От яблони до трона

Ванная комната в покоях Николая Павловича была небольшой, но уютной. Вода, наполненная ароматическими маслами, дымилась, наполняя воздух запахом лаванды. Николай первым забрался в ванну и блаженно прикрыл глаза. Его длинные ноги торчали из воды, как два поплавка, потому что ванна была, откровенно говоря, маловата для его роста. Жуковский, вошедший следом в комнату в одном халате, остановился на пороге и расхохотался. — Это не ванна, — объявил он. — Это таз. Для очень крупного младенца. — Иди сюда, — буркнул Николай, не открывая глаз. — И перестань умничать. Василий сбросил халат и, стараясь не подскользнуться, забрался в воду. Вдвоём они едва помещались. Их колени соприкасались, плечи тёрлись о края, и Жуковский, пытаясь устроиться поудобнее, нечаянно плеснул пеной Николаю в лицо. Тот открыл глаза, уставился на поэта, и его губы медленно расползлись в усмешке. — Ты это нарочно? — Понятия не имею, о чём вы, Ваше Высочество. Николай зачерпнул ладонью пену и запустил ею в Жуковского. Василий ахнул, стёр пену с глаз и ответил тем же. Следующие несколько минут они вели ожесточённую пенную войну, как два мальчишки. Смех, плеск, фырканье — всё смешалось в этой маленькой комнате. Наконец, запыхавшись, они затихли. Николай притянул Василия к себе, и тот устроился между его ног, прижавшись спиной к груди. — Хорошо, — прошептал поэт, закрывая глаза. — Так хорошо. Как будто мы на острове. И вокруг никого. — Только мы, — согласился Николай, целуя его в макушку. — И пена. — И твои коленки, которые торчат, как мачты коробля, — добавил Василий, и мужчина снова рассмеялся. — Ты невозможен. — Я реалист. Василий повернулся в его руках, лицом к лицу, и начал читать — тихо, нараспев: «Я неволен, очарован, Я к неволе золотой, Обессиленный, прикован Шелковинкою одной...» Николай слушал, затаив дыхание. Голос поэта, низкий и мягкий, обволакивал его, как тёплая вода. Он не выдержал — наклонился и поцеловал его, прерывая чтение. Василий ответил, запуская пальцы в рыжие, мокрые волосы. Вода плеснулась через край, но никто не обратил на это внимания. — Ещё, — прошептал Николай, отрываясь от его губ. — Читай дальше. — «И бежать очарованья Нет ни силы, ни желанья...» Василий шептал строки ему в самое ухо, и от его шёпота по телу Николая пробегали мурашки. Он обхватил поэта за талию, прижал к себе крепче, и Василий, не прерывая стихотворения, скользнул рукой вниз, под воду. Его пальцы сомкнулись вокруг напряжённой плоти Николая — горячей, твёрдой, — и тот застонал, запрокидывая голову. Василий двигал рукой медленно, ритмично, продолжая шептать строки, и от этого контраста — возвышенных слов и интимного, почти непристойного движения — у Николая кружилась голова. — Быстрее, — выдохнул он. — Нет, — Василий улыбнулся, куснув его за мочку уха. — Не так быстро. Ты слишком красив, когда теряешь контроль. — Я никогда не теряю контроль. — Сейчас потеряешь. Поэт ускорил движение, и Николай, зарывшись лицом в его плечо, застонал — низко, глухо, почти по-звериному. Его тело напряглось, выгнулось, и через несколько мгновений он излился и замер, тяжело дыша. Василий не отпускал его, гладил его по спине, шептал что-то нежное, почти бессвязное. — А ты? — спросил великий князь, придя в себя. Его взгляд упал на всё ещё напряжённую плоть поэта, и он нахмурился. — Ты не... — Я ещё возьму своё, — Василий поцеловал его в уголок губ. — Позже. Не сейчас. — Обещаешь? — Обещаю. Николай выбрался из ванны первым, Василий ещё остался — «привести себя в порядок», как он выразился. Его Высочество усмехнулся таком повороту событий и поспешил в спальню, на ходу натягивая рубашку, что бы тоже... «привести себя в порядок». И последнее, что он ожидал увидеть этим вечером в своей спальне, так это... свою жену. Александра Фёдоровна сидела в кресле у окна, и её лицо было бледным и встревоженным. Николай замер на пороге. Его волосы, ещё влажные, прилипли ко лбу, рубашка была расстёгнута, и в целом он выглядел так, словно его застали за чем-то предосудительным. — Шарлотта? — он быстро пригладил ладонью волосы. — Ты... ты не спишь? Я думал, ты уже легла. — Я хотела поговорить, — сказала она, её голос звучал тихо, но твёрдо. — Извини, если помешала. — Ты никогда не мешаешь, — он подошёл ближе, опустился на корточки перед ней, взял её руки в свои. — Что случилось? Опять плохо спала? — Спала, — она покачала головой. — Но я... всё думаю. О Михаиле. За дверью ванной послышался лёгкий всплеск — Жуковский, очевидно, решил вылезти из воды, но, услышав голоса, передумал и снова погрузился в воду. Николай сделал вид, что ничего не услышал, но его уши слегка покраснели. — О Мише? А что с ним не так? — Я не знаю, — Александра высвободила руки и принялась теребить край шали. — Я пытаюсь понять. Он кажется таким открытым, таким весёлым, но иногда я ловлю на себе его взгляд — и тогда он совсем другой. Холодный. Оценивающий. Будто ждёт от меня какой-то ошибки. Николай нахмурился. — Ты уверена? Миша — он просто... он такой. Он прямой. Солдат, один словом. Привык оценивать противника. — Но я ему не противник! И я видела, как он рылся в твоих бумагах, — проговорилась она, и её голос дрогнул. — В твоём кабинете. Он что-то искал, Nicolas. Я не знаю что, но... — Шарлотта, — Николай взял её лицо в свои ладони, заставил посмотреть себе в глаза. — Миша — мой брат. Мой лучший друг. Мы с ним с детства вместе. Я знаю его. Он не интриган. Он не Константин и не Александр. Он просто... он просто Миша. Громкий, взбалмошный, помешанный на пушках и муштре. Но он добрый. И он никогда бы не сделал ничего, что могло бы навредить мне. Или тебе. Или детям. Поверь мне. — Я хочу верить, — прошептала она. — Но после Константина... после всего, что случилось... я боюсь. Я смотрю на каждого твоего родственника и думаю: а вдруг он тоже? Вдруг он тоже носит маску? Николай вздохнул, прижался лбом к её лбу. — Константин — это другое. Константин был... он всегда был таким, а Миша — нет. Миша — это тот мальчишка, который в детстве таскал мне яблоки, когда меня запирали в карцере, который врал Ламсдорфу, чтобы меня прикрыть, который плакал, когда меня пороли, и клялся, что когда-нибудь вызовет Ламсдорфа на дуэль. — Николай улыбнулся. — Он мой брат. Мой настоящий брат. Я за него ручаюсь. Александра молчала, глядя в глаза мужа — такие синие, честные, полные любви. Она хотела верить. Правда, хотела. Но семена сомнения, посеянные Константином, проросли глубоко. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я попробую. Но... если ты ошибаешься... — Я не ошибаюсь, — твёрдо сказал Николай. — Но если хочешь, я поговорю с ним. Прямо. Спрошу, что он искал в моём кабинете. Скажу, что ты волнуешься. — Нет! — Шарлотта схватила его за руку. — Не надо. Если он действительно что-то замышляет, ты его спугнёшь, а если нет — то обидишь. Я не хочу ссорить вас. Просто... просто будь осторожен. Пожалуйста. — Я всегда осторожен. В этот момент за дверью ванной раздался грохот — что-то упало на каменный пол и покатилось. Затем послышалось сдавленное «Ах ты ж...» — и тишина. Жуковский, пытавшийся бесшумно выбраться из ванны, очевидно, опрокинул то ли кувшин, то ли таз, то ли собственную гордость. Николай зажмурился. Александра, не сдержавшись, рассмеялась в кулак. — Это... это Василий Андреевич? — спросила она, хотя ответ был очевиден. — Он... принимал ванну, — выдавил Николай, чувствуя, как его лицо заливает краска. — И, кажется, не ожидал, что ты здесь. — Очевидно, — Александра поднялась, поправила шаль и направилась к двери. — Спокойной ночи, Nicolas. И передай Василию Андреевичу, что я ничего не слышала. Совсем ничего. Она улыбнулась — устало, но тепло, — и вышла, аккуратно притворив за собой дверь. Николай остался стоять один посреди спальни, глядя то на закрытую дверь, то на дверь ванной, из-за которой всё ещё не доносилось ни звука. — Василий, — позвал он наконец. — Я здесь, — раздался приглушённый голос. — Я жив. Но моё достоинство — нет. Оно упало вместе с кувшином. — Выходи. Она ушла. Дверь ванной приоткрылась, и на пороге появился Жуковский — в халате, с мокрыми волосами, босой и с выражением глубочайшего смущения на лице. — Я думал, она в детской, — прошептал он. — Я думал, мы одни. — Мы все так думали, — вздохнул Николай. — Она пришла поговорить. О Мише. Жуковский нахмурился, сразу забыв о своём конфузе. — Она ему не доверяет? — После Константина она никому не доверяет, — Николай опустился на край кровати. — И я её понимаю. Но Миша... он не такой. Я знаю, что он не такой. Василий сел рядом, положил руку ему на плечо. — Тогда поговори с ним. Скажи ему прямо, что Александра волнуется. Попроси его быть... помягче. Он поймёт. Твой брат умнее, чем кажется. — Ты прав, — Николай вздохнул. — Я поговорю с ним. Завтра же. Мужчина откинулся на подушки и притянул к себе своего поэта. Тот не сопротивлялся — прижался к его плечу, устраиваясь поудобнее. — Спи, — прошептал Николай. — Завтра будет трудный день. Бал. Гости. Миша. Мы должны быть в форме. — Я всегда в форме, — пробормотал поэт, закрывая глаза. — Даже когда роняю кувшины. Николай улыбнулся, поцеловал его в макушку и задул свечи. В комнате воцарилась темнота, нарушаемая лишь отблесками догорающего камина. *** Михаил Павлович Романов стоял у окна, глядя на тёмный сад. Он не спал. Его мысли крутились вокруг одного и того же вопроса. Эта женщина — эта прусская принцесса, которую его брат, кажется, искренне любит, — кто она на самом деле? Михаил слишком хорошо знал двор. Знал, как умеют притворяться, как носят маски, как прячут острые зубы за сладкими улыбками. Он знал, что его брат — человек прямой, честный, не умеющий врать, — легко может стать жертвой обмана. И то, что Александра Фёдоровна, по слухам, и правда была идеальной женой было весьма подозрительным. Слишком идеальная. Слишком правильная. Так не бывает. Он не верил в такое великодушие. Он верил в интриги. В тайные мотивы. В скрытые угрозы. Поэтому он наблюдал. Расспрашивал слуг — осторожно, ненавязчиво. «Что вы знаете об Александре Фёдоровне? Какая она?» И все отвечали одно и то же: «Ангел». Но Михаил не верил в ангелов. Ангелы не выживают при дворе. Значит, она либо святая, либо очень, очень хорошая актриса. И он намеревался выяснить, кто из двух. Александра же совершенно случайно услышала, как Михаил расспрашивал о ней старую фрейлину. Она стояла за поворотом, замерев, и слушала его вопросы — вежливые, но настойчивые, — и её тревога вспыхнула с новой силой. «Он собирает сведения. Он следит за мной. Но чего он добивается?» *** Октябрь 1819 года. Аничков дворец. Бал в честь рождения великой княжны Марии Николаевны. Зеркальный зал сиял сотнями свечей, отражавшихся на начищенном паркете. Дамы в бальных платьях кружились в вальсе, офицеры в парадных мундирах вели их в танце. Воздух был наполнен ароматом духов, шампанского и того особого, едва уловимого возбуждения, которое всегда сопутствует большим празднествам. Оркестр играл что-то из Моцарта, и музыка плыла, как лёгкий, невесомый шёлк. Василий Андреевич Жуковский стоял у колонны с бокалом шампанского и наблюдал за танцующими с особым, чуть отстранённым вниманием. Он не танцевал — предпочитал роль наблюдателя. Его взгляд скользил по лицам гостей, выискивая знакомые, — и вдруг остановился. У дальней стены, в тени галереи, стоял Александр Христофорович Бенкендорф. Он был в парадном мундире при орденах, безупречный, как всегда, но выглядел так, словно его сюда привели под конвоем. В одной руке он держал пустой бокал, другую —заложил за спину, и всё его существо выражало ту особую степень светской неловкости, которая бывает только у людей, привыкших к полю боя, а не к паркету для танцев. Жуковский улыбнулся и скользнул к нему. — Александр Христофорович, — произнёс он на распев, подходя, — вы всё-таки пришли. Я уж думал, вы пришлёте вместо себя адъютанта с извинениями. — Я хотел, — честно признался Бенкендорф. — Но потом вспомнил, что адъютант у меня один, и он занят. Пришлось идти самому. — И как вам бал? — Василий Андреевич обвёл зал рукой. — Веселитесь? — Безумно, — Александр Христофорович посмотрел на танцующих с тем же выражением, с каким, вероятно, смотрел бы на вражеские укрепления. — Особенно меня радуют эти... танцы. Когда люди кружатся до головокружения, а потом делают вид, что им весело. Очень вдохновляющее зрелище. Я уже сочинил про себя три рапорта и одну докладную записку. — Вы неисправимы, — рассмеялся поэт. — Кстати, о докладных: как там ваши «особые поручения?» Удалось кого-нибудь разоблачить на этой неделе? — Пока нет. Но я работаю над этим. — Александр чуть приподнял бокал. — Кстати, где Её Высочество Александра Фёдоровна? Я хотел засвидетельствовать ей своё почтение. Жуковский огляделся. — Честно говоря, я и сам её не видел уже некоторое время. Она говорила, что выйдет, но... — он покачал головой. — Она в последние дни сама не своя. Тревожная. Усталая. Что неудивительно: роды, потом эта история с Михаилом Павловичем... Ой, я, кажется, сболтнул лишнего. Бенкендорф нахмурился — чуть заметно, одними бровями. — Михаил Павлович? — переспросил он. — Что между ними произошло? — Ничего непоправимого. Я надеюсь, — Жуковский вздохнул. — Просто... недопонимание. Они оба хорошие люди, но, кажется, никак не могут это друг о друге понять. — Я поговорю с Михаилом Павловичем, — негромко сказал Бенкендорф. — Вы? — Василий удивлённо поднял брови. — С какой стати? — С той стати, что я уже имел честь беседовать с одним великим князем о его... личных обстоятельствах. И это, как ни странно, помогло. Возможно, и со вторым получится. Прежде чем Жуковский успел ответить, к ним быстрым шагом приблизился Николай Павлович. Он был в парадном мундире, при всех регалиях, и выглядел как человек, который только что выдержал получасовую беседу с особо назойливым дипломатом и теперь мечтает только об одном — чтобы его оставили в покое. Увидев Александра Христофоровича, он чуть выпрямился, и его лицо приняло то самое официально-нейтральное выражение, которое всегда появлялось у него при встрече с генералом на людях. — Александр Христофорович, — кивнул он, и его голос был сух, как песок. — Рад, что вы смогли к нам присоединиться. — Ваше Высочество, — Бенкендорф поклонился ровно настолько, насколько того требовал этикет. Василий Андреевич, наблюдавший эту сцену, едва заметно улыбнулся. Они были до смешного похожи — два человека, которые изо всех сил делают вид, что между ними ничего нет, кроме формальной вежливости, но при этом оба украдкой косятся друг на друга, проверяя реакцию. «Как мальчишки», — подумал Василий и решил прийти на помощь. — Его Высочество как раз собирался предложить вам шампанского, — сказал он невинно. Николай бросил на Василия быстрый взгляд, но возражать не стал. — Да. Именно. Шампанского. — мужчина сделал знак лакею, и тот подал полный бокал. — Вы ведь пьёте шампанское, Александр Христофорович? — Обычно нет, Ваше Высочество. Оно вызывает у меня... излишнюю весёлость. — От одного бокала ничего не будет, — Николай почти насильно вложил бокал в его руку. — К тому же у нас есть повод. У меня родилась дочь! Это стоит отметить. Даже тем, кто предпочитает работу праздникам. Александр посмотрел на бокал, потом на Николая, и в его глазах мелькнул тот самый насмешливый огонёк, который так раздражал великого князя когда-то, а теперь — вызывал странное, почти тёплое чувство. — Поздравляю, Ваше Высочество, — сказал он. — Мария — прекрасное имя. Правда, насколько я помню, вы были не в лучших отношениях со своей сестрой Марией Павловной. Но это, видимо, не повлияло на ваш выбор. Николай чуть заметно вздрогнул — он не ожидал, что Бенкендорф знает такие подробности его семейных отношений. — Мария Павловна — моя сестра, и я... уважаю её, — сказал он чуть более резко, чем хотел. — А имя выбрано в честь матушки. И да, оно красивое. — Безусловно, — согласился Бенкендорф. — Настолько красивое, что я, пожалуй, назову свою следующую дочь так же. Моя жена как раз на сносях. Николай подозрительно прищурился. — Вы за мной повторяете, Александр Христофорович? — Никак нет, Ваше Высочество, — Бенкендорф выдержал паузу и добавил с самым серьёзным лицом: — Это имя снова входит в моду. Вот увидите: скоро половина Петербурга будет называть дочерей Мариями. Жуковский тихо рассмеялся. Атмосфера разрядилась. Николай, кажется, сам не заметил, как его губы дрогнули в улыбке. В этот момент к ним подплыла Мария Фёдоровна. На руках она держала виновницу торжества — крошечную Марию Николаевну, завёрнутую в белоснежные пелёнки и отделанный кружевом чепчик. Малышка спала, и её личико было безмятежным, как у ангела. — Господа! — произнесла вдовствующая императрица, и её голос, обычно строгий, сейчас был полон тепла. — Посмотри на неё. Она только что зевнула, и у неё такая милая ямочка на подбородке. — Она перевела взгляд на сына. — А где Александра Фёдоровна? Я хотела, чтобы она подержала Марию. Она так редко выходит в свет в последнее время. Николай и Жуковский переглянулись. — Мы... как раз собирались её найти, — сказал Николай. — Я тоже её не видел с начала бала, — добавил Василий. Мария Фёдоровна нахмурилась — в её глазах мелькнула тень материнской тревогой, которая не покидала её никогда, сколько бы лет не было её детям. — Идите, — сказала она. — Найдите её. И узнайте, всё ли в порядке. Я пока побуду с Мари. Идите же. Николай и Жуковский, не сговариваясь, двинулись к выходу из зала. Они прошли анфиладу комнат, заглянули в гостиную, где обычно собиралась семья, — и замерли на пороге. *** Часом ранее. Случилось это тем же вечером, когда гости уже начали съезжаться в Аничков на бал в честь маленькой Марии Николаевны. В коридоре, ведущем к покоям Николая, Александра, вышедшая из детской, случайно заметила, как один из младших лакеев — новенький, которого она раньше не видела, — крадучись вышел из кабинета её мужа и спрятал что-то за пазуху. Она хотела окликнуть его, но в этот момент из-за угла появился Михаил Павлович. — Стоять! — рявкнул он так, что бедный лакей подпрыгнул на месте. Михаил схватил мужчину за шиворот, прижал к стене и вытащил из-за пазухи злополучный предмет. Это оказался шейный платок. Тот самый, с васильками, который Жуковский носил едва ли не каждый день. Вместе с платком — записка, написанная почерком Николая и адресованная Василию Андреевичу. Содержание записки было... двусмысленным. Очень двусмысленным. Александра замерла. Сердце её ушло в пятки. Паранойя — та самая, что поселилась в ней после событий минувшей весны, после слухов, после драки двух братьев, после всего пережитого, — вспыхнула с новой силой. Этот лакей. Он ведь не просто так оказался здесь. Он — человек Михаила! Шпион! И сейчас он принёс своему хозяину доказательства, которые могут уничтожить и Николая, и Василия Андреевича, а она, Александра, стоит и смотрит, как враг — родной брат её мужа! — прячет улики в карман. Она стояла в нескольких шагах, прямая как струна, с пылающими щеками и глазами, полными ужаса и решимости. — Что вы... что вы только что взяли?! — спросила она, и голос её, хоть и тихий, звенел от напряжения. Михаил отвлёкся на её голос. Он явно не ожидал её здесь увидеть. Шустрый лакей, воспользовавшись ситуацией и смятением великого князя, вырвался и побежал, куда глаза глядят. Михаил чертыхнулся, глядя ему вслед. Его рука невольно сжала найденную записку и платок. — Ничего, — сказал он слишком быстро. — Так, пустяки. Не берите в голову. — Покажите, — девушка шагнула ближе. — Александра Фёдоровна, уверяю вас, вам не нужно... — Покажите, — повторила она, и теперь в её голосе звенела сталь. — Вы взяли что-то у человека, который только что вышел из кабинета моего мужа. Вы прячете это в карман. Я имею право знать. Михаил отступил на шаг, но Александра шагнула следом. Она была ниже его почти на голову, хрупкая, ещё не оправившаяся после родов, но в этот момент напоминала разъярённую тигрицу. — Это не то, что вы думаете, — начал он, пытаясь сохранить спокойствие. — Откуда вы знаете, что я думаю?! — Я... ну... — Михаил, великий князь, командир элитной артиллерийской бригады, человек, который мог перекричать целый плац солдат, сейчас отступал перед этой миниатюрной женщиной. — Послушайте, это личное. И это не моё. Я просто... конфисковал. — У кого? У вашего же шпиона?! — вырвалось у неё, и она тут же пожалела о сказанном. Но слово — не воробей. Михаил замер. Его лицо из растерянного стало оскорблённым. — Моего... шпиона? — переспросил он. — Вы думаете, что этот лакей — мой шпион? — А разве нет? — она скрестила руки на груди, пытаясь унять дрожь. — Вы расспрашиваете слуг, вы следите за мной, вы роетесь в бумагах Николая! Я видела вас! И теперь вы отнимаете у какого-то человека то, что может... что может... — Что — что может? — Михаил шагнул к ней, и теперь они стояли почти вплотную. — Что, по-вашему, я собираюсь сделать? Уничтожить собственного брата? Опозорить его? Вы правда считаете, что я на это способен? — Я не знаю, что считать! — она почти кричала, и её голос сорвался. — После того, что сделал Константин... после всего, что было... я больше никому не верю! Никому! Зачем вам эта записка, если вы утверждаете, что любите своего брата?! — Я и правда люблю! — рявкнул он в ответ, забыв о тишине. — Я люблю его больше жизни! И я... да отдайте же! Он попытался отступить, но Александра, сама не понимая, что делает, рванулась к нему, пытаясь дотянуться до кармана. Михаил отшатнулся, запнулся о ковёр, потерял равновесие — и они оба рухнули на пол. Борьба была короткой и нелепой: два взрослых человека, великий князь и великая княгиня, барахтались на паркете, как дети. Наконец Александра, дрожащими пальцами, выхватила из его кармана платок и записку. Она отползла на шаг, прижалась спиной к стене и развернула листок. Михаил замер, ожидая взрыва. Он думал, что сейчас она прочтёт записку — нежную, интимную, полную слов, которые муж не должен писать никому, кроме жены, — и разразится гневом. Или слезами. Или тем и другим. Но вместо этого она, прочитав, закрыла глаза. Плечи её задрожали. Из-под опущенных ресниц покатились слёзы — тихие, беззвучные. Она не кричала. Не обвиняла. Просто сидела, сжимая в одной руке платок с васильками, а в другой — записку, и плакала. — Александра Фёдоровна? — Михаил растерянно подался вперёд. — Вы... что с вами? — Прошу вас, — прошептала она, не открывая глаз. — Прошу вас, Михаил Павлович. Забудьте об этой записке. Сожгите её. Или отдайте мне. Если вы правда любите Николая... если вы правда хотите ему счастья... вы никому не скажете о том, что здесь написано. Никому. Михаил смотрел на неё во все глаза. В его голове что-то щёлкнуло, как деталь сложного артиллерийского механизма, встающая на место. — Вы... — начал он медленно. — Вы знаете? Александра подняла на него заплаканные глаза. — Знаю, — сказала она тихо. — С самого начала. И я не враг им, Михаил Павлович. Я — их защита. Их прикрытие. Их семья! Михаил опустился перед ней на колени. Его лицо, только что напряжённое и воинственное, теперь выражало только глубокое, искреннее раскаяние. — Простите, — сказал он тихо. — Я дурак. Я упрямый, подозрительный дурак. Я думал, что вы... что вы притворяетесь. Что вы терпите Жуковского только ради выгоды. Что вы когда-нибудь используете это против Ника. Я должен был сразу понять, что вы знаете... но я не понял. Я привык видеть врагов везде. Простите меня. Александра смотрела на него, и в её глазах медленно высыхали слёзы. — Вы действительно думали, что я способна на такое? — Я думал, что при дворе люди способны на всё, — он горько усмехнулся. — Кроме Николая. Он один у нас — рыцарь без страха и упрёка. Остальные — интриганы. Так нас воспитали. — Он протянул руку. — Давайте я помогу вам встать. С пола дует. Александра, всё ещё дрожащая, приняла его руку и поднялась. Михаил снял с себя мундир — парадный, с эполетами, — и, не спрашивая разрешения, накинул ей на плечи. Мундир был огромным, тяжёлым, пахнущим табаком и одеколоном, но в нём было тепло и почему-то спокойно. — Чай, — сказал Михаил тоном, не терпящим возражений. — Немедленно. Я провожу вас до гостиной. — Но бал... — Бал подождёт, а вы — нет. Он подал ей руку, и они медленно пошли по коридору — она в его огромном мундире, он — в одной рубашке, что было вопиющим нарушением этикета, но ему было плевать. У дверей гостиной Михаил велел лакею подать горячего чаю, и уже через несколько минут они сидели в креслах друг напротив друга, с чашками в руках. — Значит, — сказал Михаил, глядя в свою чашку, — вы всё знали. С самого начала. — С самого начала, — подтвердила она. — Это было... неожиданно. Но когда я поняла, я не могла злиться. Потому что это делает его счастливым. И я... люблю его. И Василий Андреевич... он тоже часть нашей семьи. Без него Николай был бы другим. Более мрачным. Более одиноким. Вы, наверное, сами знаете, каким он был раньше. Миша кивнул. — Знаю. Как каменная стена. Только глаза горели. И то — когда он чертил свои мосты. — Вот именно! А теперь он улыбается. И это — заслуга Василия Андреевича. Также, как и моя. И ваша. И Саши. И Марии. Потому что семья — это не только кровь. Это те, кто рядом. Те, кто не предаёт. Михаил долго молчал, глядя на неё. Потом вдруг тепло, совсем по-мальчишески улыбнулся. — Николай — счастливчик. Знаете, вы мне сразу понравились. Но я не верил сам себе. Думал: так не бывает. Оказалось — бывает. Александра улыбнулась в ответ, подняла глаза к его лицу и вдруг заметила в свете свечей то, чего не видела раньше. Волосы Михаила, обычно казавшиеся тёмно-русыми, при ближайшем рассмотрении отливали рыжиной. Той самой, знакомой, тёплой, как осенние листья. Как у Николая. Как у их сына Саши. — У вас волосы рыжеватые, — сказала она, и в её голосе прозвучал тёплый, почти материнский смех. — Совсем как у него. Только темнее. Михаил смущённо провёл ладонью по макушке. — Это от отца. У всех нас, Павловичей, рыжина есть. Только у кого-то ярче, у кого-то — едва заметна. — Он усмехнулся. — А Сашка, племянник мой, — вообще огненный. — Это он в отца, — добавила Александра, и они оба рассмеялись — тихо, уютно, как люди, которые наконец-то перестали видеть друг в друге врагов. В этот момент дверь гостиной отворилась, и на пороге появились Николай и Василий. Они только что вышли из зала, где гремела музыка. Николай, увидев свою жену закутанной в мундир брата, а самого Михаила — в одной рубашке, с чашкой в руке, сидящим напротив неё, замер в полном недоумении. — Что... что здесь происходит? — спросил он, переводя взгляд с одного на другого. — У вас всё в порядке? — В полном, — ответил Миша, и его улыбка стала ещё шире. — Абсолютно, — подтвердила Александра, поправляя на плечах мундир. — Мы просто пьём чай. Присоединитесь? Николай и Жуковский переглянулись. Василий Андреевич, как всегда, первым сориентировался в ситуации. Он улыбнулся, взял стул и сел рядом с Александрой. Николай, всё ещё хмурясь, опустился в кресло рядом с братом. — Так, — сказал он, обводя всех подозрительным взглядом. — Кто-нибудь объяснит мне, почему на моей жене — мундир моего брата? — Потому что на полу дует, — серьёзно ответила Александра. — А почему вы вообще оказались на полу? Михаил и Александра переглянулись и, как по команде, снова улыбнулись. — Чай, Николай, — сказала она. — Давай просто пить чай. Николай открыл рот, чтобы возразить, но Василий мягко коснулся его руки — жест незаметный, но красноречивый. Его Высочество вздохнул, взял протянутую ему чашку и, всё ещё качая головой, пробормотал: — У меня странная семья. — Самая странная, — согласился Василий. — И самая лучшая. Михаил сделал глубокий глоток чая, собрался с духом и сказал, глядя на Шарлотту: — Знаете, я, кажется, только что понял, какую жену хочу. Такую же, как вы. Пообещаете помочь мне найти такую же? Александра рассмеялась, и её смех был похож на звон колокольчиков. — Помочь помогу, Ваше Высочество. Но ничего не обещаю. — Этого достаточно.