От яблони до трона

Май 1819 года. Загородное имение князя Вяземского. Утро было наполнено ароматом цветущих яблонь и пением птиц. Большие открытые окна усадьбы впускали свежий весенний воздух, а вместе с ним — ощущение покоя, которое Василий Андреевич не испытывал уже много недель. Он стоял перед зеркалом в своей комнате и пытался выбрать шейный платок. Третий по счёту. Или четвёртый? Перед ним на кровати лежали: тёмно-синий шёлковый (слишком официальный), нежно-голубой с серебряной нитью (слишком нарядный), скромный белый батистовый (слишком простой) и ещё один — с едва заметным узором из крошечных васильков. Он взял его, повертел в руках, приложил к воротнику сюртука, вздохнул и отложил. В этот момент дверь без стука отворилась, и на пороге возник сам хозяин дома. Князь Вяземский. Он был в домашнем халате поверх рубашки, с чашкой дымящегося кофе и неизменной ироничной усмешкой на устах. — Ну, Василиса, — протянул он, прислоняясь к косяку, — собираешься на бал? Или, пардон, на первое свидание после долгой разлуки? Что у нас тут есть? Синий платок для томной меланхолии, белый для невинности, голубой для романтики? Или вот этот, в цветочек, чтобы царевич сразу понял: перед ним — натура поэтическая и возвышенная? Василий Андреевич обернулся с выражением лёгкой досады на лице. — Пётр, это не смешно. Я не знаю, как... как теперь быть. Мы не виделись несколько недель. За это время случилось столько всего... Я не уверен, что он вообще... — Что он — что? — Пётр Андреевич отставил кофе, подошёл ближе, взял из рук друга злополучный платок и критически его оглядел. — Передумал? Разлюбил? Решил стать примерным семьянином и забыть о своём поэте? Брось. Я видел его вчера на балу. Он смотрел на дверь каждые пять минут, ожидая, что ты войдёшь, хотя прекрасно знал, что тебя нет в Петербурге. Это, знаешь ли, диагноз. — Ты преувеличиваешь, — пробормотал Жуковский, но его щёки предательски порозовели. — Ничуть. — Вяземский развернул платок, ловко сложил его и, шагнув ближе, принялся завязывать вокруг шеи друга. Его пальцы двигались уверенно. — Запомни, мой дорогой, простые истины. Первое: ты прекрасен. Второе: он тебя любит. Третье: вы оба — два взрослых дурака, которые чуть не потеряли друг друга из-за каких-то придворных интриг. Четвёртое: когда вы сегодня встретитесь, не тратьте время на разговоры о политике. Потратьте его на... — он затянул узел с особым изяществом и, наклонившись к самому уху друга, прошептал, — на то, о чём я, не имею права говорить вслух при детях. Поверь, он ждёт именно этого. И ты тоже. Жуковский вспыхнул до корней волос. Отстранился, поправил платок — идеально завязанный, надо признать, — и пробормотал: — Ты невыносим. — Я реалист, — князь взял свою чашку, сделал глоток. — А теперь иди. Карета подана. Твой царевич заждался.

***

Николай Павлович сидел в ванной комнате, по пояс в горячей воде, и тщательно тёр плечи мочалкой. Слуга уже дважды заходил проверить, не нужно ли подлить горячей воды, но великий князь лишь отмахивался. Он мылся так, словно готовился к императорскому осмотру войск. Или к хирургической операции. — Ваше Высочество, — в дверь просунулась голова камердинера, — одеколон, который вы просили. Французский. С лавандой. — Поставьте на столик и оставьте меня. Слуга исчез. Николай вылез из ванны, вытерся насухо, потом щедро плеснул одеколон на ладони и принялся втирать его в шею, плечи, грудь — пока не засомневался, не переборщил ли. Мужчина подошёл к зеркалу и уставился на своё отражение. — Чёрт, — пробормотал он. — Опять эти веснушки. С первыми тёплыми лучами солнца они стали ярче — целая россыпь золотистых точек на носу и скулах. Он ненавидел их с детства. И кудри эти дурацкие. Николай попытался пригладить волосы, но они тут же взбунтовались и снова разлетелись во все стороны. Он вздохнул, схватил расчёску, потом отбросил её. Натянул свежую рубашку, потом снял — на воротнике обнаружилась крошечная складочка. Взял другую. Снова натянул. Снова снял. Третья показалась слишком накрахмаленной. Четвёртая — недостаточно белой. Пятая — его не красила. Шестая... Он уже готов был зарычать от отчаяния, когда в дверь постучали. — Ваше Высочество, — раздался голос Бенкендорфа, — разрешите? — Что вам нужно? — буркнул Николай, хватая первую попавшуюся рубашку и натягивая её через голову. — Я пришёл по делам службы, — Александр вошёл, как всегда безупречный, с папкой в руке, — но, кажется, попал на примерку. Вы что, собираетесь на бал? Или... Он осёкся, заметив разбросанные по комнате рубашки, флакон с одеколоном, расчёску на полу и выражение паники на лице великого князя. — Или, — закончил Александр с лёгкой, едва заметной усмешкой, — вы готовитесь к особенной встрече. Николай замер. Потом, не оборачиваясь, глухо спросил: — Это так заметно? — Боюсь, что да. Вы одеваетесь уже час. Слуги шепчутся. Её Высочество Александра Фёдоровна просила передать, что если вы не спуститесь через десять минут, она лично поднимется и выберет вам рубашку сама. Она, как вы знаете, женщина с отменным вкусом. Николай выдохнул, опустил плечи. — Я не знаю, как... — он осёкся, не в силах подобрать слова. Бенкендорф закрыл папку, отложил её в сторону и сказал — тихо, без обычной своей иронии: — Ваше Высочество, позвольте дать вам совет. Не как генерал — как человек, который знает вас уже не первый год. Вы можете перемерить весь свой гардероб, надушиться с ног до головы и уложить волосы хоть сургучом, но когда он войдёт, то не заметит ни рубашки, ни запаха, ни ваших метаний. Он увидит вас, и этого будет достаточно. Николай посмотрел на своего бывшего генерала — долгим, изучающим взглядом. — Вы говорите как поэт, Александр Христофорович. — Упаси боже, — Бенкендорф чуть поморщился, но в его глазах мелькнули искорки веселья. — Идите уже. Ваш поэт прибудет с минуты на минуту. Николай кивнул, одёрнул наконец выбранную рубашку — простую, белую, без кружев и рюшей, надел сверху жилет — и решительно вышел из комнаты.

***

В гостиной Николая уже ждала Александра Фёдоровна. Она сидела на кресле с вышиванием в руках, но, увидев мужа, отложила пяльце и улыбнулась. — Ну наконец-то, — сказала она. — Я уж подумала, ты решил принять ванну ещё раз. Для верности. — Я не... — Ты, — девушка встала и подошла, чтобы поправить мужу воротник и стряхнуть невидимую пылинку с его плеча. — От тебя пахнет лавандой на весь дворец. Очень мило. Василий Андреевич оценит. — Шарлотта... — Что? — она смотрела на него с той особенной, мягкой насмешкой, которая была доступна только любящей женщине, знающей все слабости своего мужа. — Ты боишься? Волнуешься? Как мальчик перед первым свиданием? — Я не мальчик, — буркнул Николай Павлович, но его уши покраснели. — Конечно, нет, — она привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку. — Ты — великий князь, генерал-инспектор по инженерной части, отец почти двоих детей. Ты имеешь полное право волноваться перед встречей с важным для тебя человеком. В этом нет ничего постыдного. Иди. Он будет здесь с минуты на минуту. Николай сжал её руку — благодарно, молча, — и вышел во двор.

***

Карета Жуковского въехала в ворота Аничкова дворца, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Василий Андреевич вышел, поправил шейный платок — тот самый, с васильками, — и на мгновение замер, глядя на знакомый фасад. Дверь отворилась. На пороге стоял Николай. Они оба замерли друг напротив друга. Несколько шагов разделяли их — и, казалось, целая вечность. Никто не знал, как себя правильно вести. Слишком многое случилось. Слишком много слов осталось несказанными. Слишком много страхов ещё не до конца развеялось. — Ваше Высочество, — произнёс Жуковский и чуть склонил голову в поклоне. — Василий Андреевич, — кивнул Николай, и его голос дрогнул. Молчание затянулось. Потом Николай сделал шаг. Ещё один. И ещё. Расстояние между ними уверенно сокращалось. — Я думал, ты уехал, — прошептал он, и в его голосе скользнула вся боль последних недель. — Я думал, что потерял тебя. — Я не мог уехать, — ответил поэт. — Я пытался. Правда, пытался, но... — Но? — Но Пётр Андреевич сказал, что я читаю слишком много собственных баллад, и что благородные жертвы хороши только в стихах, а в жизни... — он замолчал, подбирая слова. — В жизни нужно бороться. Николай шагнул ещё ближе. Теперь их разделяло не больше полушага. — Я тоже боролся, — признался он тихо. — Не кулаками. Словами. С помощью тех, кто мне дорог. И знаешь, за всю эту историю я понял одну вещь. — Какую? — поэт смотрел на своего великого князя с нежностью. — Для настоящего счастья мне нужен ты. Николай протянул руку, коснулся пальцами щеки Василия и тот, закрыв глаза, прижался к его ладони, как измученный путник припадает к источнику воды. — Мы идиоты, — прошептал поэт. — Мы чуть не потеряли друг друга. — Знаю, — Николай притянул его к себе — крепко, отчаянно, словно боялся, что он снова исчезнет. — Но теперь ты здесь, и я никуда тебя не отпущу. Из окна гостиной Аничкова дворца за ними наблюдали два крайне заинтересованных лица: Александра Фёдоровна и Александр Христофорович. — Ну, — усмехнулся Бенкендорф, — кажется, моя работа здесь закончена. Дракон передал свою Василису в руки нашему царевичу. Можно выдохнуть. — Они такие трогательные, — Шарлотта прижала руку к сердцу. — Особенно Николай. Он так нервничал. Пять рубашек, два флакона одеколона и расчёска, которую он, кажется, сломал об колено. — Пять? — Бенкендорф приподнял бровь. — Я насчитал семь. И ещё сюртук, который он так и не решился надеть. — Вы следите за ним, Александр Христофорович? — Александра Фёдоровна хитро прищурилась. — Я обеспечивал безопасность царской семьи, — невозмутимо ответил генерал. — Влюблённый великий князь в состоянии аффекта — это потенциальная угроза. Себе и окружающим. Они рассмеялись — тихо, чтобы не нарушить момент, — и отвернулись от окна. Во дворе, между тем, Николай всё ещё держал Жуковского в объятиях. Вечернее солнце золотило их фигуры, и тени от старых лип ложились на дорожку причудливыми узорами. — Я люблю тебя, — прошептал Николай, зарываясь лицом в волосы поэта. — Я так долго боялся это сказать, но теперь... теперь всё по-другому. — Мы справимся, — Василий отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Вместе. Николай наклонился и поцеловал его — медленно, нежно, словно ставил точку в долгой, мучительной главе и начинал новую. С чистого листа.

***

Вечер опустился на Аничков дворец мягкими сумерками. В гостиной, выходившей окнами в сад, горели свечи, и их тёплый свет отражался в бокалах с вином, которые слуги только что расставили на низком столике. Александра Фёдоровна, устроившаяся в своём любимом кресле выглядела непривычно оживлённой. Её глаза блестели тем особенным лукавым блеском. Напротив неё, на софе, расположились её муж и её учитель. Они сидели чуть дальше друг от друга, чем им хотелось бы — приличия, даже в собственном доме, требовали соблюдения дистанции, — но их пальцы то и дело соприкасались на обивке, словно невзначай. Жуковский, как всегда, был элегантен и спокоен, хотя на его щеках всё ещё играл лёгкий румянец, оставшийся после долгожданного воссоединения. Николай, напротив, выглядел так, словно его только что застали за чем-то предосудительным. — Итак, — произнесла Александра, взяв бокал с соком, — позвольте мне уточнить, господа. Вы оба — взрослые, умные, образованные люди. Один — великий князь, генерал-инспектор, гордость российской инженерии. Другой — лучший поэт империи, наставник, чтец, доверенное лицо вдовствующей императрицы. И при этом вы оба — я повторяю, оба — были абсолютно уверены, что я, ваша жена и ученица соответственно, ничего не замечаю. Я правильно излагаю? Николай открыл рот, чтобы ответить, но Жуковский опередил его: — Ваше Высочество, я... — «Ваше Высочество», — передразнила она, но беззлобно. — Василий Андреевич, вы учили меня русскому языку три года. Вы объясняли мне разницу между творительным и предложным падежами. Вы читали мне Державина, но при этом вы ни разу — ни разу! — не нашли в себе смелости сказать: «Александра Фёдоровна, я люблю вашего мужа». Это, знаете ли, не делает вам чести. Жуковский покраснел так, что его лицо почти сравнялось цветом с вином в бокале. Он бросил быстрый, почти панический взгляд на Николая — тот сидел с выражением лица, какое бывает у солдата, застигнутого врасплох вражеской кавалерией. — Откуда вы... — начал Василий Андреевич. — То есть, я хотел сказать... Николай Павлович, вы... вы всё рассказали? — Рассказал, — буркнул Николай, глядя в пол. — Вернее, она сама догадалась, а потом мне пришлось подтвердить. — Пришлось! — Александра всплеснула руками. — Вы слышите, Василий Андреевич? Он говорит — «пришлось». Как будто я выбивала из него признание пытками. На самом деле он сам, добровольно, попросил у меня помощи после той стычки с Константином Павловичем, и тогда я поняла, что всё серьёзно. Потому что мой муж — самый упрямый человек в Российской империи — никогда, ни при каких обстоятельствах не просит о помощи. Если же попросил — значит, мир перевернулся. Николай поднял голову и посмотрел на неё с выражением, в котором удивление мешалось с благодарностью. — Ты преувеличиваешь, — сказал он. — Я иногда прошу. — Когда? — она подняла бровь. — Назови хотя бы один случай. Николай открыл рот, задумался, снова закрыл. Жуковский, наблюдавший за этой сценой, невольно улыбнулся. — Вот именно, — Александра торжествующе кивнула. — Так что, господа, я принимаю ваши извинения. Но в следующий раз, когда вы решите втянуть нашу семью в скандал, будьте добры поставить меня в известность заранее. Я хотя бы успею подготовить подходящее платье. В этот момент дверь гостиной отворилась, и на пороге появился князь Вяземский. Он был в вечернем наряде, но без регалий, со своими неизменными очками на переносице. — Прошу прощения за опоздание, — объявил он, ничуть не выглядя виноватым. — Пётр Андреевич! — Александра Фёдоровна просияла. — Я как раз собиралась вас отблагодарить. За всё, что вы сделали. За вашу помощь. За то, что Константин Павлович теперь в Варшаве. — О, это было сущим пустяком, — Вяземский поклонился с преувеличенной скромностью. — Всего лишь немного остроумия, шампанского и знания человеческой натуры. Константин Павлович — человек предсказуемый. Если ему наступить на старую мозоль, он непременно заорёт. Что он и сделал. — Вы рисковали, — заметил Николай. — Очень сильно рисковали. — Я поэт, — Пётр Андреевич пожал плечами. — Мне положено рисковать. Он прошёл в комнату, присел на свободное кресло, взял предложенный бокал с вином и обвёл глазами присутствующих. Его взгляд задержался на Василии и Николае, которые, сами того не замечая, придвинулись так, что их плечи почти соприкасались. — Ах, — произнёс Пётр Андреевич с той особенной, многозначительной интонацией, которая у него всегда предвещала очередную остроту, — какая трогательная картина. Поэт и его муза. Или муза и его поэт? Я, признаться, до сих пор не определил, кто из вас кто. Василий, ты у нас, безусловно, поэт, но и Николай Павлович, я уверен — просто обязан превосходно играть твоей лире. — На чём? — переспросил великий князь, и его бровь поползла вверх. — Лира, Ваше Высочество. Инструмент, на котором играют. В переносном смысле, разумеется, — Вяземский сделал паузу и добавил: — Хотя, зная Василия, я бы не исключал и прямого. Жуковский поперхнулся вином. Николай уставился на Вяземского с выражением, в котором смешались возмущение, недоверие и — где-то глубоко — восхищение его наглостью. — Пётр! — воскликнул Василий, откашлявшись. — Это уже слишком! — Слишком? — Вяземский изобразил оскорблённую невинность. — Помилуй, я же ещё даже не начал. Вот когда я скажу, что от ваших взглядов, господа, у меня в бокале вино начинает закипать, тогда и закончим. Николай, до которого только теперь дошло, что Вяземский не просто догадывается, а знает — причём, судя по всему, знает в деталях об их личной жизни — возмущённо выпрямился. — Пётр Андреевич, вы... то есть вы... всё это время... вы знали? — Знать не знал, но подозрения были, — князь смерил его снисходительным взглядом. — Помню тот вечер, когда вы, Ваше Высочество, вернулись из-за границы с невестой. Наш общий друг тогда, Василий Андреевич, стоял у камина и смотрели на вас так, будто вы только что спустились с Олимпа. Я тогда подумал: «Боже мой, эти двое либо убьют друг друга, либо поженятся». И, как видите, оказался прав. Ну, почти. Александра расхохоталась. Жуковский, красный как закат, закрыл лицо ладонью. Николай всё ещё силился подобрать слова, которые прилично выразили бы его возмущение, но, судя по его лицу, русский язык таких слов не содержал. — А теперь, когда эта маленькая тайна раскрыта, — продолжал Вяземский, явно наслаждаясь произведённым эффектом, — позвольте мне дать вам один совет. Как человек, который состоит в браке уже много лет и знает толк в сложных отношениях. Не прячьтесь. Вы думаете, что скрытность защищает вас, но на самом деле она только даёт оружие вашим врагам. Если вы будете вести себя естественно — никто ничего не заподозрит, потому что никто не ожидает, что то, что происходит у всех на виду, и есть главная тайна. Он поднял бокал и добавил: — За вас, господа. За самую нелепую, прекрасную и безнадёжно счастливую пару, которую я имел честь знать. Александра тоже подняла бокал. Жуковский, всё ещё красный, но явно растроганный, последовал её примеру. Николай, пробормотав что-то неразборчивое — похожее на «чёрт бы вас побрал, Пётр Андреевич», — всё же присоединился. Они выпили, а потом Александра Фёдоровна, поставив бокал, вдруг стала серьёзной. — Знаете, — сказала она задумчиво, — Александр Христофорович сегодня не смог к нам присоединиться. Он на службе у императора. Говорят, государь в последнее время кажется мрачным и задумчивым. Даже больше обычного. Младший брат императора нахмурился. — Я заметил. Когда говорил с ним о возвращении Василия, государь был... рассеян. Я был готов в случае чего идти напролом, а Александр просто взял и разрешил тебе вернутся. Без боя, — он тепло улыбнулся своему поэту. — Александр Павлович всегда был загадочен, — тихо произнёс Вяземский. — Иногда кажется, что он знает что-то, чего не знает никто, и это знание его разрушает... — Не надо, — мягко остановил их Жуковский. — Не будем гадать о том, чего не знаем. Император — мудрый человек. Всё будет хорошо. В этот момент дверь гостиной резко распахнулась, и на пороге, величественная и встревоженная одновременно, возникла Мария Фёдоровна. Её появление было столь неожиданным, что все четверо вздрогнули и начали поспешно подниматься с мест. — Сидите, сидите, — махнула она рукой, но её голос, обычно властный и спокойный, звучал чуть взволнованно. — Я зашла проведать внука, и заодно... — она обвела взглядом гостиную, задержавшись на Жуковском чуть дольше, чем того требовал этикет, — заодно узнать, как у вас дела. — У нас всё хорошо, матушка, — ответил Николай, всё ещё стоя. — Саша спит. Шарлотта... Александра Фёдоровна чувствует себя прекрасно. — Я вижу, — Мария Фёдоровна кивнула Александре. — Ты цветёшь, дитя. Это радует. Императрица прошла в комнату и остановилась у столика, словно не зная, куда себя деть. Это было так непохоже на неё — всегда собранную, всегда знающую, что сказать и как поступить, — что Александра невольно насторожилась. — Ваше Величество, — мягко произнесла она, — присядьте. Не хотите ли чаю? Или вина? — Пожалуй, чаю, — Мария Фёдоровна опустилась на краешек кресла, но чай не взяла. Её взгляд снова метнулся к Жуковскому, потом к Николаю, потом обратно. — Василий Андреевич, я рада, что вы вернулись. Ваши уроки были очень полезны Александре. И... всем нам вас не хватало. Василий поспешил встать и поклониться. — Благодарю, Ваше Величество. Я тронут. Повисла пауза. Вяземский, чувствуя неловкость момента, тактично изучал узор на своём бокале. Александра переводила взгляд со свекрови на мужа и обратно. Мария Фёдоровна, словно набравшись решимости, повернулась к сыну. — Николай, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучало что-то кроме царственной отстранённости, — я хотела спросить... доволен ли ты тем, как разрешилось это дело? С Константином? С... со всем? Николай удивлённо поднял брови. Мать редко спрашивала его мнение. Никогда. — Я... да, матушка. Всё благополучно разрешилось. Константин получил новое почётное назначение. Василий Андреевич снова может преподавать. Александра и Саша здоровы. Я... доволен. — Правда? — она посмотрела на сына так пристально, словно пыталась увидеть что-то, скрытое за словами. — Ты не держишь на меня зла? За то, что я... была недостаточно внимательна?... К тебе? Николай замер. В комнате повисла тишина — такая глубокая, что было слышно, как потрескивают свечи. Он смотрел на мать — на эту суровую, властную женщину, которая вырастила его в строгости и никогда не баловала лаской, — и вдруг увидел в её глазах то, чего не видел никогда раньше. Страх. Страх оказаться плохой матерью. — Матушка, — сказал он тихо, — я никогда не держал на вас зла. Вы делали то, что считали правильным. Я понимаю это. Теперь — понимаю. Но... — он запнулся, подбирая слова. — Но я рад, что вы спросили. Мария Фёдоровна медленно кивнула. Что-то дрогнуло на её лице — какая-то давно запертая дверь чуть приоткрылась. Она не стала ничего говорить — только протянула руку и на мгновение коснулась его плеча. Жест был мимолётным, почти незаметным, но для них обоих он стоил больше, чем тысяча слов. — Ну, — произнесла она, поднимаясь и снова становясь той самой вдовствующей императрицей, которую знал весь двор, — я, пожалуй, пойду. Уже поздно. Не смею вам мешать. — Вы нам не мешаете, — сказала Александра, но Мария Фёдоровна уже направилась к двери. На пороге она задержалась и, не оборачиваясь, бросила: — Василий Андреевич, на следующей недели буду ждать вас с чтением. Вы задолжали мне балладу. И, пожалуйста, без этих ваших ужасов с мертвецами. Что-нибудь светлое. О любви. — Будет исполнено, Ваше Величество, — отозвался Жуковский с тёплой улыбкой. Когда дверь за ней закрылась, все четверо переглянулись. — Это было... неожиданно, — произнёс Вяземский, нарушая молчание. — Она тоже переживает, — заметила Александра. Николай, потрясённый, всё ещё смотрел на дверь, за которой скрылась мать. Жуковский, не говоря ни слова, положил руку на его плечо. Николай повернулся к нему, их взгляды встретились, и в этом безмолвном разговоре было больше, чем могли выразить любые слова. Они прошли через бурю. И они выжили. Вместе. — Господа, — Пётр поднялся и потянулся, как кот, — я, пожалуй, тоже пойду. Завтра рано вставать — сборы в Варшаву. Константин Павлович, знаете ли, не будет ждать. Ему не терпится начать работать со мной. — Он усмехнулся и добавил: — Бедняга. Ещё не понимает, во что ввязался. — Пётр Андреевич, — Александра тоже встала, — я и не знаю, как вас благодарить. Вы спасли нас. Всех. — Пустяки, — князь поцеловал ей руку. — Это было даже весело. Давно я так не развлекался. Хотя, признаюсь, последний раз такая интрига была, когда я пытался выдать свою кузину замуж за австрийского посла. Но то — совсем другая история. Он уже взялся за цилиндр, но напоследок обернулся к Василию и Николаю. — И ещё, господа. — Он улыбнулся той самой дьявольской улыбкой, которая так раздражала Константина и так забавляла всех остальных. — Пожалуйста, постарайтесь в ближайшие месяцы не впутываться в новые скандалы. Дайте мне спокойно поработать над конституцией. Если что — шлите голубя. Или Пушкина. Он всё равно без дела болтается. Князь отвесил лёгкий поклон и вышел, оставив за собой облачко иронии и лёгкий запах табака. В гостиной остались трое. Александра, утомлённая долгим вечером, но счастливая, подошла к мужу и учителю, которые тут же спешно встали и взяла их обоих за руки. — Знаете, — сказала она, глядя то на одного, то на другого, — я, наверное, самая странная жена в Российской империи, но я счастлива. Потому что вы оба — моя семья. И я никому не позволю её разрушить. Николай притянул её к себе и поцеловал в лоб. Жуковский, смущённый до глубины души, но бесконечно тронутый, прошептал: — Вы — святая, Ваше Высочество. Я не заслуживаю такой доброты. — Заслуживаете, — она улыбнулась. — Вы оба заслуживаете. Теперь — марш спать. Завтра у нас много дел. У Николая — училище. У меня — Саша. А у вас, Василий Андреевич, — ваши стихи и баллада для Марии Фёдоровны. Что-нибудь светлое. О любви. Постарайтесь. — Я поищу материал, — тихо ответил Жуковский, и его взгляд встретился со взглядом Николая. Свечи догорали. За окном пели соловьи. Где-то в постели ворочался великий князь Константин Павлович, предчувствуя кошмары с участием князя Вяземского. Где-то в Зимнем дворце император Александр строил свои замки из песка. Здесь же, в Аничковом дворце, царил долгожданный покой. Заслуженный. Выстраданный. Настоящий.

***

Гости разошлись. Слуги убрали бокалы и погасили лишние свечи. В гостиной Аничкова дворца воцарилась та особенная, глубокая тишина, какая бывает только после долгого, наполненного чувствами вечера. Василий Андреевич поправил шейный платок, взял со столика перчатки. Его движения были, как всегда, безупречны: спокойные, размеренные, полные достоинства, которое не покидало его даже в самые трудные минуты. Он был элегантность. Сама неприступность. — Однако, уже поздно, — произнёс поэт, чуть склонив голову. — Благодарю за чудесный вечер, Ваше Высочество. Николай Павлович... — он сделал лёгкую паузу, и его голос чуть дрогнул, но лишь на мгновение, — я, пожалуй, пойду. Карета, должно быть, уже подана. Николай стоял у камина, сжимая в руке давно опустевший бокал. Он смотрел на Жуковского — на эту прямую спину, на этот безупречный профиль, на пальцы, спокойно натягивающие перчатку, — и чувствовал, как внутри него закипает отчаяние. Весь вечер они бросали друг на друга взгляды. Весь вечер он ждал. Надеялся. И теперь Василий просто... уходит? Их разделяло несколько шагов — и целая вселенная невысказанных слов. — Ты... правда уходишь? — спросил Николай, и его голос прозвучал почти жалобно. — Я... — Василий запнулся. — Уже поздно, и я думал... — Ты думал неправильно. Николай пересёк комнату в три шага. Он не бежал — он шёл, но так быстро, что Жуковский едва успел выронить перчатки, прежде чем оказался прижатым спиной к стене. Сильные руки легли на его плечи, пригвождая к месту. — Николай... — выдохнул он. — Что ты... — Я устал ждать, — прошептал мужчина, глядя ему прямо в глаза. — Я ждал весь вечер. Весь этот проклятый месяц. Я больше не могу. — Но Александра Фёдоровна... она может войти... — Она знает. — Николай усмехнулся. — Ты же слышал. Она всё знает. И, кажется, именно поэтому ушла первая. — Но раньше... раньше ты так не... — Раньше? — Николай поднял бровь. — Раньше, Василий Андреевич, вы не были таким пугливым. Помнится, когда-то вы не боялись целовать меня в этой самой гостиной, хотя в любой момент могла войти кто угодно. И теперь, когда всё вскрылось, вы вдруг стали беспокоиться о приличиях? Жуковский открыл рот, чтобы возразить, но не успел. Пальцы Николая скользнули под его сюртук, сжали ткань рубашки — и раздался отчётливый треск. Пуговицы разлетелись в стороны, как горох, и покатились по паркету. — Это была моя лучшая рубашка! — возмутился Василий, но его голос сорвался, когда губы Николая накрыли его собственные. Поцелуй был голодным, жадным, почти диким. Николай целовал его, вжимая в стену, и Василий, забыв о порванный рубашке, запустил пальцы в его рыжие волосы и ответил с той же страстью. Он обхватил Николая ногами за талию — тот подхватил его легко, как пушинку, прижал к стене ещё крепче. Василий чувствовал его силу, жар, желание — такое же острое, как его собственное. Их дыхание смешалось, сердца колотились в унисон. Мир сузился до их губ, которые никак не могли оторваться друг от друга. Дверь отворилась. — Ах да, я же совсем забыла... — раздался голос Александры, и она замерла на пороге. Василий рухнул на пол с грацией подстреленной птицы. Николай одёрнул мундир с таким видом, словно только что проводил смотр войск, и ничего более. Жуковский, сидя на паркете среди рассыпанных пуговиц, в разорванной рубашке, открывавшей бледную грудь, и с лицом цвета спелой вишни, попытался принять беспечный вид. Ему это не удалось. Александра, прижав ладонь к губам, смотрела на эту картину. Её плечи чуть заметно дрожали. — Я... я забыла сказать, — произнесла она, и её голос звучал на удивление ровно для человека, который только что застал своего мужа с любовником в довольно недвусмысленной позе, — Василий Андреевич, Саша сегодня капризничал и не хотел засыпать. Он всё время звал вас. «Где дядя Василий?» — так и говорил. Я подумала, что завтра утром вы могли бы провести с ним время. Если, конечно, у вас нет других планов. Останьтесь на ночь. В гостевой спальне. Или... — она обвела взглядом двух мужчин и добавила с лёгкой, почти незаметной усмешкой, — где вам будет удобнее. Девушка кивнула, развернулась и вышла, аккуратно притворив за собой дверь. Тишина, наступившая после её ухода, была такой глубокой, что было слышно, как в соседней комнате тикают часы. Василий сидел на полу, закрыв лицо ладонями. Николай стоял над ним, пытаясь справиться с дыханием и одновременно с приступом смеха, который душил его изнутри. — Она... — прошептал Жуковский сквозь пальцы. — Она только что... — Да, — сказал Николай. — И она... — Да. — И её лицо... — Лучше не вспоминать. Николай протянул руку. Василий взял её, поднялся на ноги — всё ещё красный, взъерошенный, с обнажённой грудью, — и посмотрел на Николая тем самым взглядом, который бывает у человека, осознавшего всю полноту своей неловкости и одновременно — всю абсурдность ситуации. — Мы идиоты, — сказал он. — Знаю, — кивнул Николай. — Пойдём. Пока она снова не вернулась.

***

Спальня Николая Павловича была обставлена с той спартанской простотой, которая отличала его от прочих великих князей. Минимум мебели. Широкая кровать под балдахином, тяжёлые портьеры на окнах, несколько свечей, отбрасывающих мягкий золотистый свет. И тишина. Николай повернулся к Василию. Тот стоял посреди комнаты, всё ещё придерживая разорванную рубашку на груди, и в его глазах горела смесь страстного желания и робкой неуверенности в дальнейших действиях, которая всегда так трогала Николая. — Что там Вяземский говорил про лиру? — спросил Николай, и уголки его губ дрогнули в усмешке. Василий вздохнул, закатил глаза. — Пётр — дурак. И ты тоже. — Два дурака? — Николай шагнул ближе. — А ты? — А я — третий дурак, который вас обоих любит, — Василий покачал головой. — Сам не знаю за что. — Я знаю, — Николай протянул руку, коснулся его щеки. — За то, что, Вяземский был прав, и я извлекаю из тебя лучшие симфонии. Ты когда-нибудь слышал, как звучит лира в руках мастера? Нет? Сегодня услышишь. — Ты самонадеян, — прошептал Жуковский, но его дыхание уже сбилось. — Я реалист. Николай наклонился и поцеловал его — на этот раз медленно, тягуче, смакуя каждое прикосновение. Его губы скользнули на шею, туда, где под бледной кожей бился пульс — частый, неровный, отчаянный. Он целовал эту жилку, чувствуя её трепет, и Василий запрокинул голову, закрыв глаза. — Ты пахнешь лавандой, — прошептал он. — Ты надушился. Для меня? — Для тебя, — признался Николай, не отрываясь от его шеи. — Пять рубашек сменил, пока ты ехал. — Всего пять? — Бенкендорф насчитал семь. Жуковский фыркнул, но смех перешёл в стон, когда губы Николая спустились ниже, к ключице, к груди — туда, где разорванная рубашка больше ничего не скрывала. Он стянул остатки ткани с плеч поэта, отбросил в сторону и замер на мгновение, любуясь. Василий был бледен, как мрамор, — тонкие черты, изящные линии ключиц, тёмные волосы, разметавшиеся по плечам. Он был похож на античную статую, сошедшую с пьедестала. — Ты прекрасен, — выдохнул Его Высочество. — Как стихотворение на древнегреческом, которое я никогда не смогу прочесть, но которое завораживает меня одним своим звучанием. — Ты становишься поэтом, — усмехнулся Жуковский. — Это всё твоё влияние, — Николай наклонился и поцеловал его грудь — сначала с одной стороны, потом с другой, обводя языком сосок, чувствуя, как тот твердеет под его прикосновениями. Василий застонал, вцепился в его плечи. Николай целовал его живот — мягкий, тёплый, вздрагивающий от каждого прикосновения. Целовал волосы на висках. Целовал щёки, на которых ещё горел румянец недавнего смущения. Целовал веки, чувствуя движение чужих глаз. — Разденься, — прошептал Василий, и его голос был хриплым от желания. Николай отстранился ровно настолько, чтобы стянуть жилет, потом рубашку. Свечи осветили его тело — сильное, с рельеф мышц, проступавшими под кожей. Редкие рыжие волосы на груди, спускающиеся дорожкой к животу, веснушки на плечах — те самые, которые он так ненавидел. Василий смотрел на него, и его сердце колотилось где-то в горле. — Иди ко мне, — прошептал он. Они рухнули на кровать, сплетаясь телами. Василий оказался сверху — тонкий, гибкий, с горящими глазами. Он наклонился к уху Николая и прошептал — тихо, но так, что у того по всему телу пробежали мурашки: — Ты даже не представляешь, как я скучал. Каждую ночь в разлуке. Я лежал и думал о тебе. О твоих руках. О твоих губах. О том, как ты... — Замолчи, — выдохнул Николай, — иначе я не выдержу. — А ты не сдерживайся. Василий раздвинул бёдра, прижимаясь к Николаю всем телом, и тот почувствовал, каким твёрдым и горячим было его желание. Он провёл ладонью по спине, по позвоночнику, вниз, сжимая ягодицы, притягивая ещё ближе. — Я хочу тебя, — прошептал поэт, глядя ему прямо в глаза. — Сейчас. Быстро. Я не могу больше ждать. — Нет, — Николай покачал головой, хотя его собственное тело кричало о том же. — Сначала подготовка. Я не хочу сделать тебе больно. — Романтик, — фыркнул Жуковский , но спорить не стал. Его Высочество потянулся к прикроватному столику, где стоял флакон с миндальным маслом. Он щедро смазал пальцы, и Василий, глядя на него потемневшими от страсти глазами, перевернулся на спину, раздвигая ноги. Первый палец вошёл осторожно, медленно, и Жуковский закусил губу, привыкая к ощущению. Второй — глубже, растягивая, готовя. Движения Николая были нежными, почти трепетными, и Василий чувствовал, как напряжение уходит, сменяясь томительным, сладким ожиданием. А потом Николай наклонился и припал языком туда, где только что были его пальцы. Василий вскрикнул. Его спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в простыни. Перед глазами вспыхнули звёзды — настоящие, ослепительные, рассыпающиеся разноцветными искрами. Он не мог дышать, не мог думать, не мог ничего — только чувствовать этот горячий, влажный, невероятный язык, который творил с ним что-то, чего он никогда не испытывал прежде. — Николай... — его голос сорвался. — Я... я сейчас... Николай поднял голову, облизнулся и улыбнулся самодовольно, по-мальчишески. — Нет. Ещё рано. Я хочу, чтобы ты кончил вместе со мной. — Тогда иди сюда, — Василий приподнялся на коленях и в последний момент вдруг резким движением опрокинул Николая на спину и оказался сверху. Он смотрел на него — растрёпанный, с горящими глазами, с припухшими от поцелуев губами, — и был похож на дьявола-искусителя, сошедшего со страниц запретной книги. — Ты... — начал Николай, но осёкся, потому что Василий, глядя ему прямо в глаза, медленно, сантиметр за сантиметром, начал насаживаться на него. Это было мучительно прекрасно. Василий двигался медленно, растягивая удовольствие, и Николай чувствовал, как его член погружается в тугое, горячее, невероятно узкое тепло. Он сжал бёдра Василия, пытаясь поторопить его, но тот ущипнул его за сосок — легонько, но достаточно, чтобы Николай вздрогнул. — Не спеши, — прошептал Василий. — Я хочу насладиться. — Ты дьявол. — Знаю. Василий наклонился и поцеловал его — глубоко, жадно, одновременно с тем, как опустился до конца. Николай застонал ему в рот, и этот стон был самым прекрасным звуком, который поэт когда-либо слышал. Он начал двигаться — сначала медленно, привыкая, потом всё быстрее, задавая ритм, который заставлял их обоих задыхаться. Но Николай, всегда любивший контроль, не мог долго оставаться снизу. Он сжал бока Василия, вышел из него и одним резким движением перевернул их. Василий оказался на спине, а Николай — за его спиной, сжимая его бёдра, снова входя и двигаясь глубоко, мощно, заполняя его целиком. — Боже, — простонал Василий, утыкаясь лицом в подушку. — Какой ты... — Какой? — Николай наклонился, поцеловал его между лопаток, не сбавляя темпа. — Горячий. Большой. — Он сделал ещё один толчок, и Василий всхлипнул. — Я схожу с ума. — Это ты... это ты слишком... ах!.. слишком тугой, — выдавил Николай, и Василий расхохотался. Николай снова перевернул его — теперь они оказались лицом к лицу. Василий обхватил его ногами, притягивая ближе, и их губы встретились в поцелуе. Николай снова вошёл. Они двигались вместе, в одном ритме, как единое существо. Их тела блестели от пота, дыхание смешивалось, сердца колотились в унисон. Василий провёл ладонями по плечам Николая, сжал его бицепсы — и вдруг осознал, какие они. Его руки не просто сильные — они мощные, рельефные, как у античного атлета. Он никогда не обращал на это внимания, но сейчас, в этом интимном полумраке, он вдруг понял: этот человек мог бы раздавить его одной рукой. Но вместо этого он был нежен. Василий застонал от этого осознания и сжался сильнее. — Ты... — прошептал он. — Ты сильный. Я никогда не замечал. Николай поцеловал его в висок, не сбавляя темпа. — Просто ты всегда смотрел на меня, а не на мои руки. — Теперь буду смотреть. Николай рассмеялся, и этот смех, вибрирующий в его груди, передался Василию, и тот тоже рассмеялся — запыхавшись, всхлипывая, не переставая двигаться. Они смеялись и целовались, и это было самым прекрасным моментом в их жизни. — Я сейчас, — прошептал Николай, и его голос охрип. — Я сейчас... — Давай, — поэт прижал его к себе, обхватывая руками и ногами. — Я с тобой. И они кончили — одновременно, как и обещал Николай. Василий почувствовал, как горячая волна наполняет его, и это ощущение — интимное, всепоглощающее — стало последней каплей. Его собственное освобождение накрыло его, как штормовая волна, вырывая из груди хриплый, почти животный крик. Великий князь рухнул на него, тяжело дыша. — Мы... — прошептал поэт наконец, — мы живы? — Кажется, да, — пробормотал Николай ему в шею, зарываясь носом в темные волосы. — Но я не уверен. Проверь мой пульс. Василий нащупал его запястье, сжал. — Есть. Бешеннный. — Это потому что ты высосал из меня всю жизнь, дьявол. — Я?! — Василий возмущённо приподнялся на локте. — Это ты меня чуть не убил своей... своей... — Своей чем? — Николай поднял голову, и в его глазах плясали чертята. — Своей игрой на лире, — выпалил Жуковский и тут же осёкся, осознав, что сказал. Николай уставился на него, а потом расхохотался — громко, искренне, так, что кровать затряслась. Жуковский, красный как рак, попытался закрыть ему рот ладонью, но Его Высочество перехватил его руку, поцеловал в запястье и притянул к себе. — Я люблю тебя, — сказал он, отсмеявшись. — Даже когда ты несёшь околесицу. — Сам виноват. Ты меня отвлёк. Своей... — он снова осёкся, и Николай снова рассмеялся. — Ладно, ладно, — он поцеловал его в лоб. — Спи. Завтра у нас много дел. Шарлотта будет нас стыдить. Вяземский будет острить в письмах. Бенкендорф будет делать вид, что ничего не знает. И матушка будет ждать твою балладу. — О любви, — прошептал Жуковский, закрывая глаза. — Что-нибудь светлое. — У тебя есть материал? — Теперь — да. Они уснули, обнявшись, и в комнате воцарился покой. За окнами начинало светать, белые ночи в Санкт-Петербурге вступали в свои права, но тяжёлые портьеры надёжно даровали им несколько часов тишины и счастья. Завтра будет новый день. И они наконец встретят его вместе.