От яблони до трона

Май 1819 года. Санкт-Петербург. Утро выдалось серым и тихим — словно сам город притих, провожая того, кто на протяжении многих лет был голосом его души. У крыльца дома Жуковского на Фонтанке собралась небольшая группа людей. Пришли те, кто были самыми близкими, самыми дорогими его сердцу людьми. Пушкин, растрёпанный и мрачный, стоял, засунув руки в карманы сюртука, и смотрел на закрытую дверь с выражением человека, который ещё не решил — то ли броситься обнимать друга, то ли немедленно написать эпиграмму на всех Романовых разом. Рядом с ним, положив руку ему на плечо — жест одновременно успокаивающий и удерживающий, — стоял Данзас. Чуть поодаль, прямой и серьёзный, замер Иван Пущин. Вяземский, встретив его накануне у Рылеева, обронил вскользь: «Жуковский уезжает. Приходите проститься. Ему будет приятно». И Пущин пришёл — оставив дела, оставив заговоры, потому что Василий Андреевич был одним из тех немногих людей, которых он уважал безоговорочно. Кюхельбекер, длинный, нескладный, мял в руках рукописи с собственными стихами, написанные специально к прощанию, и поминутно сморкался в огромный шёлковый платок. Вяземский, элегантный даже в этот ранний час, стоял, прислонившись к карете, и курил трубку, пуская кольца дыма в серое небо. Дверь отворилась. На пороге появился сам виновник торжества. Жуковский. Он был, как всегда, безупречен: тёмно-синий дорожный сюртук, шейный платок, завязанный с тем особым, чуть небрежным изяществом, которое даётся только многолетней привычкой, волосы уложены волосок к волоску. Ни тени волнения на лице. Ни следа бессонных ночей. Только лёгкая, чуть печальная улыбка — та самая, с которой он обычно читал свои баллады в придворных гостиных. — Господа, — произнёс он, обводя собравшихся взглядом, — вы делаете мне слишком много чести. Я уезжаю всего на несколько месяцев, а вы провожаете меня так, будто я отправляюсь в кругосветное плавание. — На несколько месяцев? — Пушкин шагнул вперёд, его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Василий Андреевич, не притворяйтесь! Мы все знаем, что это ссылка! Они выгоняют вас из Петербурга, как... как... — Как поэта, который стал неудобен, — закончил за него Вяземский, выпуская очередное кольцо дыма. — Но не стоит драматизировать, Александр Сергеевич. Ссылка — это когда в Сибирь, а Василий едет сначала в родную Тульскую губернию, в Мишенское, подышать воздухом детства, а потом — в Европу, сопровождать великую княжну. Это не ссылка. Это турне. Почти курорт. — Курорт! — фыркнул Кюхельбекер, размахивая своим стихотворением. — Курорт с политической подоплёкой! Василий Андреевич, я написал оду! Вернее, элегию! Вернее... тоесть главное, там есть строки: «Умчится гений, и поникнет лира, и мрак падёт на берега Невы...»! — Очень трогательно, Вильгельм Карлович, — Жуковский мягко улыбнулся и взял рукопись из его рук. — Я прочту в дороге. Обещаю. — Василий Андреевич, — Пушкин подошёл вплотную, заглянул в глаза своего наставника. — Я хочу, чтобы вы знали: я этого так не оставлю! Я напишу такое, что они все подавятся. И Аракчеев, и Голицын, и сам... — он осёкся, но Жуковский всё понял. — Не надо, Александр, — сказал он тихо, положив руку ему на плечо. — Не тратьте свой дар на месть. Месть — это дешёвая монета. Пишите о любви. О красоте. На вас всё ещё долг. «Руслан и Людмил». Оставьте политику тем, кому нечего больше предложить миру. Александр Сергеевич хотел возразить, но Костя легонько сжал его плечо: — Саша, он прав. Ты же знаешь, что он прав. — Я знаю, — буркнул Пушкин, отводя взгляд. — Но мне от этого не легче. Он помолчал, переминаясь с ноги на ногу, потом вдруг выпалил — тихо, так, чтобы услышал только Жуковский: — Василий Андреевич... а как же ваш... как же Николай Павлович? Жуковский чуть заметно вздрогнул. Краска — едва уловимая, но предательская — тронула его щёки. Вяземский, стоявший рядом, хмыкнул и выпустил особенно густое кольцо дыма. — Продолжайте, продолжайте, Александр Сергеевич, — протянул он. — Вы затронули чрезвычайно интересную тему. — Пётр Андреевич! — с упрёком воскликнул Василий. — А что такого? — Вяземский лишь развёл руками. — Я всего лишь поддерживаю светскую беседу. Пушкин смотрел на наставника, и в его глазах была та особая, пронзительная проницательность, которая всегда отличала его от прочих. Он не стал допытываться — только кивнул, словно подтверждая то, о чём давно догадывался. — Берегите себя, — тихо сказал Саша. Жуковский встретился с поэтом взглядом и кивнул — едва заметно, но Пушкин всё понял. — Мне пора, — произнёс Василий Андреевич, обводя взглядом всех собравшихся. — Благодарю вас всех. За то, что пришли. За то, что были со мной. За то, что вы есть. Он обнял Кюхельбекера — тот всхлипнул и уткнулся носом в его плечо. Пожал руку Данзасу — тепло, по-дружески. Кивнул Пущину — тот ответил коротким, но почтительным поклоном. Пушкина он обнял последним — крепче, чем остальных, и задержал его на мгновение дольше. — «Руслана», — прошептал он ему на ухо. — Допишите «Руслана». Это всё о чём я прошу. Пушкин кивнул, не в силах говорить. Жуковский выпрямился, поправил шейный платок и с лёгкой улыбкой, словно отправляясь на прогулку, сел в карету. Дверца захлопнулась, кучер щёлкнул кнутом, и лошади тронулись. Маленькая группа провожающих стояла на тротуаре, глядя вслед удаляющемуся экипажу. Кюхельбекер плакал, не скрываясь. Данзас обнимал Пушкина за плечи — тот стоял, сжав кулаки, и смотрел на дорогу, словно пытаясь запомнить этот момент навсегда. Пущин, стоя чуть поодаль, опустил голову. Вяземский затянулся последний раз, и, прежде чем сесть в собственную пролётку, пробормотал себе под нос: — Ну, с Богом, Василий.

***

За три дня до этого. Вечер опустился на Санкт-Петербург, и город замерцал огнями, отражавшимися в тёмной воде каналов. В Аничковом дворце было тихо в ожидании дурных вестей. Николай метался по своей спальне, как загнанный зверь. Домашний арест, наложенный императором, давил на него хуже любого тюремного заключения. Он не мог выйти, не мог действовать, не мог даже послать весточку Василию — во всяком случае, так, чтобы она не была перехвачена и истолкована превратно, а где-то там, в Зимнем, решалась его судьба. Их судьба. Николай Павлович уже натянул дорожный плащ поверх мундира — ему было наплевать на арест, наплевать на последствия, он должен быть там, должен увидеть Василия до того, как... До того, как что? Что он скажет? Что сделает? Великий князь расстроенно вздохнул. Он не знал, что делать. Как поступить?! Но бездействие было для него страшнее любого наказания. Николай уже взялся за ручку двери, когда в коридоре послышались лёгкие шаги, и дверь отворилась сама. На пороге стояла Александра Фёдоровна. Она была в простом домашнем платье, волосы убраны, на бледном лице — следы усталости, но в глазах горел тот особенный, тихий огонь, который всегда появлялся у неё в минуты решимости. Одной рукой она придерживала округлившийся живот, а другой вела за руку маленького Сашу. Мальчик, недавно научившийся ходить, цеплялся за материнскую юбку и сжимал в пухлом кулачке маленькое красное яблочко. Николай замер. Его рука с дорожным саквояжем безвольно опустилась. — Папа! — маленький Саша, увидев отца, радостно заулыбался и, отпустив материнскую руку, заковылял к нему, протягивая яблоко. — Папа, яб-око! К-асиво! Мужчина опустился на колени, и сын, пошатываясь, упал в его объятия. Яблоко — сочное, спелое, с алыми боками — оказалось прижатым к его груди. Он почувствовал его твёрдость, его тонкий, сладкий аромат. Что-то внутри него дрогнуло, надломилось, а потом встало на место — но уже иначе. Яблоко. Сад. Детство. Он сам — маленький мальчишка с карманами, набитыми крадеными яблоками, стоящий перед старшим братом-императором и ожидающий наказания. Тогда он думал, что быть маленьким — это самое страшное. Что бесправие — это когда на тебя кричит глупый генерал. Теперь он знал: бесправие — это когда ты взрослый, сильный, у тебя есть власть и оружие, но ты всё равно не можешь защитить тех, кого любишь. Николай зарылся лицом в светлые волосики сына, вдохнул его запах — молока, мыла и яблок, и почувствовал, как слёзы — которых он не позволял себе уже много лет — обжигают глаза. — Nicolas, — тихо позвала Александра. Она стояла над ним, положив руку ему на плечо. — Что ты делаешь? Куда ты собрался? — Я... — он хотел сказать: «Я должен ехать к нему». Хотел сказать: «Я должен остановить это». Но слова застряли в горле. Потому что он вдруг понял: никуда он не поедет. Не сейчас. Не так. Николай поднял глаза на жену. Она смотрела на него с тревогой, с любовью, с решимостью — с той самой, которую он так долго отвергал, думая, что справится сам. — Шарлотта, — прошептал он, и в его голосе была такая обнажённая, беззащитная мольба, что Александра вздрогнула. — Мне нужна помощь. Я не могу больше один. Я... запутался. Я не знаю, что делать. Я пытался защитить тебя, Василия, Сашу — и всё испортил. Я как тот мальчишка, который думал, что, если стиснуть зубы, боль уйдёт, но она не уходит. Она только растёт. Александра мягко взяла его лицо в свои ладони, заставила посмотреть себе в глаза. — Ты не один, — сказала она твёрдо. — Ты никогда не был один. Я здесь. Я всегда была здесь. Я просто ждала, когда ты позовёшь меня сам. — Она улыбнулась, и в этой улыбке была вся её любовь — сильная, спокойная, всепрощающая. — Я уж думала, ты никогда не решишься. Николай всхлипнул — сдавленно, почти по-детски. Маленький Саша, не понимая, что происходит, но чувствуя, что папа расстроен, обнял его за шею и прижался пухлой щёчкой к его щеке. Яблоко выпало из его рук и покатилось по ковру, но никто этого не заметил. — У меня нет плана, — прошептал Николай. — У меня нет ничего. Только гнев. Только страх. Я не знаю, с чего начать. — Начнём с начала, — сказала Шарлотта, протягивая ему руку. — Вставай. Пойдём в твой кабинет. Соберёмся с мыслями. Нам нужны союзники. Нам нужен план. И нам нужен чай. Много чая. Николай поднялся, всё ещё прижимая к себе сына, и посмотрел на жену. Она стояла перед ним — хрупкая, беременная, уставшая, — но в ней была такая несокрушимая сила, от которой у него перехватило дыхание. — Ты... не сердишься? — спросил он. — За всё, что случилось? За то, что я собирался... — Nicolas, — она прижала палец к его губам. — Я сержусь, но не на тебя. На обстоятельства. На Константина. На сплетников. На саму себя — за то, что не смогла защитить нашу семью, но на тебя — нет. Ты мой муж. Ты человек, которому я доверила свою жизнь, а теперь идём. У нас много работы. Она взяла его за локоть — крепко, по-деловому, — и повела в кабинет. Кабинет встретил их привычным хаосом. Чертежи на столах, пустые чайные чашки, циркули и линейки, разбросанные в живописном беспорядке. Александра огляделась, вздохнула и решительно сдвинула в сторону стопку бумаг, освобождая место. — Итак, — сказала она, усаживаясь в кресло и жестом предлагая мужу сесть напротив. — Давай думать. Кто на нашей стороне? Кому мы можем доверять? Николай потёр лоб. Мысли, ещё недавно метавшиеся в панике, начали понемногу выстраиваться в подобие порядка. — Бенкендорф, — сказал он. — Он... не враг. Сегодня он дал мне понять, что я могу на него рассчитывать. — Хорошо, — Александра улыбнулась. — Кто ещё? — Князь Вяземский. Он уезжает в Варшаву, но... он друг Жуковского. — Тоже хорошо. Кто ещё? Николай снова задумался. — Карамзин, но он слишком близок к императору. Не знаю, станет ли он рисковать. — Не станет, — согласилась Александра. — Но он может дать совет. Александра взяла со стола чистый лист бумаги и принялась записывать, чертить схему, рисовать кружки с именами, соединённые линиями. — Нам нужны те, кто может действовать прямо сейчас. Бенкендорф — это связь с императором и армией. Вяземский — это общественное мнение... — она запнулась. — Василию Андреевичу сейчас нужна защита. Мы не можем допустить, чтобы его выслали. — Я не позволю, — твёрдо сказал Николай. — Это мой долг. Мой личный долг. — Наш, — поправила Александра. — Наш долг. Ты не один, помнишь? Он посмотрел на неё — на её бледное, усталое, но решительное лицо, на её пальцы, сжимающие перо, на схему, которую она выводила на бумаге, — и почувствовал, как в груди разливается тепло. Не то жаркое, лихорадочное, какое бывало при мыслях о Василии, а другое — спокойное, ровное, как огонь в камине. Тепло дома. Тепло семьи. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Ты знаешь это? — Знаю, — она улыбнулась, не поднимая головы. — И Василия Андреевича ты любишь. И это ничего не меняет. Теперь давай работать. У нас мало времени.

***

В то же самое время на Фонтанке, квартира Жуковского. Василий Андреевич вернулся из Зимнего дворца, когда уже стемнело. Он был бледен, но спокоен. Это было то особое, почти неестественное спокойствие, которое приходит после сильного потрясения. Вяземский, всё это время просидевший в его кресле с томиком Горация в одной руке и рюмкой коньяка в другой, поднял голову и окинул друга долгим, изучающим взглядом. — Ну, — сказал он вместо приветствия, — судя по твоему лицу, ты либо только что беседовал с императором, либо хоронил любимую канарейку. Поскольку канарейки у тебя нет, делаю вывод: беседа состоялась. Полагаю, она была не из приятных. Жуковский снял цилиндр, повесил плащ и опустился во второе кресло. Несколько мгновений он молчал, глядя на огонь в камине. — Меня высылают, — сказал он наконец. — Официально — образовательная поездка. Я буду сопровождать великую княжну в её европейском турне. Разрешили перед этим навестить родных. Вяземский присвистнул. — Европейское турне? Звучит почти как повышение. Но повод не самый радостный. — Главный повод — слухи, — Жуковский горько усмехнулся. — Император дал понять, что мне лучше на время исчезнуть. Ради репутации Романовых. Ради Александры Фёдоровны. Ради спокойствия в императорской семье. — А ты? — Пётр прищурился. — Что сказал ты? — Я сказал, что подчинюсь. Я — верный подданный и не хочу доставлять неудобств императорской фамилии. — И это всё? — Вяземский отставил рюмку, подался вперёд. — Василий, я знаю тебя много лет. Ты не тот человек, который сдаётся без боя. Ты что-то скрываешь. Жуковский долго молчал, глядя в огонь. Потом, словно решившись, поднял глаза на друга. — Ты прав, Пётр. Я кое-что скрывал. Не только от тебя. От всех. Эти слухи... они не совсем лживы. Вяземский не изменился в лице. Он лишь чуть склонил голову набок, как делал всегда, когда ожидал услышать нечто интересное. — Продолжай. — Я люблю одного человека, — тихо признался Василий, и каждое слово давалось ему с трудом. — Не Александру Фёдоровну. Нет. Я люблю... Николая Павловича. В комнате повисла тишина. Пётр Андреевич смотрел на друга, и его лицо — обычно подвижное, ироничное, полное сарказма — было на удивление серьёзным. Он медленно взял рюмку, допил остатки коньяка, поставил её на стол и откинулся в кресле. — Ну, — сказал князь наконец, — могу сказать одно: твой вкус, Василий, как всегда, безупречен. Великий князь — это тебе не какая-нибудь фрейлина. Это уровень. Масштаб! Жуковский вспыхнул. — Пётр! Я тебе душу открываю, а ты... — А я тебя слушаю, — Вяземский поднял руку. — И не перебиваю. Продолжай. — Я не знаю, что делать, — Василий опустил голову. — Я должен уехать. Ради него. Ради Александры. Ради их детей. Но я не могу. Каждый раз, когда я думаю о том, что не увижу ни Сашу, ни Александру, ни его... что оставлю их одних с этим скандалом, с Константином, со всем этим... — его голос дрогнул. — Так почему ты уезжаешь? — спросил Вяземский, и в его голосе не было ни насмешки, ни осуждения — только спокойное, трезвое любопытство. — Если ты их любишь, если они тебя любят — почему ты позволяешь кому-то разлучить вас? — Я же объяснил, — Жуковский развёл руками. — Ради их спокойствия. Если я останусь, скандал только разрастётся. Константин Павлович сделает всё, чтобы уничтожить нас всех. Я не могу этого допустить! К тому же, как я могу ослушаться приказа императора?! Вяземский закатил глаза так выразительно, что, казалось, зрачки на мгновение исчезли где-то под веками. — О, разумеется. Император во всём виноват, а ты лишь благородная жертва. Какое самоотречение. «Уеду, чтобы спасти тех, кого люблю». Василий, ты читаешь слишком много собственных баллад. В жизни так не бывает. В жизни, если ты уезжаешь, ты просто оставляешь их одних. Без защиты. Без поддержки. Без тебя. — Но что я могу сделать? — воскликнул Жуковский, и в его голосе прорвалось отчаяние. — Я всего лишь поэт! У меня нет ни власти, ни влияния, ни армии! Что я могу противоставить императору? Всей этой машине? — Во-первых, — Пётр загнул палец, — ты не «всего лишь поэт». Ты — Василий Жуковский. Твой голос слышит вся Россия! Твои стихи читают и в Зимнем, и в казармах, и в гостиных. Это сила. Огромная сила! Во-вторых, — он загнул второй палец, — у тебя есть друзья. У тебя есть я. У тебя есть Карамзин, Тургенев, Пушкин, та же вдовствующая императрица — все, кто тебя любит и кто не позволит тебя сожрать. В-третьих, — он загнул третий палец, — у тебя есть великий князь, который, судя по всему, готов ради тебя на всё. Это, знаешь ли, ресурс. — И что ты предлагаешь? — с горькой усмешкой спросил Жуковский. — Спрятать меня в своём замке, как злой дракон прячет похищенную принцессу? Вяземский усмехнулся, и его глаза блеснули. — Могу стать и драконом, о прекрасная Василиса, соблазнительница царевичей. — Пётр Андреевич картинно прижал руку к сердцу. — Чешуя мне, конечно, не пойдёт, но огонь я извергать умею. Особенно в адрес врагов. Ты же будешь сидеть в башне, писать баллады о несчастной любви и принимать поклонников. Чем не жизнь? Жуковский невольно улыбнулся. — Ты невозможен, Пётр. — Знаю, — Вяземский кивнул. — За это меня и любят. А теперь серьёзно. — Он подался вперёд, и его лицо стало деловым. — У меня есть план. — План? — Василий удивлённо поднял брови. — Да. План. Я его придумал, пока сидел здесь и ждал тебя. Как всем известно, Константин Павлович — тот ещё тщеславный щенок. Он хочет быть в центре внимания. Он хочет, чтобы его боялись и уважали. Он ненавидит, когда кто-то оказывается сильнее его — морально, интеллектуально, физически. Великий князь самодоволен настолько, что не видит дальше собственного носа. Это можно использовать. — Каким образом? Вяземский откинулся в кресле и сложил руки на груди. — Одна любовная драма — это хорошо. Весь Петербург только и делает, что обсуждает, кто с кем спит в Аничковом дворце. Константин Павлович наслаждается этим. Он — режиссёр этого спектакля. Но что, если у него появится конкурент и на сцене возникнет другая история — ещё более скандальная, ещё более пикантная драма, — которая затмит первую? Жуковский нахмурился. — Я не совсем понимаю... — Две любовные драмы — это лучше, чем одна, — Вяземский улыбнулся своей хитрой, дьявольской улыбкой. — Что, если кто-то начнёт распускать слухи не о тебе и Александре, а о нём самом? О его собственных... увлечениях? О том, как он, например, пытался соблазнить жену собственного брата, а когда получил отпор, начал мстить? О том, что он сам — источник всех грязных сплетен, потому что отвергнутый поклонник? Василий смотрел на друга с изумлением. — Ты хочешь развернуть слухи против него самого? — Именно, — Вяземский кивнул. — Мы не будем лгать. Мы просто направим правду в нужное русло. Константин действительно слишком часто бывал в Аничковом. Он действительно смотрит на Александру Фёдоровну так, как не смотрят на сестру. Он действительно мстит Николаю — и это видят все. Нужно только, чтобы кто-то начал говорить об этом вслух. Не шёпотом, а громко. Не на кухне, а в гостиной. И тогда слухи о тебе покажутся публике скучными и вчерашними, потому что новая сплетня всегда вкуснее старой. В комнате снова повисла тишина. Жуковский смотрел на друга, и в его глазах медленно разгоралась надежда. — Это... это может сработать, — прошептал он. — Но кто? Кто начнёт? — Я, — Вяземский пожал плечами. — Всё равно уезжаю в Варшаву. Мне терять нечего. Устрою перед отъездом прощальный вечер. Соберу всех — литераторов, офицеров, придворных, и там, за бокалом шампанского, невзначай оброню пару фраз. Жуковский открыл рот, чтобы возразить, но не успел. — Полностью с вами согласен, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос от двери. Оба поэта вздрогнули и обернулись. На пороге гостиной, прислонившись к косяку, стоял Александр Христофорович Бенкендорф. Он был, как всегда, безупречен — ни пылинки на мундире, ни волоска не выбилось из причёски, а на лице играет лёгкая, загадочная полу улыбка. — Александр Христофорович! — Вяземский приподнял бровь. — Вы давно здесь стоите? — Достаточно давно, чтобы уловить суть, — Бенкендорф оттолкнулся от косяка и шагнул в комнату. — И должен сказать, Ваша Светлость, ваш план мне нравится. Он элегантен. Не требует крови. Использует слабости противника против него самого, и, что немаловажно, даёт нам время. — Нам? — Жуковский переводил взгляд с одного на другого. — Что значит — нам? Бенкендорф прошёл к камину, встал рядом с креслами, скрестив руки на груди. — Я только что из Аничкова, — сказал он. — Его Высочество Николай Павлович решил больше не прятаться и разрабатывает план. — Он обвёл взглядом комнату. — Вы, Василий Андреевич, — не просто поэт. Вы — человек, которого любят. Вы, Пётр Андреевич, — мастер слова и интриг, а я... просто служу короне. И иногда, чтобы защитить корону, нужно защитить и тех, кто её носит, и тех, кто им дорог. Вяземский усмехнулся. — Ну что ж, господа. Кажется, у нас образовался заговор. Только не против короны, а за неё. За спасение чести. И любви. Василий смотрел на них — на Петра с его вечной иронией, которая скрывала верное, преданное сердце, на Бенкендорфа с его непроницаемым лицом, за которым, оказывается, пряталась совсем не ледяная душа, — и чувствовал, как в груди разливается тепло. Он был не один. Они были не одни. И это, возможно, было их самым сильным оружием. — С чего начнём? — спросил поэт, и его голос — впервые за этот вечер — прозвучал твёрдо. — С прощального вечера, — Вяземский потер руки. — Я собираю друзей. Мы пьём шампанское. Я роняю пару слов. Бенкендорф, вы же сможете сделать так, чтобы эти слова разлетелись по городу быстрее, чем почтовые голуби? — Безусловно, — кивнул Бенкендорф. — У меня есть свои люди. Они умеют... распространять информацию. — Вот и славно, — мужчина встал, одёрнул сюртук. — Тогда не будем терять времени. Все трое переглянулись. В комнате висело почти осязаемое напряжение — как перед грозой, когда воздух насыщен электричеством и первая молния вот-вот рассечёт небо. Но в этот раз это было предчувствие не беды, а битвы. И они были к ней готовы.

***

Настоящее время. Санкт-Петербург. Карета Жуковского, выехавшая из города, проследовала не к Московской заставе, как можно было ожидать, а свернула к южным окраинам города и, миновав Нарвские ворота, покатила по живописной дороге, окруженной старыми липами. Через час пути она въехала в ворота загородного имения князя Пктра Андреевича Вяземского — уютной усадьбы с белыми колоннами, утопающей в зелени. На крыльце стояла хозяйка — княгиня Вера Фёдоровна, супруга Петра Андреевича, женщина с острым умом и ещё более острым языком. Она была одной из немногих, кто знал правду. — Василий Андреевич! — девушка всплеснула руками. — Как я рада вас видеть! Пётр предупредил, что у нас будет гость. Правда, не сказал, что гость — ссыльный поэт, за которым охотится половина Петербурга. — Не ссыльный, а путешествующий, — поправил Жуковский, целуя ей руку. — Это большая разница, Вера Фёдоровна. — Для моего мужа — никакой, — она усмехнулась. — Он обожает чужую драму. Проходите. Вам приготовили комнату с видом на пруд около библиотеки. Пётр сказал, что без неё вы зачахнете. Час спустя в имение примчался и сам хозяин дома. Он вошёл в гостиную, где Василий Андреевич уже расположился с томиком Шиллера и чашкой чая, и, не говоря ни слова, рухнул в кресло напротив. — Ну, — сказал Вяземский с довольной усмешкой, — план работает. Весь Петербург считает, что ты уехал. Его Высочество, наверное, уже празднует победу, а ты сидишь здесь, в моём доме в пригороде, пьёшь мой чай и читаешь мои книги. По-моему, я начинаю понимать, почему быть драконом так приятно. Василиса в башне, дракон доволен. Жуковский посмотрел на друга с мягким укором поверх книги. — Ты неисправим, Пётр. — Знаю, — Вяземский взял с подноса яблоко, надкусил, зажмурился от удовольствия. — Но ты всё равно меня любишь. И Жуковский, глядя на своего старого друга — верного, острого на язык, бесконечно надёжного, — не мог с ним не согласиться.

***

Три дня спустя особняк Вяземских в городе на Мойке сиял огнями. Князь Пётр Андреевич, как всегда, собрал у себя весь свет петербургского общества — литераторов, офицеров, дипломатов, нескольких великосветских дам, известных своим острым языком и любовью к пикантным новостям. Шампанское лилось рекой, слуги разносили закуски, и воздух был пропитан тем особенным, чуть нервным оживлением, которое всегда предшествует хорошему скандалу. Князь Вяземский, в безупречном фраке, с ленивой грацией тигра, дрессирующего публику, переходил от группы к группе, роняя фразы — лёгкие, будто невзначай, но каждая была отточена, как лезвие. — ...бедная Александра Фёдоровна, — говорил он, обращаясь к кружку дам, — я, признаться, восхищён её стойкостью. Оказаться мишенью такой грязной клеветы — и не потерять лица. Это дорогого стоит, в ведь источник-то известен... — Известен? — дамы подались вперёд, как голуби, видя зерно. — Кто же это, Ваша Светлость? — Ах, я не должен говорить, — Вяземский картинно вздохнул. — Это слишком... щекотливо. Но вы, конечно, и сами замечали. Кто чаще всего бывает в Аничковом дворце без приглашения? Кто смотрит на великую княгиню так, как не смотрит брат на сестру? И кто, скажите мне на милость, больше всех выигрывает от того, что бедного Жуковского выслали из Петербурга? Дамы ахали, переглядывались, прикрывали рты веерами. Слухи, которые Вяземский сеял этим вечером, были подобны искрам, попавшим в пороховой погреб. — Константин Павлович? — прошептала одна из дам. — Вы намекаете, что он сам... что это он... — Я ни на что не намекаю, — Вяземский прижал руку к сердцу. — Я просто рассуждаю вслух. Престолонаследник, который не может получить развод. Женщина, отвергшая его ухаживания, предпочтя ему младшего брата. Оскорблённое самолюбие. И — удачно подвернувшийся поэт, идеальный козёл отпущения. Согласитесь, сюжет достойный пера Шекспира! Через два дня эти слова пересказывали уже во всех гостиных Петербурга. Ещё через три дня они обросли такими подробностями, что Вяземский сам удивлялся народной фантазии. Говорили, что Константин признавался Александре Фёдоровне под окном в любви и был отвергнут. Что он грозился уничтожить её репутацию. Что Жуковский — не более чем пешка, случайная жертва в войне, которую цесаревич ведёт против собственного брата, потому что боится отдать ему престол. Аничков дворец, ещё недавно бывший центром скандала, теперь превратился в осаждённую крепость — но осаждали его уже не с осуждением, а с сочувствием. Великая княгиня, которая ещё месяц назад не могла показаться в обществе без того, чтобы за спиной не зашептались, теперь стала объектом всеобщего сострадания. «Бедняжка, — говорили в салонах, — оказалась между двух огней. Один брат её домогается, другой защищает, а поэт — просто друг семьи, которого очернили злые языки». — Работает, — констатировал Бенкендорф, докладывая Николаю Павловичу обстановку. — Общественное мнение разворачивается. Ещё неделя — и от прежних слухов не останется и следа. — Неделя, — повторил Николай. — За эту неделю может случиться всё что угодно. Он оказался прав.

***

16 мая (по старому стилю) 1819 года. Зимний дворец. Бал в честь годовщины основания Санкт-Петербурга. Зеркальная галерея сияла тысячами свечей. Дамы в бриллиантах, офицеры в парадных мундирах, дипломаты с лентами через плечо — всё смешалось в привычный, сверкающий водоворот. Оркестр играл вальс. Император Александр, величественный и отстранённый, принимал поздравления. Мария Фёдоровна, сияющая, но с тревожной складкой у губ, сидела в кресле, окружённая свитой. Константин Павлович стоял у одной из колонн, мрачный, как грозовая туча. Он уже слышал слухи. Они достигли его ушей сегодня утром — услужливый адъютант, запинаясь, пересказал содержание салонных сплетен, и Константин сразу понял, кто их автор. Вяземский. Этот скользкий, язвительный, невыносимый князь Вяземский. Этот шут, который возомнил себя вершителем судеб. Этот... этот... Константин обвёл зал горящим взглядом и нашёл его. Князь стоял у фуршетного стола, с бокалом шампанского в одной руке и пирожным в другой, и что-то весело рассказывал группе молодых офицеров. Он был само спокойствие. Сама безмятежность. Само воплощение наглой, торжествующей правоты. Что-то внутри великого князя оборвалось. Он сорвался с места и, расталкивая гостей, двинулся через зал — тяжёлый, неумолимый, как медведь. Гул разговоров начал стихать. Головы поворачивались. — Вяземский! — голос Константина прогремел, как выстрел. — Вы! Я знаю, что это вы! Его Светлость обернулся медленно, с достоинством. Лицо его выражало лишь вежливое, почти оскорбительно-спокойное недоумение. — Ваше Высочество? — он чуть склонил голову набок. — Простите, я не совсем понимаю, о чём вы. — Не притворяйтесь! — Константин остановился в двух шагах от мужчины, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Вы распускаете обо мне грязные слухи! Вы обвиняете меня в... в том, чего я не делал! — Слухи? — Пётр удивлённо поднял бровь. — Помилуйте, Ваше Высочество. Я всего лишь поэт и слуга империи. Откуда у меня время на слухи? Я и так едва успеваю к сроку сдать перевод франкоязычного проекта конституции. Занимательнейший документ, к слову. Особенно раздел о правах граждан. Вам стоит ознакомиться. Константин побагровел. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Он шагнул вперёд, и толпа вокруг них инстинктивно отпрянула. — Вы... вы ответите за это! — прорычал он, снимая перчатку. — Я вызываю вас! Здесь и сейчас! Я требую сатисфакции! По залу пробежал взволнованный шёпот. Дуэль? В Зимнем дворце? На глазах у императора? Это было неслыханно. — Ваше Высочество, — Вяземский отставил бокал, и его голос стал тихим, почти интимным, — вы же знаете, что дуэли запрещены. И вы знаете, что я не могу принять ваш вызов. Я человек мирный. Стихи, переводы, лёгкий жанр. Куда мне до вас. — Он помолчал и добавил, понизив голос до шёпота, так что услышал только Константин: — К тому же, если вы меня убьёте, кто же тогда будет переводить конституцию? А если я вас... случайно... это же государственный траур. Оно нам надо? Константин замер. Его глаза расширились. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — то ли проклятие, то ли угрозу, — но в этот момент сквозь расступившуюся толпу к ним приблизился Николай. — Константин, — сказал он, и его голос прозвучал на удивление спокойно, почти миролюбиво, — прошу тебя, не устраивай сцен. Это бал, а не казарма. Здесь дамы. — Не притворяйся, что ты не рад! — рявкнул великий князь, поворачиваясь к брату. — Ты, со своим поэтом! Думаешь, я не знаю? Думаешь, никто не знает? Да вы оба с ним... — Константин! — резкий, как хлыст, голос императора перекрыл шум зала. Александр Павлович стоял в нескольких шагах, и лицо его было холодным, как мрамор. Он шёл сквозь толпу, и придворные расступались перед ним, как море перед Моисеем. — Довольно. В зале воцарилась мёртвая тишина. Слышно было только, как потрескивают свечи в люстрах. — Ты устал, брат, — сказал Александр, и его голос, пониженный до почти интимного звучания, был тем не менее слышен каждому. — Ты переутомился. Тебе нужен отдых. Перемена обстановки. Константин смотрел на императора, и его лицо медленно менялось — от багрового к бледному, от ярости к растерянности. — Что... что ты имеешь в виду? — выдавил он. — Я имею в виду, — Александр Павлович обвёл взглядом зал, — что мой брат, Его Высочество Константин Павлович, всегда был верным слугой престола. Мы высоко ценим его заслуги, и поэтому приняли решение назначить его наместником в Царстве Польском. Со следующего месяца он отбывает в Варшаву. — Император чуть повысил голос, обращаясь ко всем собравшимся: — Прошу всех поздравить Константина Павловича с новым, почётным назначением! На мгновение в зале повисла растерянная тишина. Потом кто-то — кажется, Вяземский — начал аплодировать. Его тут же поддержали. Через секунду зал гремел овациями, и в этом громе потонули бы любые возражения. Константин стоял, оглушённый, не в силах вымолвить ни слова. Его только что лишили всего — возможности остаться в Петербурге, возможности отомстить, возможности отстоять себя. Его выслали. Выдворили. И кто? Родной брат! И он ничего не мог с этим сделать. Государь подошёл к брату вплотную. Положил руку на плечо — жест, который со стороны мог показаться братским, но на самом деле был приговором. — Твой развод будет подписан завтра, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Константин. — Я устал от твоих выходок. От этих слухов. От всего этого балагана. Ты отбываешь в Варшаву. Это не обсуждается. — Но... — Не обсуждается, — повторил Александр, и в его голосе была сталь. — Всё. Это конец. Он отпустил плечо брата, повернулся и зашагал прочь. Оркестр, повинуясь знаку капельмейстера, заиграл снова. Константин остался стоять посреди зала — одинокий, уничтоженный, растерянный. Гости, ещё минуту назад затаившие дыхание, теперь старательно делали вид, что ничего не произошло, возвращаясь к танцам и разговорам. Но он знал, он чувствовал — все они видели его падение. Все они были свидетелями его позора. — Мои поздравления, Ваше Высочество. Константин вздрогнул. Рядом с ним, возникнув словно из воздуха, стоял князь Вяземский. Он протягивал ему бокал шампанского. — Какое совпадение, правда? — продолжал Пётр, и его губы кривились в той самой, ненавистной Константину полуулыбке. — Я ведь тоже отбываю в Варшаву. Переводчиком при императорском комиссаре. Так что, — он поднял бокал, и его глаза блеснули в свете свечей, — нам предстоит долгое и, я надеюсь, плодотворное сотрудничество. Великий князь медленно, словно во сне, перевёл взгляд с бокала на Вяземского, с Вяземского на танцующие пары, с пар — на императора, который уже был в другом конце зала и разговаривал с Марией Фёдоровной. До него только сейчас дошёл весь ужас положения. Варшава. Он едет в Варшаву. И Вяземский — этот скользкий, язвительный, невыносимый тип — едет с ним. Они будут работать вместе. Видеться каждый день. И это наказание — быть может, худшее из всех возможных. — Вы... — прошептал он, глядя в эти смеющиеся, всё понимающие глаза. — Вы — дьявол. — Всего лишь шут, Ваше Высочество, — отозвался Вяземский, нежно чокаясь с его бокалом. — Вы же сами говорили. Константин взял бокал. Его пальцы дрожали. Капля пота скатилась по виску, пробежала по щеке, упала на воротник мундира. Пётр Андреевич стоял так близко, что мужчина почувствовал запах его духов — что-то пряное, восточное, совершенно неуместное в этом зале. — За Варшаву! — произнёс Вяземский, глядя ему прямо в глаза. — За Варшаву, — эхом отозвался Константин, не узнавая собственного осевшего голоса. Они выпили. Шампанское обожгло горло. Где-то в глубине души он уже понимал: это ещё не конец. Это только начало.

***

Поздней ночью, когда бал закончился и гости разъехались, в Аничковом дворце собрались те, кто были его оплотом. Александра, утомлённая, но счастливая, сидела в кресле, положив ноги на скамеечку. Рядом с ней стоял Бенкендорф — он только что вернулся из дворца, где помогал императору уладить последние формальности, связанные с новым назначением Константина Павловича. — Я в жизни не видел ничего более прекрасного, — говорила Александра, улыбаясь. — Когда император объявил, что Константин едет в Варшаву... Вы бы видели его лицо, Александр Христофорович! Я думала, он лопнет. Как перезрелый арбуз. — Арбузы не лопаются, Ваше Высочество, — заметил Бенкендорф с лёгкой усмешкой. — Они трескаются. Но метафора верная. — А Вяземский! — она всплеснула руками. — Он подошёл к нему после всего и сказал: «Мы с вами будем видеться. Часто». Вы представляете? Константин побелел, покраснел, потом снова побелел. Я думала, его придётся приводить в чувство! — Князь Вяземский — большой мастер, — согласился Бенкендорф. — Я бы даже сказал, артист. — Кстати, о мастерах, — Александра лукаво прищурилась. — Вы же знаете, Александр Христофорович, что наш дорогой Василий Андреевич на самом деле никуда не уехал? Он сидит в имении у Вяземского и, кажется, читает Шиллера в оригинале. Наслаждается деревенским воздухом. Пока весь Петербург думает, что он уже на пути в Европу. Александр покачал головой, но в его глазах мелькнула искра уважения. — Признаюсь, я недооценил князя. Его план был лучше моего. — Пётр Андреевич вообще-то гений, — усмехнулась Александра. — Только тщательно это скрывает за своими остротами. Она помолчала, покрутила в пальцах веер, потом вдруг посмотрела на генерала с лукавым прищуром: — Александр Христофорович, а как вы относитесь к влюблённым поэтам? Бенкендорф чуть нахмурился — он не сразу понял, к чему она клонит. — Влюблённые поэты, Ваше Высочество, — это стихийное бедствие. Они непредсказуемы, нелогичны и крайне неудобны в быту. — Он помолчал и добавил с чувством: — Не дай бог мне когда-нибудь влюбиться в такого. Александра рассмеялась — звонко, искренне, впервые за долгие недели. — В жизни всё бывает, Александр Христофорович! — сказала она, отсмеявшись. — Вот тоже встретите какую-нибудь прекрасную музу, и она перевернёт весь ваш аккуратный, вычищенный, разложенный по папочкам мир. — Упаси Господь, — пробормотал Бенкендорф, но уголки его губ дрогнули в улыбке. В этот момент в гостиную вошёл Николай. Он только что вернулся из Зимнего — прямой, решительный, но с какой-то новой, непривычной лёгкостью в походке. — Я говорил с императором, — объявил он без предисловий. — Я только начал: «Государь, насчёт Василия Андреевича...» — а он перебил меня на полуслове. Сказал: «Поэт может вернуться. Я найду другого сопровождающего. Только, ради бога, пусть эта история наконец закончится. Я устал. Весь двор устал. Петербург устал. Я уже согласен на всё, лишь бы эта канитель прекратилась». — Николай сделал паузу и добавил, качая головой: — А потом он посмотрел на меня и сказал: «Чёрт знает что». Я впервые слышал, чтобы император выражался таким образом. Александра прижала ладонь к губам, пытаясь сдержать смех. Бенкендорф кашлянул в кулак, пряча улыбку. — Поздравляю, Ваше Высочество, — сказал он. — Кажется, вы довели императора до состояния, когда он готов согласиться на всё. Это определённое достижение. — Я не доводил! — возмутился Николай. — Я просто... попросил. — Вот именно, — Александра встала, подошла к мужу и взяла его за руку. — Ты просто попросил. Это всё, что от тебя требовалось. Помнишь, я говорила тебе, что ты не один? Что тебе не нужно всё делать самому? Вот видишь — это работает. Николай посмотрел на неё, потом на Александра, потом снова на жену. И вдруг — впервые за долгое, бесконечно долгое время — улыбнулся. Не криво, не горько, а по-настоящему. Открыто. Светло. — Значит, он вернётся, — сказал он тихо. — Василий вернётся. — Вернётся, — подтвердила Александра. — Но, ради бога, Николай, в следующий раз, когда ты решишь спасать нашу семью в одиночку, просто скажи мне. Хорошо? Не надо драк. Не надо тайных планов. Просто поговори со мной. — Обещаю, — сказал он, и на этот раз в его голосе не было ни капли лжи. Где-то в загородном имении князя Вяземского Василий Андреевич Жуковский сидел у открытого окна, глядя на звёздное небо, отражавшееся в тёмной глади пруда. Он ещё не знал, что император разрешил ему вернуться, но почувствовал — странным, поэтическим чутьём, которое редко его обманывало, — что всё будет хорошо. Что тьма рассеивается. Они победили.