От яблони до трона

Князь Пётр Андреевич Вяземский пребывал в том редком, почти неестественном для себя состоянии, которое можно было бы назвать довольством чем-либо. Хлопоты друзей — а главным образом Карамзина и Тургенева — увенчались успехом: ему выхлопотали служебный перевод в Варшаву, в канцелярию императорского комиссара Новосильцева. Работа предстояла историческая: участвовать в составлении первой «Государственной уставной грамоты Российской империи», переводить на русский язык франкоязычный проект конституции, редактировать его, дорабатывать. Для человека, который годами язвил по поводу консервативности отечественного законодательства, это было не просто назначение — это была возможность наконец-то сделать что-то своими руками, а не только языком. Пётр Андреевич шёл по коридорам Зимнего дворца, и его губы кривились в привычной саркастичной полуулыбке. Он думал о том, как вскоре будет прощаться с друзьями, как оставит Петербург с его сплетнями, дуэлями и вечной духотой — и окунётся в варшавскую жизнь, где, говорят, дамы нежнее, а цензура мягче. Мечты, мечты. У поворота около галереи, ведущей к покоям великого князя Константина Павловича, он вдруг заметил странную фигуру. Человек в тёмном, неброском платье, явно не придворный, но и не слуга — слишком уверенные повадки, слишком цепкий взгляд, — стоял, прижавшись к стене у самой двери, и явно прислушивался. Вяземский, обладавший нюхом на интриги, мгновенно насторожился. Пётр уже сделал шаг вперёд, но половица под его ногой предательски скрипнула. Человек вздрогнул, обернулся — на мгновение их взгляды встретились, — и тут же метнулся в боковой коридор, и исчез прежде, чем Пётр Андреевич успел выругаться. — Чёрт, — пробормотал он, глядя вслед беглецу. — И кто же это у нас такой любопытный? — А, Ваша Светлость! — раздался за его спиной громкий, тяжёлый голос. — Какими судьбами? Решили почтить нас своим присутствием? Или просто заблудились? Вяземский обернулся. Из-за дверей, за которыми только что подслушивали, вышел сам великий князь Константин Павлович. Он был в расстёгнутом мундире, без орденов, с той особенной, грубоватой небрежностью, которая была свойственна ему одному. Его маленькие, глубоко посаженные глаза смотрели на Вяземского с привычной смесью высокомерия и подозрительности. Он ждал поклона. Ждал преклонения. Вяземский поклонился — медленно, с нарочитой, почти издевательской грацией, так что сам поклон выглядел как эпиграмма. — Ваше Высочество, — произнёс он, растягивая слова, — какая неожиданная радость. Я как раз шёл мимо, любовался дворцовыми интерьерами. И, кажется, спугнул какую-то крысу. Вы не замечали? Тут, в стенах, определённо завелись крысы. Константин прищурился. Он не был глупцом — по крайней мере, не настолько, чтобы не понять намёка. — Крысы, князь, бывают разные. Некоторые даже носят княжеские титулы и суют нос в чужие дела. — О, я никогда не сую нос в чужие дела, Ваше Высочество, — Пётр улыбнулся, и его улыбка была остра, как лезвие бритвы. — Только в те, которые дурно пахнут, а от вашего крыла, простите за откровенность, последнее время разит за версту. Его Высочество побагровел. Он шагнул вперёд, нависая над князем — рост позволял, — но тот не отступил ни на шаг. Пётр только поднял голову, глядя на великого князя снизу вверх с выражением вежливого, почти светского любопытства. — Вы забываетесь, Вяземский, — прорычал Константин. — Вы всего лишь шут. Придворный острослов. Вас держат здесь, потому что вы умеете смешить гостей. Не более. — Шут? — Вяземский поднял бровь. — Возможно. Но даже шут, Ваше Высочество, имеет право заметить, что король-то голый. Или, в вашем случае, — он обвёл Константина взглядом, задержавшись на расстёгнутом мундире, на красном, потном лице, — не вполне одетый. Вы, кажется, сегодня не в духе. Уж не оттого ли, что ваш последний спектакль — с этими грязными слухами о великой княгине, вашем брате, и бедном Жуковском — прошёл не так гладко, как вы задумывали? Константин замер. Его глаза сверкнули. — Я не имею отношения к этим слухам. — О, разумеется, — Пётр Андреевич кивнул с преувеличенной серьёзностью. — Вы просто стояли рядом и громко удивлялись, откуда они берутся, пока они вылетали из вашего рта. Я знаю эту технику. Ею обычно пользуются старые тётки на базаре, но вам она тоже идёт. — Вы... — Знаете, Ваше Высочество, — Вяземский сделал шаг вперёд, и теперь он сам наступал, а Константин, сам того не замечая, отступал к стене, — я долго думал, зачем вам это. Зачем вы так упорно пытаетесь уничтожить репутацию собственного брата, его жены, его друга. Ведь вы не глупы. Вы жестоки, импульсивны, но не глупы. И вдруг меня осенило. Он сделал ещё шаг. Константин упёрся спиной в стену. Его лицо, только что пунцовое от гнева, теперь побледнело. На виске блеснула капля пота. — Что... что осенило? — выдавил он. — А что, если вы сами неровно дышите к Александре Фёдоровне? — тихо, почти интимно произнёс Пётр, глядя ему прямо в глаза. — Что, если вы, Константин Павлович, великий князь и наследник престола, без ума от жены собственного брата? И оттого так яростно пытаетесь очернить её — потому что не можете её заполучить? А бедный, невинный Жуковский — просто удобная мишень? Поэт, мечтатель, идеальная ширма для вашей... страсти? Константин открыл рот, закрыл, снова открыл. Его глаза расширились. Он был загнан в угол — в прямом и переносном смысле. Вяземский стоял так близко, что чувствовал его дыхание — тяжёлое, сбивчивое, пахнущее коньяком. — Это... это ложь! — выкрикнул Константин. — Я не... она мне не... Это абсурд! — Абсурд? — Вяземский склонил голову набок, разглядывая его, как энтомолог редкое насекомое. — Ну конечно. Такой же абсурд, как и слухи о Жуковском. Но вы же знаете, Ваше Высочество, как устроен мир: чем абсурднее ложь, тем охотнее в неё верят. Особенно если она подана под правильным соусом. И особенно если её подаёт тот, кто сам... неравнодушен. — Я женат! — рявкнул Константин, но его голос сорвался. — Ах да, — Пётр усмехнулся. — Ваша супруга. Юлианна. Которая, если мне не изменяет память, сбежала от вас при первой же возможности и теперь живёт в Европе, подальше от вашего... обаяния. Вы, кажется, до сих пор пытаетесь добиться развода? Константин сглотнул. Его взгляд заметался — от Вяземского к пустому коридору, от коридора обратно. — Это не ваше дело, — прошипел он. — И развод... император почти подписал. Ещё немного — и я свободен. — Свободны? — Вяземский поднял бровь. — Как интересно. И что же вы будете делать с этой свободой, Ваше Высочество? Искать новую жену? Или, может быть, продолжать преследовать ту, которая вам не достанется никогда? Великий князь замер. Его лицо исказилось — смесь ярости, унижения и горечи. Вяземский стоял вплотную, почти прижимая его к стене, и в этом напряжённом, душном пространстве между ними искрило так, что, казалось, воздух вот-вот загорится. Капля пота скатилась по виску Константина, пробежала по щеке, упала на воротник мундира. — Вы... вы не посмеете... — прошептал он. — Посмею что? — Вяземский улыбнулся, и в его глазах заплясали бесы. — Рассказать кому-то о нашем маленьком разговоре? О том, что наследник престола плетёт интриги против собственного брата из-за неразделённой страсти? О том, что вы, Константин Павлович, только что подтвердили, что император готов подписать развод, — а это, на минуточку, пока государственная тайна? О, нет. Я не стану этого рассказывать. Зачем? Мне нравится знать то, чего не знают другие. Это даёт мне... преимущество. Он отступил на шаг, и Константин, освобождённый от его близости, судорожно вдохнул, словно вынырнув из-под воды. — Вы — дьявол, Вяземский, — прохрипел он. — Всего лишь шут, Ваше Высочество. Вы же сами сказали. Хотя, друзья зовут меня проще. «Асмодей», — Пётр Андреевич изящным жестом поправил манжеты и улыбнулся так ослепительно, что у Константина заныли зубы. — Ах да, чуть не забыл. Можете меня поздравить. Меня переводят в Варшаву. Буду участвовать в составлении конституции. Представляете? Я, шут, буду писать законы, а вы, великий князь, будете... ну, вы будете собой. Это тоже неплохая роль. Он отвесил ещё один поклон — на этот раз короткий, почти издевательский, — и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь по коридору. Его спина была прямой, походка — лёгкой, почти танцующей. Константин остался стоять у стены, растерзанный, уничтоженный, с бешено колотящимся сердцем и каплей пота, всё ещё дрожащей на подбородке. — Кстати! — Вяземский вдруг обернулся, уже отойдя на добрый десяток шагов. — Чуть не забыл. Я слышал, император высылает Жуковского из Петербурга. Это ваших рук дело, не так ли? Поздравляю. Вы добились своего. Убрали соперника. Он улыбнулся — ласково, почти нежно, — и добавил, понизив голос так, что Константину пришлось напрячь слух, чтобы расслышать: — Только помните, Ваше Высочество: чем выше взлетаете, тем больнее падать, а я, знаете ли, умею предсказывать падения. У меня на них нюх. Он развернулся и ушёл — на этот раз окончательно. Константин остался стоять один в пустом коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и долго не мог отдышаться. Вяземский же, выйдя из дворца, сел в коляску и велел гнать на Фонтанку, к дому Василия Андреевича. Лицо его больше не улыбалось. Новость о высылке Василия — это было серьёзно. Очень серьёзно. Если император действительно решил убрать Жуковского из столицы, значит, слухи дошли до самого верха и нанесли урон. Значит, Константин победил — хотя бы в этом раунде. И значит, нужно было срочно предупредить Василия, пока не стало поздно, и он был готов к этому разговору. Коляска остановилась у знакомого дома на Фонтанке. Пётр взбежал по лестнице, постучал — громко, требовательно. Дверь открыл удивлённый слуга. — Василий Андреевич дома? — спросил князь, едва переводя дыхание. — Никак нет, Ваша Светлость. Уехали. Во дворец, по вызову Его Величества. Вяземский замер. Сердце пропустило удар. — Когда? — Часа три назад. И до сих пор не возвращались. Пётр прислонился к косяку, закрыл глаза. Опоздал. Он опоздал. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Слуга смотрел на него с недоумением и тревогой. Пётр Андреевич выпрямился, одёрнул сюртук и сказал — спокойно, почти буднично: — Я подожду. У вас есть чай? И, пожалуй, что-нибудь покрепче. Мне предстоит долгое ожидание. Вяземский вошёл в квартиру, сел в кресло у холодного камина и приготовился ждать. Он не знал, сколько продлится разговор Жуковского с императором. Подозревал, каким будет исход. Но точно знал одно: когда Василий вернётся, он будет не один. И это — самое малое, что он мог для него сделать.

***

Тем же днём Александр Христофорович Бенкендорф сидел в личных покоях вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Это была особая честь — помогать ей разбирать старые письма и бумаги, рассортировывая их по папкам. Император Александр лично попросил его об этом одолжении: «Матушка в последнее время тревожна, Александр Христофорович. Побудьте с ней. Вы умеете успокаивать». Бенкендорф, разумеется, согласился. Отказать императору было невозможно. За окнами майское солнце клонилось к закату, в комнате пахло сухими цветами и старыми чернилами. Мария Фёдоровна, с неизменной царственной осанкой, но с усталыми тенями под глазами, перебирала пожелтевшие письма и время от времени зачитывала вслух строки, которые вызывали у неё улыбку или вздох. — Вот, послушайте, Александр, — сказала она, разворачивая очередной лист. — Это Константин писал мне в детстве, когда был в учебном лагере. «Мама, я устал маршировать, но папа говорит, что настоящий солдат не устаёт. Я думаю, что настоящий солдат просто врёт». Она покачала головой, и её губы тронула нежная, почти печальная улыбка. — Он всегда был таким. Честным до грубости. Не понимал, зачем притворяться. — Эта черта сохранилась за ним и по сей день, — заметил Бенкендорф, аккуратно укладывая письма в хронологическом порядке. — Хотя, боюсь, теперь она служит ему не только во благо. Мария Фёдоровна вздохнула, отложила письмо и, глядя в окно, заговорила — медленно, словно размышляя вслух: — Константин сам не свой в последнее время. Он всегда был резок, но теперь... теперь он словно ищет ссоры. С Николаем, с придворными, даже со мной. Я не узнаю своего сына. Бенкендорф молчал, давая ей возможность выговориться. Он знал, что иногда человеку нужно не мнение, а просто тишина, заполненная вниманием. — А Николай, — продолжала она, — всегда всё принимает слишком близко к сердцу. Он был таким с детства. Если его обижали — он не плакал, нет. Он замыкался, уходил в себя, строил вокруг себя стену. Я думала, с годами это пройдёт, но нет. Он всё тот же мальчик, который прячется за упрямством. Она замолчала, теребя край лежащего перед ней конверта. Потом, словно решившись, добавила тише: — Вы, конечно, уже знаете. Император высылает Жуковского из Петербурга. Бенкендорф чуть наклонил голову. Он знал. Знал это ещё до того, как решение было принято — его собственные источники донесли о готовящемся распоряжении. — Это вынужденная мера, — сказала Мария Фёдоровна, и её голос звучал почти извиняющимся. — Александр не хотел этого, но слухи... вы же понимаете. Если бы Жуковский остался, они бы только разрастались. Император должен был что-то предпринять. Он выбрал наименее жестокий вариант. Бенкендорф позволил себе лёгкое сомнение в голосе: — Ссылка для поэта — едва ли милосердное наказание, Ваше Величество. — Ссылка? — Мария Фёдоровна покачала головой. — Нет. Это не ссылка. Это путешествие. Образовательная поездка. Ему будет оказана честь — сопровождать великую княжну в европейском турне. Официально. Без скандала. Без позора. — Она помолчала, потом добавила тихо: — Мой покойный супруг, император Павел, поступил бы иначе. Он бы просто... убрал человека, который стал угрозой для репутации семьи. Без церемоний. Без объяснений. Она снова посмотрела в окно, и её взгляд стал далёким, словно она перенеслась на много лет назад. — Вы знаете историю первой жены Павла Петровича? Великой княгини Натальи Алексеевны? Бенкендорф чуть выпрямился на стуле. Он знал эту историю — старую, тёмную, окутанную слухами и намёками, но предпочёл ответить сдержанно: — Лишь в общих чертах, Ваше Величество. Мария Фёдоровна кивнула, принимая его деликатность. — Она была... своенравна. Очень красива и очень несдержанна. При дворе ходили слухи — один грязнее другого. Говорили, что она не отличалась супружеской верностью, что её покои открыты для всех, кто умел польстить её тщеславию. — вдовствующая императрица сделала паузу, её пальцы сжались на ручке кресла. — Говорили, что ребёнок, которого она носит — не от Павла. Бенкендорф нахмурился. Он не ожидал, что разговор примет такой оборот. — Умерла она при родах, — продолжала Мария Фёдоровна. — В страшных муках. Ребёнок тоже не выжил. Она проклянала моего мужа, извиваясь в агонии. Павел был безутешен. Но знаете, что он сделал после того, как стал императором? Он не позволил ни одной сплетне коснуться её посмертной памяти. Он приказал молчать о ней. И все замолчали. Потому что он знал: репутация правящей семьи — это не частное дело. Это фундамент, на котором стоит государство. Если фундамент даст трещину — рухнет всё. — Она перевела взгляд на Александра Христофоровича, и в её глазах была императорская сталь. — Александр не Павел. Он мягче. Добрее. Но он понимает ту же истину: иногда ради сохранения семьи приходится чем-то жертовать. Жуковский — хороший человек. Я знаю его много лет. Он читал мне баллады. Его душа чиста, как... как... — Она запнулась, подбирая слово. — Как хрусталь. — Позвольте, — негромко произнёс генерал, и в его голосе прозвучала та особая, почтительная твёрдость, которую он позволял себе только в разговоре с самыми высокими особами. — Позвольте заметить, Ваше Величество, что сравнивать покойную великую княгиню Наталью Алексеевну — при всей трагичности её судьбы — с Александрой Фёдоровной было бы... чрезвычайно несправедливо. Мария Фёдоровна резко повернулась к нему, её глаза вспыхнули. — Я не сравниваю! — воскликнула она. — Как вы могли подумать?! Я не имела в виду ничего подобного! Шарлотта — чистое, невинное дитя! Я знаю это. Я верю в это. И я никогда, никогда не позволила бы ни единому слову сомнения коснуться её. — Простите мою дерзость, Ваше Величество, — Бенкендорф склонил голову, но его голос остался ровным. — Я лишь хотел подчеркнуть, что, защищая репутацию семьи, мы должны быть предельно осторожны, чтобы не бросить тень на тех, кого защищаем. Александра Фёдоровна — жертва клеветы, а не её источник, но любое наказание невиновного — даже самое мягкое — оставит свой шрам. Мария Фёдоровна долго смотрела на Александра. Её лицо, только что пылавшее возмущением, медленно остывало, смягчалось. — Вы правы, Александр Христофорович, — сказала она наконец, и в её голосе прозвучала неожиданная усталость. — Вы правы. Шарлотта невиновна. И Жуковский, скорее всего, тоже. Но что нам делать? Слухи не унять приказом. Скандал не замять извинениями. Я не знаю, как поступить. Я — императрица, мать императора, но даже я бессильна. Она опустила голову, и в этот момент Бенкендорф увидел перед собой не могущественную правительницу, а просто уставшую женщину, мать, которая любила своих сыновей и не знала, как спасти их от взаимной вражды. — Ваше Величество, — сказал он мягко, — позвольте мне заметить ещё одну вещь. Вы упомянули Николая Павловича. Сказали, что он всё принимает слишком близко к сердцу. Что он с детства привык прятать боль за упрямством. Я позволю себе предположить, что сейчас ему как никогда нужна поддержка, которую он не может попросить. Потому что не умеет. Мария Фёдоровна подняла голову, и в её глазах мелькнуло удивление — не враждебное, а скорее растерянное. — Николай? — переспросила она. — Ему нужна поддержка? — Она покачала головой, и в этом жесте было что-то почти самозащитное, как если бы она отгоняла мысль, которая могла причинить ей боль. — Николай всегда был самым сильным из моих сыновей. Самым упрямым. Самым самостоятельным. Он родился богатырём — крупнее всех, крепче всех. Он никогда не плакал, когда падал. Никогда не жаловался, когда его наказывали. Он всегда справлялся сам. Всегда. Бенкендорф позволил себе лёгкую, почти незаметную усмешку — ту самую, с которой он когда-то заходил в кабинет великого князя и обнаруживал там по четыре недопитые чашки чая. — Ваше Величество, — сказал он, и в его голосе была теплота, неожиданная для этого обычно холодного человека, — я имел честь служить рядом с Николаем Павловичем почти два года. И я видел его в разные моменты. Видел, как он командует полком — жёстко, требовательно, но справедливо. Видел, как он строит училище — забывая о сне, о еде, о своих потребностях. Видел, как он сидит у постели жены, сжимая её руку, и боится пошевелиться, чтобы не потревожить. И ещё... — он сделал паузу, — я постоянно видел его кабинет, погруженный в творческий хаос, потому что он слишком погружён в работу, чтобы позвать слугу, слишком горд, чтобы попросить о помощи, и слишком одинок, чтобы кто-то заметил это без подсказки. Мария Фёдоровна слушала, и её лицо менялось. Удивление сменялось сомнением, сомнение — тревогой, тревога — чем-то похожим на чувство вины. — Вы хотите сказать... — начала она и замолчала. — Я хочу сказать, Ваше Величество, — мягко закончил Бенкендорф, — что даже богатырям иногда нужна поддержка. Особенно когда они не умеют её просить. И особенно когда им кажется, что все вокруг — даже мать — верят в их силу настолько, что не замечают их слабости. В комнате повисла тишина — долгая, наполненная невысказанными мыслями. Мария Фёдоровна смотрела на Бенкендорфа, но, казалось, видела не его, а что-то далёкое — может быть, маленького рыжего мальчика, который когда-то упал с яблони и не заплакал, который всегда справлялся сам, который никогда не просил о помощи и которому она, занятая делами империи и переживаниями о старших сыновьях, никогда эту помощь не предлагала. — Я, кажется, — произнесла она едва слышно, — была не очень хорошей матерью для Николая. Александр ничего не ответил. Он лишь чуть склонил голову, давая ей возможность самой прийти к определённому выводу. В эту самую минуту дверь в покои с грохотом распахнулась. На пороге стоял Константин Павлович — взъерошенный, красный, с бешено горящими глазами. Его мундир был по-прежнему расстёгнут, волосы растрепались, и весь он походил на быка, только что вырвавшегося с корриды. Он влетел в комнату, не обратив ни малейшего внимания на Бенкендорфа, даже не кивнув ему — словно генерал был предметом обстановки, не заслуживающим царского внимания. — Матушка! — рявкнул он, останавливаясь посреди комнаты и тяжело дыша. — Ты должна поговорить с Александром! Мария Фёдоровна выпрямилась в кресле. Её лицо, только что смягчённое воспоминаниями, напряглось. Но она ответила ровно, почти ласково: — Константин, что случилось? Ты сам не свой. Присядь, успокойся. — Я не хочу присаживаться! — отрезал он. — Я хочу, чтобы ты повлияла на императора. Мой развод. Он тянет с ним уже почти двадцать лет! Саша обещал мне, что подпишет бумаги, а сам уже месяц не даёт хода делу! Я устал ждать! Я хочу быть свободным! Мария Фёдоровна вздохнула. Тема развода была для неё болезненной. Брак, освящённый церковью, расторгать не подобало — она выросла с этим убеждением и пронесла его через всю жизнь. Но Константин смотрел на неё с такой яростью, что она не решилась спорить. — Сын мой, — начала вдовствующая императрица осторожно, подбирая слова, будто перебирала хрупкий фарфор, — я понимаю твоё желание. Но расторжение брака — дело серьёзное. Нужно время, нужно обдумать все последствия... — Обдумать?! — Константин резко перебил её, и его голос прогремел, как пушечный выстрел. — Что тут обдумывать?! Она сбежала от меня! Она живёт в Европе с любовником! Весь мир знает, что мой брак — фикция! А я должен сидеть и ждать, пока император соизволит подписать бумагу?! Мария Фёдоровна открыла рот, чтобы возразить — может быть, напомнить о церковных канонах, о долге перед династией, — но Константин снова перебил её: — Я не желаю больше слушать эти проповеди! Ты всегда его защищаешь. Всегда. Александр. «Александр лучше знает, Александр мудрее, Александр — ангел...» А я? Я — что? Я — пушечное мясо? Я всю жизнь делал то, что мне велели! Я воевал! Я командовал! Я был верен трону! А теперь, когда мне нужно от вас сущая мелочь — просто подпись на листе бумаги, — вы все сидите и разводите руками! Он замолчал, тяжело дыша. Его глаза, налитые кровью, обвели комнату — мать, замершую в кресле, Бенкендорфа, неподвижного, как статуя, у стола. Генерал не сводил с великого князя глаз. Он наблюдал. — Я поговорю с Александром, — сказала наконец Мария Фёдоровна, но её голос уже утратил всякую твёрдость. Он звучал глухо, почти покорно. — Я напомню ему о твоей просьбе. Я сделаю всё, что смогу. Константин фыркнул, явно не удовлетворённый, но продолжать не стал. Он махнул рукой — жест, в котором было больше презрения, чем благодарности, — и уже повернулся к выходу. Но на пороге вдруг остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Кстати. Слышал, вашего драгоценного поэта наконец высылают из Петербурга, — Он усмехнулся — зло, торжествующе. — Что ж, давно пора. Может, теперь в Аничковом станет потише, и слухи улягутся. Если, конечно, этот стихоплёт не найдёт себе нового покровителя где-нибудь в Европе. Он не стал дожидаться ответа. Дверь захлопнулась за ним с тяжёлым, глухим стуком, и в комнате снова воцарилась тишина — на этот раз гнетущая, пропитанная горечью и унижением. Мария Фёдоровна сидела в кресле, белая как мел. Её руки, лежавшие на коленях, чуть дрожали. Она не смотрела на Бенкендорфа. Она смотрела в пустоту. Прошло несколько долгих минут, прежде чем Александр заговорил. Его голос был тих и ровен, как всегда: — Ваше Величество, позвольте мне удалиться. У меня дела. Мария Фёдоровна подняла на него глаза — усталые, потухшие, полные той самой невысказанной боли, которую она привыкла прятать за царственной осанкой. — Идите, Александр Христофорович, — сказала она едва слышно. — И... спасибо вам. Бенкендорф поклонился, взял шляпу, перчатки и вышел. В коридоре он на мгновение остановился, прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Ему предстояло ещё много дел в этот вечер. Очень много дел.