От яблони до трона

Август 1819 года. Аничков дворец. Лето было в зените — жаркое, душное, полное аромата цветущих лип и ленивого жужжания пчёл. Светский сезон закончился, Петербург опустел: аристократия разъехалась по загородным имениям, и в Аничковом дворце наконец воцарился покой. Настоящий, глубокий, почти невероятный после всех бурь минувшей весны. Александра Фёдоровна, уже на девятом месяце, передвигалась по дворцу с величественной медлительностью океанского судна. Её живот был так велик, что она в шутку говорила: «Если я упаду, то покачусь, как арбуз и остановлюсь только в саду, у пруда». Маленький Саша, теперь уже уверенно топавший по всем коридорам дворца, следовал за матерью как хвостик, время от времени требуя «дядю Васю» — Жуковский, вернувшийся в Аничков на правах почти что члена семьи, проводил с мальчиком и его матерью едва ли не больше времени, чем с его отцом. Николай пропадал в своём училище, но каждый вечер возвращался домой — усталый, пыльный, пахнущий известкой и чернилами, — и первым делом шёл к жене: узнать, как она себя чувствует, как спал Саша, не засиживался ли Василий до поздна и не было ли вестей от друзей. От Вяземского и правда приходили письма — остроумные, полные колкостей в адрес Константина Павловича, который, судя по всему, уже сто раз пожалел о том, что согласился на это назначение. Был ещё один человек, которого в Аничковом почти не видели, но много о нём слышали. — Александр Христофорович, — говорила Александра за вечерним чаем, — наш блудный сын. Где он? Чем занят? Жив ли? Я начинаю думать, что он нас бросил. — Не бросил, — отвечал Николай, просматривая ответ о строительстве. — Он на службе. Говорят, император его ценит, и он даже раскрыл какое-то крупное дело. То ли губернатор воровал, то ли помещик бесчинствовал. Александр Христофорович, кажется, объявил войну чиновникам за неимением войны внешней. — Войну чиновникам? — Александра улыбнулась. — Это в его духе. Он всегда предпочитал врагов, которых можно победить. — Гражданских чиновников не победить, — вздохнул Жуковский, отрываясь от книги. — Они как гидра. Вместо одной отрубленной головы вырастают две новые. Но Александр Христофорович, кажется, не из тех, кто сдаётся. Поэт ещё не знал, что совсем скоро ему предстоит лично в этом убедиться.

***

Дело воронежского губернатора тянулось уже два года. Михаил Иванович Бравин, бывший губернатор, отстранённый от должности ещё в 1817 году по доносу о злоупотреблениях, оставался фигурой тёмной и скользкой. Следствие вязло в бумагах, свидетели путались в показаниях, а сам Бравин, удалённый в своё имение под Воронежем, продолжал жить так, словно ничего не случилось. Император Александр, уставший от бесконечных жалоб, поручил разобраться в этом деле лично генерал-майору Бенкендорфу. Александр Христофорович взялся за расследование с той же методичностью, с какой когда-то командовал партизанским отрядом. Он изучил все бумаги, допросил всех доступных свидетелей — и понял, что официальных улик недостаточно. Нужно было что-то иное. Нужно было увидеть этого Бравина в его естественной среде, без мундира, без чиновничьего подобострастия, без масок. И тогда Александр принял решение, которое повергло его адъютанта в ужас, а императора — в мрачную задумчивость. Он решил внедриться в его имение. Под видом крестьянина. На две недели. — Вы с ума сошли, Александр Христофорович, — сказал император, выслушав его план. — Так точно, Ваше Величество, — ответил Бенкендорф. — Но это единственный способ установить истину. Александр Павлович помолчал, потом махнул рукой — делайте что хотите. Так Александр Христофорович Бенкендорф и оказался в Воронежской губернии — в холщовой рубахе, лаптях и с бородой, которая росла у него на удивление быстро. Он назвался Архипом, батраком из соседнего уезда, и нанялся на работу в имение Бравина. Две недели он таскал мешки, чистил конюшни, прикидывался простаком и слушал. Слушал разговоры слуг. Слушал пьяные откровения приказчиков. Слушал жалобы крестьян, которых Бравин заставлял затевать тяжбы, другими словами, судебные разбирательства, с соседними помещиками за право владения землёй, чтобы потом предлагать соседям «разрешить дело в их пользу» — за скромную плату, разумеется. Помещики платили — никому не охота терять доходную землю. Крестьяне оставались ни с чем. Бравин богател. И так продолжалось до тех пор, пока один из обманутых помещиков не написал донос в Петербург. Картина вырисовывалась отвратительная. Александру Христофоровичу оставалось лишь дождаться момента, когда Бравин лично явится в имение, — и тогда можно будет брать его с поличным. И вот момент настал. Бравин приехал. Бенкендорф уже готовился сбросить маску — и тут случилось непредвиденное. В соседнее имение, по приглашению соседа-помещика, с которым Бравин как раз вёл очередную земельную тяжбу, заехал проездом из Тульской губернии никто иной, как Василий Андреевич Жуковский. Он путешествовал — навещал родные места, собирал материал для новых баллад, наслаждался деревенской тишиной. И конечно, он никак не ожидал увидеть посреди воронежской глуши знакомое лицо, даже не смотря на бороду. Жуковский стоял у колодца, когда мимо него прошёл крестьянин с мешком на плече — коренастый, бородатый, с пронзительно взглядом. Что-то в его походке, в развороте плеч, в том, как он держал голову, показалось поэту смутно знакомым. Василий Андреевич прищурился, сделал шаг вперёд, вгляделся — и ахнул. — Александр Христофорович?! Бенкендорф замер. Мешок соскользнул с его плеча и шмякнулся на землю. На мгновение в его глазах мелькнуло выражение, какого Василий никогда не видел у этого невозмутимого человека, — паника. — Тссс! — прошипел генерал, хватая поэта за рукав и оттаскивая за угол сарая. — Вы что, Василий Андреевич, с ума сошли?! Какого чёрта вы здесь делаете?! — Я... я в гостях, — пролепетал Жуковский, всё ещё не веря своим глазам. — У помещика Сенявина. Он пригласил меня погостить. А вы... — он обвёл взглядом лапти, рубаху, лицо Александра, и его губы дрогнули. — А вы, простите, что здесь делаете? Это что, новый мундир? Очень... оригинальный. Последнее веяние воронежской моды? — Я на задании, — сквозь зубы процедил Бенкендорф. — Под прикрытием. И если вы меня сейчас рассекретите, два года расследования пойдут прахом! Вы понимаете?! Жуковский помолчал, переваривая услышанное. Потом его брови поползли вверх, а на губах заиграла та самая, знакомая генералу, ироничная усмешка. — Александр Христофорович, — произнёс он с тихим восторгом, — вы... шпион. Настоящий шпион. В лаптях. Я всегда подозревал, что вы не просто генерал, но чтобы настолько... — Вы не могли бы выказывать свой восторг потише? — прошипел Бенкендорф, оглядываясь. — Здесь повсюду люди Бравина. Если они узнают, кто я... — Они не узнают, — Жуковский поправил шейный платок и улыбнулся. — Потому что я вам помогу. — Что?! — Я помогу вам, — повторил поэт. — Вы же не откажетесь от помощи верного друга? К тому же, — он снова обвёл взглядом его наряд, — вам нужен кто-то, кто сможет объяснить ваш... своеобразный говор. Вы всё ещё говорите как генерал, даже когда молчите, а я — поэт. Я умею сочинять что угодно. Бенкендорф смотрел на него долгим, испепеляющим взглядом. Потом вздохнул — тяжело, обречённо, как человек, который понял, что спорить бесполезно. — Хорошо. Но если вы меня подведёте, Василий Андреевич... — Я не подведу, — Жуковский поправил шейный платок. — Это будет отличный материал для баллады. «Поэт и шпион». Или «Воронежское дело». Что-нибудь с драматическим финалом. — Лучше без финала, — буркнул Бенкендорф. — Я предпочёл бы остаться в живых. И без баллады. Так началось их совместное расследование.

***

Дело, которое на первый взгляд казалось Бенкендорфу простым — ровно на столько, насколько простым может показаться внедрение в имение отставного губернатора под видом крестьянина, — на деле обернулось сущим кошмаром. И виной тому был не только сам помещик — Михаил Иванович Бравин, опытный интриган и казнокрад. Виной тому был ещё и Василий Андреевич Жуковский, который, сам того не желая, превращал каждую операцию в театральную постановку. Первый прокол случился на третий день после появления Жуковского. Генерал Бенкендорф, всё ещё в роли угрюмого батрака Архипа, должен был проникнуть в кабинет управляющего имением — там, по слухам, хранилась учётная книга, та самая, где чёрным по белому были записаны все суммы, полученные Бравиным от помещиков. Но проникнуть в кабинет оказалось невозможно: управляющий, подозрительный старик с бельмом на глазу, не покидал своего поста ни на минуту. Василий Андреевич, узнав об этом от Бенкендорфа во время их тайной встречи у старой мельницы, задумчиво поправил шарф и изрёк: — Я отвлеку его. Почитаю ему баллады. — Вы с ума сошли, — отрезал Бенкендорф. — Он не любит баллады. Он любит взятки. И водку. — Значит, я прочту ему балладу о взятках под водку. — Нет такой баллады. — Будет, — Василий улыбнулся той самой улыбкой, от которой Александру Христофоровичу всегда становилось не по себе. — Сочиню на ходу. Я же поэт. Вечером того же дня Жуковский, облачённый в свой лучший дорожный сюртук, явился в контору управляющего с бутылкой мадеры — купленной, разумеется, на деньги Бенкендорфа. Он читал баллады. Читал их так проникновенно, с таким выражением, что управляющий, убаюканный ритмом и бутылкой мадерой, начал клевать носом, а потом и вовсе уснул, уронив голову на стол. Жуковский подал условный знак в окно — и Бенкендорф проник в кабинет. Но книга оказалась запертой в сейфе. Ключа у управляющего не было — он хранился у самого Бравина. — План провалился, — мрачно констатировал генерал, когда они встретились за сараем. — Мы зря рисковали. — Не зря, — Жуковский вытащил из рукава сложенный листок. — Пока вы искали книгу, я нашёл вот это. Черновик письма. Бравин пишет помещику, что «дело о спорных десятинах улажено в его пользу, как и договаривались». И сумма. Три тысячи рублей. Бенкендорф уставился на лист, потом на Жуковского. — Вы стащили это у него из-под носа? Пока читали баллады? — Не стащил. Позаимствовал. — Василий поправил манжет рубашки. — Это разные вещи.

***

На пятый день случилась катастрофа. Бравин, заподозривший, что в его имении творится что-то неладное, устроил внезапную проверку. Всех батраков выстроили во дворе, и управляющий, тот самый, с бельмом на глазу, медленно обходил строй, вглядываясь в лица. Бенкендорф стоял в заднем ряду, натянув картуз по самые брови, и мысленно перебирал варианты отступления. Жуковский, оказавшийся во дворе совершенно случайно — под предлогом «поиска вдохновения среди простого народа», — стоял чуть поодаль и делал вид, что записывает что-то в блокнот. — Архип! — рявкнул управляющий, останавливаясь прямо перед Бенкендорфом. — А ну, покажи руки! Александр протянул руки. Они были грубыми, мозолистыми — за две недели физической работы и не такие появятся. Но управляющий, прищурившись, вдруг спросил: — А ты, Архип, случаем, не из благородных? Больно уж говор у тебя чистый. И спина прямая. У крестьян таких спин не бывает. В воздухе повисла пауза. Бенкендорф уже прикидывал, как будет пробиваться к выходу, когда Жуковский вдруг громко воскликнул: — Боже мой! Это же он! Архип, вот ты какой! Помните, я рассказывал вам, господин управляющий, о феномене крестьянской одарённости? Этот человек — прирождённый оратор! Я слышал, как он говорил с другими батраками — он же чистый Демосфен! Управляющий, сбитый с толку этим потоком слов, перевёл взгляд с Бенкендорфа на Жуковского, потом обратно, махнул рукой и пошёл дальше. Александр выдохнул. Вечером же, когда они встретились в условленном месте — на этот раз это был заброшенный амбар, пропавший старой соломой, — генерал впервые посмотрел на поэта без своей обычной ироничной снисходительности. — Спасибо, — сказал он коротко. — Не стоит, — Василий чихнул от пыли. — Хотя, признаюсь, я сам от себя не ожидал. «Чистый Демосфен». Откуда только вспомнил. — Вы рисковали собой. — Я рисковал лишь репутацией, — поправил Жуковский. — Если бы меня поймали на лжи, я бы сказал, что у меня поэтический экстаз. Поэтам многое прощают. Бенкендорф покачал головой. — Знаете, Василий Андреевич, я всегда считал вас... как бы это сказать... — Инфантильным мечтателем? — подсказал Жуковский. — Витающим в облаках? Не от мира сего? — Примерно, — признался генерал. — Но теперь вижу, что ошибался. Вы не инфантильны. Вы просто... поэт. У вас другое оружие. Не шпага, не кулаки, а слово. И вы владеете им лучше, чем иной генерал — целой армией. Жуковский, явно польщённый, чуть поклонился. — Благодарю, Александр Христофорович. Слышать это от вас это особенно ценно. Вы, кстати, тоже не тот, кем кажетесь. Я начинаю подозревать, что ваша роль при дворе — не просто «генерал для поручений». Бенкендорф насторожился. — О чём вы? — О шпионах, — Жуковский хитро улыбнулся, и в его глазах блеснул огонёк любопытства. — Я давно за вами наблюдаю. У вас повсюду глаза и уши. Вы знаете то, чего не знает никто. Вы раскрываете дела, до которых не дотягивается даже император. Кто вы на самом деле, Александр Христофорович? Глава невидимого ордена? Или просто очень, очень предусмотрительный и вездесущий человек? Бенкендорф помолчал, глядя на поэта с тем самым непроницаемым выражением, которое так раздражало Николая Павловича в своё время, а потом усмехнулся. — Я служу короне, Василий Андреевич. Этого достаточно. — Недостаточно, — мягко возразил Жуковский. — Но я не настаиваю. У каждого свои тайны. У меня — свои. У вас — ваши. И, кажется, мы оба умеем их хранить. — Кажется, да. Они помолчали. В амбаре пахло пылью и старой соломой, где-то в углу скреблась мышь, и Жуковский, чихнув в третий раз, пробормотал: — Знаете, Александр Христофорович, это, конечно, очень романтично — прятаться в амбаре, как два заговорщика, — но, может быть, в следующий раз вы выберете для встречи что-нибудь менее... пыльное? У меня аллергия. — В следующий раз, — Бенкендорф чуть усмехнулся, — я постараюсь устроить встречу в библиотеке. С чаем и мягкими креслами. — Вы надо мной смеётесь. — Разумеется. Но, — Бенкендорф посмотрел на него серьёзно, — я ценю вашу помощь. И, кстати, о ней: мне всё ещё нужна учётная книга. Без неё все наши улики — косвенные. Бравин отвертится. Нужны неопровержимые доказательства. — Тогда нам нужен ключ? От сейфа? — Да, тот самый ключ, что он носит на шее. Василий задумался. — Вы можете устроить так, чтобы он снял этот ключ? Хотя бы на минуту? — Каким образом? — Ну, не знаю... — поэт пожал плечами. — Например, он может упасть в пруд. — Упасть в пруд? — Бенкендорф уставился на поэта с недоумением. — Вы предлагаете мне утопить бывшего губернатора? — Не утопить. Всего лишь слегка... окунуть, чтобы он промок и был вынужден переодеться. Генерал смотрел на поэта долгим взглядом. Потом, против воли, его губы дрогнули в улыбке. — Вы, Василий Андреевич, опасный человек. — Я знаю, — скромно ответил Жуковский. — Мне говорили.

***

На следующий день Бравин и правда оказался в пруду. Как именно это произошло — история умалчивает, но Жуковский, гулявший с ним по берегу и читавший ему новую балладу о русалке, утверждал, что во всём виновата скользкая трава. Бравин, мокрый до нитки, побежал переодеваться. Ключ, висевший у него на шее, на мгновение был снят — и этого мгновения Бенкендорфу хватило, чтобы снять слепок. Учётная книга была изъята той же ночью. Улики против помещика были неопровержимыми. Дело Бравина было закрыто. Факт того, что Бравин систематически вымогал взятки у помещиков, используя казённых крестьян как пешек в своей мошеннической схеме, был подтверждён документально. По результатам следствия Бравина окончательно сместили, а виновных чиновников предали суду. Александр Христофорович Бенкендорф позже написал в своём рапорте: «Поскольку нет боевых действий, я объявил войну гражданским чиновникам, которых не деморализуешь ни артиллерией, ни пехотой, у которых не отобрать поле боя при помощи быстрых маршей и контрмаршей. Но мне было приказано установить истину, и я раскрыл и изобличил целую кучу мерзавцев». О том, что в этой войне у него был неожиданный союзник — придворный поэт, — он в рапорте разумеется, не упомянул. Возвращались они в Петербург вместе — в одной карете, усталые, но довольные. Бенкендорф, сбривший наконец свою бороду и снова ставший похожим на самого себя, перебирал в руках папку с документами. Жуковский, глядя на проплывавшие за окном поля, тихо наплевал какую-то колыбельную. — Василий Андреевич, о вашей личной жизни, — вдруг сказал Бенкендорф, не поднимая головы от бумаг. Василий Андреевич поперхнулся воздухом. — Что — о моей личной жизни? — Ничего. Просто интересно: как дела в Аничковом. Великий князь не сильно наседает? Жуковский побагровел. Бенкендорф продолжал перебирать бумаги с таким видом, будто спросил о погоде. — Александр Христофорович! — воскликнул поэт. — Это... как вы... — Не отвечайте, — Бенкендорф махнул рукой. — Я просто проверял, умеете ли вы держать лицо. Вывод: не умеете. — Вы несносны! — Знаю, но, — генерал посмотрел на поэта, и в его взгляде мелькнула редкая для этого человека теплота, — я рад, что вы у него есть. Вы с ним оба заслуживаете счастья. Даже если это счастье — абсолютно вопиющее и противоречит всем правилам приличия. Василий промолчал. Потом тихо сказал: — Спасибо, Александр Христофорович. — Не за что, — Александр пожал плечами. — И, Василий Андреевич... — Да? — Если вы когда-нибудь решите написать балладу о наших приключениях, — он кивнул на папку с делом Бравина, — не упоминайте меня, пожалуйста. У меня репутация. — У меня тоже, — улыбнулся Жуковский.

***

Они въехали в Петербург, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая шпили и купола в золотисто-розовые тона. Город встретил их привычной суетой и большими новостями. Во-первых, в Санкт-Петербург вернулся великий князь Михаил Павлович. Младший брат Николая, отсутствовавший два года, объездил пол-России и пол-Европы, возмужал, загорел, и теперь стоял в гостиной Аничкова дворца, широко улыбаясь и принимая поздравления. Николай, увидев брата, забыл обо всём — об усталости, о делах, о тревогах последних месяцев. Он сгрёб Мишу в охапку и заобнимал так, что тот вскрикнул: — Пусти, медведь! Задушишь! — Ты вырос, — выдохнул Николай, отстраняясь и оглядывая его с ног до головы. — Возмужал. И, кажется, стал ещё наглее. — Это у нас семейное, — усмехнулся Михаил, и его взгляд скользнул к Жуковскому, который как раз вошёл в гостиную. — А, Василий Андреевич! А я слышал, вы теперь тут почти живёте. Что, мой брат совсем вас затиранил? — Напротив, Ваше Высочество, — Жуковский поклонился с лёгкой улыбкой. — Я сам его тираню. В педагогических целях. Второй новостью, которая ждала их после возвращение, было событие, затмившее все остальные. Пока Жуковский и Бенкендорф охотились на воронежского губернатора, Александра Фёдоровна благополучно разрешилась от бремени. На свет появилась девочка — крепкая, голосистая, с русыми волосами и серыми глазами, удивительно похожими на дедушкины, павловские. Её назвали Марией — в честь Марии Фёдоровны, которая, узнав об этом, прослезилась и тут же велела заложить карету, чтобы ехать в Аничков и лично благословить внучку. — Мария Николаевна, — произнёс Жуковский, когда ему позволили взглянуть на новорождённую. — Прекрасное имя. Сильное. Она будет красавицей. — И упрямицей, — добавила Александра, усталая, но сияющая. — Чувствую, характером ребёнок снова пойдёт в отца. Николай, стоявший рядом, попытался изобразить возмущение, но не смог — слишком широка была его улыбка.