану. Николай достал из буфета бутылку красного и два бокала, разлил. Огонь потрескивал, вино согревало, и мир за стенами Аничкова казался далёким и неважным. Николай перебирал тёмные волосы поэта, пропуская пряди сквозь пальцы. Вдруг он замер, чуть наклонился и, прищурившись, произнёс: — О! Смотри-ка. Седой волос. — Что? — Жуковский вздрогнул, попытался обернуться. — Не может быть! — Вот, — Николай, едва сдерживая смех, сделал вид, что выдернул что-то из его шевелюры и поднёс к свету. — Видишь? Серебрится. — Это просто свет так падает, — Василий выхватил у него невидимый волос и, поняв, что его дурачат и никакого седого волоса нет, шлёпнул Николая по колену. — Это не смешно! — Смешно, — Николай уже смеялся в голос. — Ты бы видел своё лицо. — Я стар, — трагически произнёс поэт, откидываясь назад. — Мне тридцать шесть. Уже седею и увядаю. Скоро буду писать исключительно элегии о бренности бытия. — Ты не стар, — Николай наклонился, поцеловал его в макушку. — Ты как хорошее вино. С годами только лучше. — Это ты сейчас пытаешься загладить вину за дурацкую шутку? — И как, получается? — Почти, — Василий повернул голову, и их губы снова встретились. Какое-то время они сидели и молча глядели на пламя, пока Жуковский вдруг тихо не сказал: — Время идёт слишком быстро, Николай. Кажется, ещё вчера я был молодым поэтом, который только-только начал переводить Шиллера, а теперь у меня седые волосы, у тебя — двое детей и училище, а имя Пушкина, которого я помню лицеистом, уже разносится по столице. — Пушкин, — Николай чуть нахмурился. — Кстати, о нём. Бенкендорф просил передать тебе предупреждение. — Бенкендорф? — Жуковский удивлённо поднял бровь. — Да. Он опять весь из себя слишком занятой и слишком много знающий. — Николай усмехнулся. — Помню, каким он был, когда только пришёл ко мне на службу. Он был в каждой бочке затычкой. Везде успевал, всё знал, за всеми следил. Меня это раздражало невероятно, а теперь... — он сделал паузу, — теперь я почти скучаю по тем временам. — Ты скучаешь по его ворчанию? — улыбнулся Жуковский. — Я скучаю по определённости, — поправил Николай. — Тогда всё было просто: он — враг, я... жертва, а теперь... он то ли друг, то ли наш ангел-хранитель, то ли... — Николай понизил голос до шепота, — тайный агент императора, — после чего широко улыбнулся, давая понять, что только шутит. — Я до сих пор не понимаю, кто он на самом деле. — Он — Бенкендорф. Он служит короне, и этого достаточно. Их пальцы сплелись. Николай поднёс руку Василия к губам и поцеловал. — Он просил передать тебе, чтобы ты был осторожнее. И чтобы твой Пушкин тоже был осторожнее. — Николай тяжело вздохнул. — Василий, насколько серьёзен этот мальчишка? Насколько опасны его стихи? Жуковский отвёл взгляд. Его лицо, только что спокойное и расслабленное, напряглось. — Саша — лишь юноша. Молодой, горячий. Как все, кто вернулись из кампании 1812 года. Он полон идей о свободе и справедливости, но он не опасен, Николай. Александр просто пишет то, что чувствует. И, поверь, его стихи не стоят внимания власти. Он не заговорщик. Пушкин — поэт. — Поэт, чьи стихи читают в казармах, — тихо сказал Николай. — Михаил говорил, что «Вольность» ходит по его бригаде. Жуковский вздохнул. Он любил Пушкина — как младшего брата, как ученика, как продолжателя того дела, которому сам посвятил жизнь. И он любил Николая — человека, который был для него всем. Мысль о том, что эти две привязанности могут столкнуться, была невыносима. — Я поговорю с Сашей, — сказал он наконец. — Обещаю. Но прошу тебя, не суди его строго. Он не враг. Александр просто... поэт. Николай кивнул. Как будто одно слово «поэт» всё объясняло, но спорить не стал. Николай только крепче сжал пальцы Жуковского, и они снова замолчали, глядя на огонь. В это время на другом конце Петербурга тот самый юноша, о котором они говорили, кружился в вихре очередного бала. Александр Сергеевич посещал балы и маскарады с жадностью человека, который пытается утопить тревогу в музыке и шампанском. Он был лёгок, остроумен, окружён поклонниками, но за этой лёгкостью скрывалось растущее напряжение. Его «Вольность» расходилась по рукам уже вторым изданием — в списках, которые переписывали офицеры, студенты, чиновники. Власти пока не трогали его, но тучи сгущались. Бенкендорф, невидимый и вездесущий, уже собирал досье.

***

Декабрь 1819 года. Казармы лейб-гвардии Преображенского полка. В кабинете командира бригады было холодно, несмотря на жарко натопленную печь — холод исходил от самого Михаила Павловича. Великий князь стоял у стола, прямой, как штык, и смотрел на вошедшего с тем особым, ничего хорошего не предвещающим выражением, которое его подчинённые уже научились распознавать за версту. Иван Иванович Пущин, подтянутый и спокойный, вытянулся по стойке смирно и отрапортовал о прибытии. Он знал, зачем его вызвали. Знал — и внутренне приготовился. — Поручик Пущин, — начал Михаил, и его голос прозвучал сухо, как треск льда под сапогом, — до меня дошли сведения, что среди офицеров моего полка ходят списки некоего стихотворения. «Вольность» называется. Автор — ваш лицейский товарищ, Александр Пушкин. Вам это известно? — Так точно, Ваше Высочество, — ответил Пущин ровно. — И что вы можете сказать по этому поводу? — Стихи, Ваше Высочество, — не более чем поэзия. Юношеская, горячая, но — поэзия. Его стихотворения не содержат прямых призывов к неповиновению. И не стоят того внимания, которое им уделяют. Михаил прищурился. — Не стоят внимания? — Он взял со стола листок — один из тех самых списков, исписанный убористым почерком. — «Питомцы ветреной судьбы, тираны мира, трепещите!» Это, по-вашему, не призыв? Это, по-вашему, поэзия? — Это риторическая фигура, Ваше Высочество. Ода. Жанр, предполагающий высокий слог и преувеличения. Автор не призывает к бунту. Он выражает чувства. Михаил смотрел на юношу долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде читалось и недоверие, и раздражение, и, возможно, тень того домашнего, мальчишеского любопытства, которое он проявлял лишь в кругу близких, но здесь, на службе, не позволял себе ни на миг. — Хорошо, — сказал он наконец, откладывая листок. — Я склонен вам верить, поручик. Но запомните: я не потерплю крамолы в своих частях. Ни в каком виде. Если я узнаю, что вы или ваши товарищи распространяете подобные сочинения, разговор будет иным. Вы меня поняли? — Так точно. — Свободны. Пущин поклонился и вышел. В коридоре он позволил себе выдохнуть — но лишь на мгновение. Этот разговор оставил неприятный осадок. Михаил Павлович смотрел на него с тем же выражением, с каким смотрят на подозрительный предмет: не то чтобы опасный, но лучше держать его под контролем. И это Пущину не нравилось. Он не привык, чтобы его подозревали. Он был честен — по крайней мере, перед самим собой. Но он знал, что Михаил Павлович прав в одном: «Вольность» действительно ходила по казармам. И он, Пущин, ничего не делал, чтобы это остановить. Потому что верил в то, о чём писал Пушкин. Верил в самого Сашу.

***

Тем же вечером Пушкин и Данзас, оба в приподнятом настроении, явились к Пущину на Мойку без предупреждения. Саша размахивал листками с новыми стихами, Костя, только что получивший награду за отличную службу в сапёрном батальоне, нёс бутылку шампанского и был полон решимости «отметить это дело как следует». Но, поднявшись по лестнице и толкнув знакомую дверь, они замерли на пороге. В гостиной Пущина собралось человек десять. Все — военные или штатские с военной выправкой. Среди них Пушкин сразу узнал своего нового знакомого Лунина — тот стоял у камина, скрестив руки, и что-то негромко говорил Рылееву. Увидев вошедших, он замолчал и улыбнулся. — Александр Сергеевич! — воскликнул Лунин, выступая вперёд. — Какая радость! Вы как раз вовремя. Мы тут обсуждаем судьбы отечества, а без поэта — это как-то пресно. Пушкин перевёл взгляд на Пущина. Тот стоял чуть в стороне, и в его глазах читалась та самая смесь любви и вины, которую Саша видел уже не раз. Собрание тайного общества. Снова здесь. У Вани дома. И он, Пушкин, не знал об этом. — Мы, кажется, не вовремя. — Нет-нет, — Лунин шагнул к поэту, взял за локоть. — Очень даже вовремя. Вы — наш гость. И ваш друг Данзас, если не ошибаюсь? — он кивнул в сторону Кости. — Герой дня, как я слышал? У вас есть повод отпраздновать. Оставайтесь. Послушаете. Может, даже прочтёте что-нибудь. Говорят, ваша «Вольность» и «Деревня» звучат в казармах громче полковых оркестров. Данзас, чувствуя неловкость, переминался с ноги на ногу. Он видел сомнение на лице друга, но Лунин был обаятелен и напорист, а шампанское уже открывали, и кто-то уже протягивал им бокалы. Ваня, поймав взгляд Саши, тихо сказал: — Ты не обязан оставаться, но... я был бы рад. И Пушкин остался. Они просидели до полуночи. Говорили о Европе, о конституции, о крепостном праве, о том, что Россия — «тонущее в болоте суеверий чудище», как выразился Лунин. Пушкин слушал, и его душа разрывалась на части. Он ещё помнил наставления Василия Андреевича, но они звучали в его голове всё тише с каждым новым тостом. Саша не верил в заговор, но он верил в их правоту. И когда Лунин, подняв бокал, процитировал его собственные строки — «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы», — он почувствовал, как внутри него снова разгорается тот самый огонь, который он так старательно тушил после разговора с Жуковским.

***

Когда гости разошлись — кто в прихожую, кто ещё задержался у двери, обсуждая последние новости из Варшавы, — в гостиной Пущина остались трое. Пушкин сидел в кресле, откинув голову на спинку и прикрыв глаза. В руке он всё ещё сжимал пустой бокал. Данзас стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на ночной город. Пущин застыл у стола, собирая разбросанные бумаги — аккуратно, методично, словно этот порядок мог хоть как-то упорядочить то, что творилось у него в душе. Молчание затягивалось. Пушкин открыл глаза, уставился в потолок и произнёс — негромко, но с той особой, звенящей интонацией, которая предвещала бурю: — И что, Ваня, теперь так будет всегда? Каждый вечер? Тайные собрания, речи о свободе, планы, от которых за версту разит порохом? Ты превратил свой дом в штаб заговорщиков. Поздравляю. Пущин перестал перекладывать бумаги, но не обернулся. — Это не заговор. Это собрание единомышленников. — Единомышленников, — Пушкин усмехнулся и сел прямее. — Красивое слово. Особенно для тех, кто собирается перевернуть страну, не спросив её саму. Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься? Пущин медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах уже зажёгся тот самый огонёк, который Данзас слишком хорошо знал по лицейским ссорам. — А что ты предлагаешь, Саша? Сидеть и молчать? Писать оды соловьям, пока крестьян порют на конюшнях? Ты сам начал это — своими стихами, своей «Вольностью». Ты дал нам голос, а теперь, когда мы этим голосом заговорили, ты нас упрекаешь? — Я дал вам голос? — Пушкин вскочил, и бокал, выпавший из его пальцев, покатился по ковру. — Я написал стихи, Ваня! Стихи! Я не призывал к перевороту! Я не строил планов, как убивать и свергать! Это сделали вы. Ты. Твои друзья. Твои «единомышленники». — А ты думаешь, слова не убивают? — Пущин шагнул к нему ближе. — Ты думаешь, твоя «Вольность» — это просто набор красивых рифм? Её читают в казармах. Её переписывают солдаты. Она уже работает, пока её автор сидит тут, пьёт моё вино и обвиняет меня в том, что я довёл его идеи до ума! — Мои идеи? — Пушкин горько рассмеялся. — Ты, кажется, путаешь меня с собой. Я пишу, потому что не могу не писать, а ты... ты всегда был правильным, Ваня. Всегда знал, как лучше. Помнишь, в Лицее? «Саша, не пиши эпиграмм на директора, это неприлично». «Саша, не гуляй с девками, это дурно». «Саша, надо верить в будущее». Я живу здесь и сейчас! Здесь, а не в каком-то там «потом». Пущин побледнел. Последнее слово ударило его, как пощёчина. — «Потом», — повторил он глухо. — Да, Саша. Потом. Потому что я хочу, чтобы у нас было это «потом». Чтобы ты мог писать, что хочешь, не оглядываясь на цензуру. Чтобы ты не боялся, что за каждую строку тебя упекут в Сибирь. Я для тебя это делаю, дурак ты этакий! Для тебя! А ты... ты пьёшь, гуляешь, меняешь женщин, как перчатки, и ещё смеешь меня упрекать! — Ах, вот оно что! — Пушкин всплеснул руками. — Значит, ты — святой, а я — грешник? Ты — борец за свободу, а я — так, путаюсь под ногами, мешаю твоему великому делу? Так, может, мне вообще уйти? Не позорить твоё благородное собрание? — Может, и надо! — выкрикнул Пущин и осёкся. В комнате повисла звенящая тишина. Данзас, до этого молча стоявший у окна, наконец оторвался от подоконника и шагнул к ним. — Так, господа, — сказал он своим обычным, спокойным тоном, каким, вероятно, разнимал драчунов в казарме. — Давайте-ка выдохнем. Оба. Саша, ты перебрал. Ваня, ты устал. Завтра поговорите. На свежую голову. — Я не перебрал! — рявкнул Пушкин. — Я наконец-то трезв! Впервые за долгое время я вижу всё как есть! — он ткнул пальцем в Пущина. — Ты со своим «потом!» Ты всегда им прикрываешься! «Потом, когда революция свершится». «Потом, когда мы победим». «Потом, когда всё изменится». А я не хочу «потом»! Я хочу сейчас! Я хочу тебя сейчас, идиот ты несчастный! Он замолчал, тяжело дыша. Последние слова повисли в воздухе, как дым после выстрела. Пущин стоял, бледный как полотно, сжав кулаки. Его глаза блестели — то ли от гнева, то ли от слёз, то ли от того и другого. — Саша... — начал он, но Пушкин уже не слушал. Он схватил сюртук, рванул дверь и вылетел в коридор, не оглядываясь. Данзас, бросив быстрый взгляд на замершего Ваню, пробормотал: «Я за ним», — и вышел следом. Пущин остался один. Он стоял посреди опустевшей гостиной, глядя на захлопнувшуюся дверь, и чувствовал, как внутри что-то рушится. Он не хотел этого. Ничего из этого. Он просто устал. Устал бояться. Устал ждать. Устал видеть, как талантливейший человек России губит себя — пьёт, скандалит, прожигает жизнь, — и не иметь возможности его остановить. — Я ведь и правда делаю всё это для тебя, — прошептал он в пустоту. — Для тебя, дурак. Никто не ответил. За окном падал снег, заметая следы на мокрой мостовой, а Пушкин, вылетев на улицу и не заметив, что Данзас бежит за ним, шёл сквозь метель — без шапки, без перчаток, с одним лишь сюртуком, наброшенным на плечи. Он не чувствовал холода. Он чувствовал только ярость — на Пущина, на эти сборища, на весь этот дурацкий мир, который требовал от него выбрать сторону. Но больше всего — на себя, потому что Ваня был прав. Во всём. Кроме одного: «потом» не существует. Он не заметил, как дошёл до своего дома. Поднялся по лестнице, запер дверь, рухнул в кресло и закрыл лицо руками. На столе лежал лист бумаги — недописанное послание к Энгельгардту, начатое ещё утром. Он взял перо, обмакнул в чернила и замер. Слова не шли. Вместо них в голове стучала одна-единственная мысль: «Надо жить сейчас. И я докажу им. Всем». Жуковский просил его быть осторожным. Василий Андреевич просил его сидеть тихо, писать о любви, о сказках, о Русланах и Людмилах, но Жуковский был далеко — в своём Аничковом раю, со своим Николаем, со своей тихой, заслуженной любовью, а Пушкин был здесь — один, пьяный, злой, обиженный на весь мир. И в эту минуту он забыл все наставления своего учителя. Забыл всё, кроме одного: он должен говорить. И он будет говорить. Так громко, чтобы услышали все. Даже те, кто не хочет слушать.

***

Пару дней спустя, когда разговоры о политике наконец стихли и Аничков дворец погрузился в сонную тишину, в малой гостиной у камина сидели двое братьев. Михаил, скинув мундир и оставшись в одной рубашке с расстёгнутым воротом, лениво двигал фигуры по шахматной доске. Николай, напротив, сидел прямо, поджав губы — он обдумывал ход. На низком столике между ними стояли два бокала с коньяком и вазочка с орехами. — Шах, — сказал Михаил, откидываясь в кресле. — И, кажется, мат. Николай хмуро уставился на доску. — Ты жульничаешь. — Я не жульничаю. Просто ты слишком предсказуем. Всегда атакуешь в лоб, а я — артиллерист. Я бью издалека. — Сравнил, — фыркнул Николай, сдаваясь и отодвигая доску. — Ладно. Сдаюсь. Вторая партия подряд. Ты сегодня в ударе. — Я всегда в ударе, — Михаил потянулся, хрустнув суставами, и взял бокал. — Кстати, матушка сегодня опять заводила разговор о моей женитьбе. Говорит, пора. Присмотрела какую-то вюртембергскую принцессу. Я сказал, что у меня уже есть сваха. — Кто? — удивился Николай. — Твоя жена. — Шарлотта? — Она самая. — Михаил усмехнулся. — Я попросил её найти мне такую же, как она. И она обещала. Так что матушка может не беспокоиться. Место свахи занято. Николай покачал головой, но невольно улыбнулся. Потом его лицо снова стало серьёзным. — А что ты думаешь о Пушкине? — спросил он. Михаил пожал плечами. — Я же тебе говорил. Мальчишка талантливый, но дурак. Его стихи читают мои офицеры. Я одного уже улечил. — Бенкендорф считает, что это серьёзно. Что его «Вольность» опасна. — Бенкендорф во всём видит опасность. У него работа такая. — Михаил покрутил бокал в пальцах. — Но, если честно, я не думаю, что этот Пушкин — угроза. Он просто... крикун. Поэт. Такие, как он, не устраивают революций. Они пишут о них стихи, а потом сидят в ссылке и жалеют, что родились. Николай нахмурился. Он помнил, что говорил ему Василий: «Он полон идей о свободе и справедливости, но он не опасен, Николай. Александр просто пишет то, что чувствует. И, поверь, его стихи не стоят внимания власти. Он не заговорщик. Пушкин — поэт». — Я тоже так думаю, — сказал он наконец. — Василий Андреевич считает, что Пушкин не стоит внимания власти. Что он просто молод и горяч. И что со временем остынет. — Дай бог, — Михаил поднял бокал. — Потому что если не остынет — остужать его придётся уже тем, кто делает это гораздо менее... деликатно. Братья чокнулись и выпили. За окном падал снег — тихий, безмолвный, словно сама зима призывала к покою. Но где-то там, в заснеженных улицах Петербурга, уже разгорались угли.