От яблони до трона

Март 1819 года. Санкт-Петербург. Зимний дворец. В зале гремела музыка, и сотни свечей отражались в зеркалах. Дамы в бриллиантах, офицеры в парадных мундирах, дипломаты с лентами через плечо — всё смешалось в один сверкающий, шумный водоворот. Особым вниманием сегодня был удостоин один высокий, статный человек с рыжими волосами и обветренным лицом, который стоял в центре круга придворных и принимал поздравления. Великий князь Николай Павлович, только что завершивший учреждение Главного инженерного училища в Российской империи — был героем вечера. Его хлопали по плечу, жали ему руку, говорили возвышенные слова о «пользе Отечеству» и «неоценимом вкладе в оборону империи». Николай держался прямо, с достоинством, но в его глазах, если приглядеться, плясали искры тихой, глубокой радости. Не от всеобщей похвалы, а от сознания: он сделал это. Своими руками. Своим умом. Своим упрямством. — Поздравляю, брат, — император Александр Павлович, величественный и, как всегда, слегка отстранённый положил руку ему на плечо. — Ты совершил важное дело. Училище — это не просто здание. Это будущее нашей страны. Я горжусь тобой. Николай склонил голову, чувствуя, как внутри разливается тепло. Слова императора значили для него больше, чем все придворные дифирамбы вместе взятые. — Благодарю вас, Ваше Величество. Я лишь исполнил свой долг. — Исполнил, — кивнул Александр, и в его усталых глазах мелькнуло что-то похожее на зависть — зависть человека, который давно потерял вкус к созиданию. — Исполнил так, как мало кто умеет. Рядом, в окружении фрейлин, стояла Мария Фёдоровна. Сегодня она была на удивление радушна — почти весь вечер провела подле Александры Фёдоровны, расспрашивая о здоровье внука, о том, как он спит, как кушает, какие звуки издаёт. Александра, в нежно-голубом платье, с жемчужной диадемой в светлых волосах, отвечала с улыбкой, но Василий Андреевич, стоявший неподалёку, заметил, что она бледнее обычного. — Ваше Высочество, — тихо обратился он к ней, когда Мария Фёдоровна на минуту отвлеклась на подошедшую статс-даму, — вы хорошо себя чувствуете? Вы бледны. Александра хотела ответить, что всё в порядке, но вдруг покачнулась. Жуковский мгновенно оказался рядом, подхватил её под локоть, не давая упасть. — Ваше Высочество! — Ничего... — прошептала она, хватаясь за его руку. — Голова закружилась. Душно. Вокруг них тут же образовалась толпа. Мария Фёдоровна ахнула, фрейлины засуетились, кто-то побежал за врачом. Николай, услышав шум, растолкал придворных и в мгновение ока оказался рядом с женой. — Шарлотта! Что с тобой? — Уже всё хорошо, — Александра слабо улыбнулась, всё ещё опираясь на руку Жуковского. — Просто устала. Душно. Василий Андреевич вовремя оказался рядом. Николай бросил на Василия быстрый, благодарный взгляд, но тут же перевёл всё внимание на жену. Подоспевший лейб-медик, осмотрев Александру, вынес вердикт: — Ничего опасного, Ваше Высочество. Лёгкое переутомление. Её Высочеству нужен покой и свежий воздух. Николай выдохнул с облегчением — таким шумным, почти детским, что Жуковский невольно улыбнулся. Великий князь перенервничал, это было видно по его побледневшему лицу и сжатым кулакам. Тем временем в другом конце зала Константин Павлович, наблюдал за этой сценой с хищным интересом, после чего наклонился к императору и прошептал, едва шевеля губами: — А ведь как лихо этот поэт оказался подле княгини. Прямо в самый нужный момент. Словно ждал. Александр чуть повернул голову, его взгляд стал острее. — На что ты намекаешь? — Я? — Константин усмехнулся, отпил из бокала. — Ни на что. Просто замечаю странные совпадения. Только и всего. Император ничего не ответил, но его взгляд на мгновение дольше задержался на Жуковском, который всё ещё стоял рядом с Александрой, готовый в любую секунду поддержать её. Через несколько минут, когда суета улеглась и Александру усадили в кресло, обмахивая веером, Николай, всё ещё бледный от пережитого волнения, взял руку жены и тихо спросил: — Тебя проводить в твои покои? Бал пусть идёт своим чередом, а я... я побуду с тобой. Александра улыбнулась, сжала его пальцы. — Не надо, мой друг. Со мной всё хорошо, врач же сказал. Останься, тебя сегодня чествуют, а я... я пойду к Саше. Он, наверное, уже проснулся и ждёт меня. Но Николай лишь покачал головой — упрямо, по-своему. — Чествование подождёт, а ты — нет. Я провожу. Он обернулся к Жуковскому, который всё ещё стоял рядом, готовый в любую минуту прийти на помощь. — Василий Андреевич, — сказал он, понижая голос, — Встретимся завтра утром, как договаривались? Хочу вам кое-что показать. Жуковский кивнул, чуть поклонившись. — Как вам будет угодно, Ваше Высочество. Я буду ждать. Он проводил взглядом Николая, который, бережно поддерживая жену под локоть, медленно направился к выходу из зала. Мария Фёдоровна что-то говорила им вслед про то, что молодёжь нынче слишком впечатлительна, — но в её голосе слышалась, как ни странно, тревога, а не осуждение. Константин, стоя у колонны, проводил их взглядом и снова усмехнулся — многозначительно, но ничего не сказал.

***

В покоях Александры было тихо. Маленький Александр Николаевич, и правда, проснулся и теперь лежал в колыбели, во все свои голубые глаза смотря на огонёк свечи и пуская пузыри. Александра, переодевшись в ночное платье и отпустив фрейлин, легла в постель, но продолжила держать мужа за руку. — Ты сегодня герой, — сказала она тихо, глядя на него снизу вверх. — Все только и говорят, что о твоём училище. Даже твоя матушка смягчилась. Ты заметил? — Заметил, — Николай сел на край кровати, не выпуская её руки. — Но это всё... это не главное. Главное, чтобы ты была здорова. И Саша. Остальное — просто чертежи. Александра улыбнулась, закрыла глаза. — Ты невозможный человек, Николай, но я тебя люблю. Он просидел с ней до глубокой ночи. Они проговорили о пустяках: о том, что у Саши режется первый зуб, о том, что весна в этом году ранняя, о том, что Жуковский наконец-то дописал своё новое произведение, но так его никому и не показал. Александра всё ещё надеялась выведать хоть строфу, но Василий Андреевич был неумолим. Когда она уснула, Николай ещё долго сидел рядом, глядя на её спокойное, бледное лицо, и думал о том, как хрупко всё, что ему дорого. И как важно беречь это — каждый день, каждый час.

***

На следующее утро, как и договаривались, Жуковский ждал его у входа в Аничков дворец. День выдался ясным, с крыш капало, а в воздухе пахло талым снегом и весной. Василий Андреевич, в лёгком пальто и с тростью, выглядел отдохнувшим и полным любопытства. — Итак, Николай Павлович, — начал поэт, когда Романов вышел на крыльцо, — я готов. Куда мы отправимся? Я, признаться, всю ночь гадал. Николай, в простом сюртуке и шинеле без знаков отличия, загадочно улыбнулся. — Увидите. Это не парк, но, думаю, вам понравится. Они сели в простую карету без гербов. Следом, как всегда незаметно, пристроился Бенкендорф — он возник словно из ниоткуда, в штатском пальто, тоже с неизменной тростью, и кивнул кучеру, который, видимо, уже привык к его присутствию. — Александр Христофорович, — Жуковский обернулся к нему, — вы и сегодня с нами? Неужели нам угрожает опасность? — Опасность, Василий Андреевич, — ответил генерал, забираясь в карету, — подстерегает нас на каждом шагу. Особенно когда Его Высочество решает совершить «неофициальный визит» в места, где его не ждут. Николай только фыркнул. Через полчаса карета остановилась у ворот Обуховской больницы. Василий, выглянув в окно, удивлённо поднял брови. — Больница? — переспросил он с лёгким недоумением. — Я, кажется, снова ошибся в ожиданиях. — А что вы хотели? — Николай уже выбирался из кареты, его лицо светилось тем самым мальчишеским оживлением, которое всегда появлялось, когда он делал что-то не по протоколу. — Прогулку по Летнему саду, рука об руку, под голубым небом? Успеется. Здесь — жизнь. Настоящая. Он зашагал к дверям, и Жуковскому ничего не оставалось, как последовать за ним. Бенкендорф, усмехнувшись, двинулся следом — на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы в случае чего успеть вмешаться. В длинном, тускло освещённом коридоре пахло спиртом, лекарствами и чем-то неуловимо печальным. Мимо них сновали сёстры милосердия в серых платьях, где-то вдалеке стонал невидимый больной. Жуковский, озираясь, пытался понять, зачем великий князь привёл его сюда. А потом он увидел это. Николай заходил в палаты — не как великий князь, совершающий официальный визит, а как... простой человек. Он садился на край кровати к старику-солдату, потерявшему ногу под Бородином, и расспрашивал его о службе, о семье, о том, хорошо ли кормят. Он гладил по голове бледного мальчика-сироту, подобранного на улице с воспалением лёгких, и обещал, что тот обязательно поправится. Он говорил с измученной женщиной, у которой только что умер муж, и в его словах была такая искренняя, неуклюжая нежность, что Жуковский, стоя в дверях, почувствовал, как к горлу подступает ком. — Я не знал, — прошептал он, когда Николай вышел из очередной палаты, усталый, но какой-то просветлённый. — Я не знал, что вы... что вы бываете здесь. — А что вы думали? — Николай пожал плечами. — Что я только чертежи люблю? Люди важнее чертежей, Василий Андреевич. Люди — это и есть главный мост, который нужно строить каждый день. Бенкендорф, стоявший чуть поодаль, тихо усмехнулся. — К слову, я, например, думал, мы будем одни, — вдруг сказал Николай, бросив быстрый взгляд на генерала. — Хотел показать вам это место... без свидетелей. Бенкендорф усмехнулся, ничуть не смутившись. — Ваше Высочество, какой же я свидетель, я старый верный пёс, не более. — Вы невыносимы, Александр Христофорович, — вздохнул Николай, но в его голосе не было злости. Только усталая, почти дружеская усмешка. Жуковский переводил взгляд с одного на другого и вдруг поймал себя на мысли, что этот странный день — не в парке, не под ясным небом, а в пропахшей лекарствами больнице — был, возможно, самым честным и самым важным временем, проведённым им с Николаем. Потому что здесь, среди страдающих и слабых, великий князь не боялся быть собой. Добрым, неуклюжим, бесконечно эмпатичным человеком, который не умел проходить мимо чужой боли. И от этого осознания Василий любил его ещё больше.

***

Карета покатилась по тихим вечерним улицам Санкт-Петербурга, громыхая колёсами по булыжной мостовой. Внутри было темно, лишь изредка свет редких фонарей скользил по лицам троих мужчин, сидевших в напряжённом молчании. Николай сидел напротив Василия, их колени почти соприкасались. Александр Христофорович, прямой как штык, расположился рядом с великим князем и смотрел в окно с видом человека, который находится здесь исключительно по долгу службы. — Остановите на Фонтанке, — вдруг сказал Николай, нарушая тишину. — У дома Василия Андреевича. Бенкендорф повернул голову, его бровь чуть приподнялась. — Ваше Высочество, это небезопасно. Я отвечаю за вашу жизнь и не могу позволить вам разгуливать по ночному городу без охраны. — Александр Христофорович, — Николай посмотрел на него в упор, и в его взгляде блеснула та самая упрямая искра, которую Бенкендорф уже слишком хорошо знал, — вы, кажется, всё про всех знаете. Так вот, я решил наконец воспользоваться вашими талантами и позволить вам проявить себя и прикрыть нас. На одну ночь. В карете повисла звенящая тишина. Жуковский замер, не веря своим ушам. Николай только что... Приказал своему генералу... Прикрыть их?! Василий Андреевич почувствовал, как краска заливает его лицо, и был рад, что в темноте этого не видно. Он перевёл взгляд на Бенкендорфа, ожидая вспышку гнева, возмущение, угрозы. Но офицер лишь посмотрел на Николая долгим, изучающим взглядом. Его лицо было непроницаемо, как всегда, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Николай же, не дожидаясь ответа, взял руку Жуковского — прямо, открыто, не таясь — и поднёс к губам. Поцелуй вышел долгим, тёплым, почти благоговейным. Василий вздрогнул, его пальцы сжались в ладони великого князя. — Заедете за мной завтра в девять, — отдал распоряжение Николай, не оборачиваясь к Бенкендорфу. — И присмотрите за Александрой Фёдоровной и Сашей. Если с ними что-то случится — с вас спрос, генерал. Бенкендорф выдержал паузу. Потом, к изумлению Жуковского, коротко кивнул. — Будет исполнено, Ваше Высочество. Карета остановилась. Николай, всё ещё держа Василия за руку, вышел первым и помог ему спуститься. Бенкендорф остался сидеть в карете, глядя им вслед. Когда дверца захлопнулась, он позволил себе тихий, почти неслышный смешок. — Ну и ну, — пробормотал он себе под нос. — А мальчишка-то вырос. И велел кучеру трогать.

***

В квартире Жуковского было темно и тихо. Пахло книгами, как в библиотеке. Его слуга уже спал, и поэт, стараясь не шуметь, зажёг свечу сам. Николай шагнул в прихожую, огляделся — и тут же запнулся о стопку рукописей, небрежно сложенных у двери. Он покачнулся, взмахнул руками и непременно рухнул бы на пол, увлекая за собой ещё и вешалку, если бы Жуковский не подхватил его — быстро, ловко, прижав к себе. — Осторожнее, Николай Павлович, — прошептал он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — У меня тут... творческий беспорядок. — Я заметил, — усмехнулся Николай, не предпринимая попытки высвободиться. Наоборот, он прижался ближе, вдохнул запах — чернила, бумага, лёгкий аромат лавандовой воды. — У тебя всегда так? — Всегда, — признался Василий. — Я не умею жить иначе. Он помог Николаю снять шинель, повесил её на крючок, потом провёл его в спальню — единственную комнату, где был относительный порядок. Зажёг ещё свечей, принёс кувшин с водой и чистое полотенце. Николай стоял посреди комнаты, глядя на него с той особенной, трепетной нежностью, от которой у Василия всегда подкашивались колени. — Умойся, — сказал поэт, протягивая полотенце. — Я разбужу Матвея и велю разогреть ужин. Ты, наверное, голоден. Он уже повернулся к двери, чтобы позвать слугу, но Николай схватил его за запястье, рванул к себе и впился в его губы поцелуем — жадным, долгим, полным той самой тоски, что копилась неделями. — К чёрту ужин, — выдохнул он, отрываясь. — Я голоден по тебе. У нас так давно не было шанса побыть наедине. По-настоящему. Без оглядки. Василий смотрел на него, чувствуя, как дрожат губы после поцелуя. Он хотел сказать что-то умное, как обычно, ироничное, но слова застряли в горле. — Ты ведь тоже этого хотел? — спросил Николай, и в его голосе была та же уязвимость, что и в их первые дни. — Скажи честно. Жуковский приподнял бровь, пытаясь вернуть себе самообладание. — Нет, — сказал он с каменным лицом. — Совершенно нет. Я даже не заметил твоего отсутствия. Николай зарычал — низко, утробно, почти по-звериному — и в одно мгновение сдёрнул с него сюртук. Пуговицы с треском полетели на пол. — Ах так? — его пальцы уже рвали рубашку, обнажая бледную грудь поэта. — Не заметил значит? Он припал губами к шее Василия, целовал, покусывал, всасывал кожу, пока на ней не расцвёл тёмно-красный след. Поэт застонал, хватаясь за его плечи. — Николай... ты... Ты оставляешь метку! Как я завтра появлюсь при дворе? — Завтра, — прошептал великий князь, скользя губами ниже, к ключице, — будет завтра, а сегодня ты мой. — Безумец, — выдохнул мужчина, но в его голосе не было ни капли возмущения. Только страсть и нежность. Николай подхватил его на руки — легко, словно тот ничего не весил, — и понёс к кровати. Опустил на прохладные простыни, навис сверху, глядя в глаза. Его рыжие волосы растрепались, веснушки на щеках, которые он так ненавидел, сейчас казались Василию звёздной картой, рассыпаной на его щеках. — Я скучал, — признался Николай, и его голос дрогнул. — Каждый день. Каждую минуту. Даже когда был с тобой на балу — скучал. Потому что мы никогда не бываем одни. По-настоящему одни. — Теперь мы одни, — прошептал Жуковский, проводя ладонью по его щеке. — И у нас впереди целая ночь. Николай улыбнулся — той самой, редкой, открытой улыбкой, — и снова поцеловал его. На этот раз медленно, тягуче, смакуя каждое прикосновение. Его руки скользили по телу поэта, изучая, лаская, запоминая. Он стянул с него остатки рубашки, потом брюки, отбросил в сторону. Жуковский лежал перед ним — обнажённый, бледный, с тёмными локонами, разметавшимися по подушке, — и Николай на мгновение замер, залюбовавшись. — Ты прекрасен, — выдохнул он. — Как стихотворение, которое я не умею написать. — Ты слишком романтичен для инженера, — усмехнулся Василий, но его голос предательски сел, когда пальцы Николая скользнули по внутренней стороне бедра. — Я многогранен, — парировал тот, наклоняясь и целуя его живот, спускаясь ниже, туда, где уже наливалась желанием плоть. Жуковский застонал, выгибаясь навстречу. Николай взял его в рот — жадно, глубоко, и Василий вцепился пальцами в его медные волосы, забыв о всяком этикете. Мир сузился до горячего, влажного рта, до умелых движений языка, до низкого, вибрирующего стона, который вырывался из груди великого князя. — Николай... — выдохнул он. — Я сейчас... если ты не прекратишь... Николай поднял голову, облизнулся, глядя на него снизу вверх потемневшими от страсти глазами. — Ещё рано. Я хочу тебя всего. Он потянулся к прикроватному столику, где стоял флакон с миндальным маслом — Жуковский использовал его для ухода за волосами, но сейчас оно должно было послужить иной цели. Николай щедро смазал пальцы, и Василий, глядя на него расширенными глазами, раздвинул ноги, приглашая. Первый палец вошёл осторожно, медленно. Поэт закусил губу, привыкая к ощущению. Николай двигался бережно, терпеливо, растягивая его, готовя, шепча что-то неразборчивое — то ли молитву, то ли признание в любви. Второй палец добавил томительной полноты, и Василий застонал, подаваясь навстречу. — Ещё, — прошептал он. — Войди уже! Николай не заставил просить дважды. Он сбросил остатки одежды, смазал себя и, пристроившись между разведённых бёдер поэта, медленно, давая ему возможность привыкнуть, вошёл. Василий ахнул, вцепился в его плечи. Ощущение наполненности, растяжения, близости — всё смешалось в один оглушительный аккорд. Николай замер, давая ему время, целуя в висок, в щёку, в уголок губ. — Хорошо? — прошептал он. — Лучше, чем Гёте, — выдохнул Жуковский, и Николай рассмеялся — низким, счастливым смехом. Он начал двигаться. Сначала медленно, размеренно, потом всё быстрее, глубже, ловя ритм, который отзывался в них обоих. Кровать скрипела им в такт, свечи бросали на стены пляшущие тени, и мир за окном перестал существовать. Были только они двое — сплетённые тела, сбившееся дыхание, стоны, которые никто не слышал. Василий выгибался навстречу каждому толчку, цеплялся за плечи Николая, оставляя на коже следы ногтей. Николай рычал, вжимал его в матрас, целовал в шею, в плечи, в губы — жадно, исступлённо, словно пытался наверстать все те дни, когда они были вынуждены держаться на расстоянии. — Я люблю тебя, — прошептал он, заглядывая в глаза Василия. — Больше жизни. Больше всего. — И я тебя, — ответил тот, и в его голосе была вся та нежность, которую он так долго прятал. — Всегда. С того самого дня, когда ты нашёл меня у того старого дуба и показал свои первые чертежи. Николай тихо рассмеялся, но смех перешёл в стон, когда волна наслаждения накрыла его. Он сделал ещё несколько глубоких, сильных толчков и кончил, изливаясь в горячее, податливое тело поэта. Василий, чувствуя его дрожь, его последний, судорожный выдох, последовал за ним — его собственная разрядка была ослепительной, вырвавшей из груди хриплый, почти животный крик. Они лежали, сплетённые, мокрые от пота, пытаясь отдышаться. Николай уткнулся лицом на плечо Василия, его дыхание постепенно выравнивалось. Жуковский гладил его по спине, по рыжим, спутанным волосам, и чувствовал, как внутри разливается покой — глубокий, почти забытый. — Ты тяжёлый, — прошептал он наконец. — Как чугунный мост. — А ты — мягкий, как перина, — пробормотал Николай, не двигаясь с места. — И пахнешь чернилами. — Это комплимент? — Это констатация факта. Они оба рассмеялись — тихо, устало, счастливо. Николай наконец скатился с него, но тут же притянул поэта к себе, укрыл одеялом, обнял, словно боялся, что Василий исчезнет. — Знаешь, — сказал князь задумчиво, глядя в потолок, — я сегодня, когда мы были в больнице... понял кое-что. — Что же? — Что все эти чертежи, училища, мосты — это важно, но ещё важнее — люди. Ты. Шарлотта. Саша. Даже Бенкендорф, будь он неладен. Я хочу защитить вас. Всех. И я боюсь, что не смогу. Жуковский повернулся к нему, взял его лицо в ладони. — Ты уже защищаешь, — сказал он твёрдо. — Каждый день. Своей работой, своей заботой, своей... любовью. Ты не обязан быть всемогущим, Николай. Ты просто должен быть собой. Николай посмотрел на него долгим, благодарным взглядом. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Это моя работа. Я поэт. — Нет, — мужчина покачал головой. — Это твой дар, и я благодарен судьбе, что она свела нас. Они лежали молча, слушая, как за окном завывает ветер. Где-то вдалеке часы на башне пробили полночь. В камине догорали угли, отбрасывая на стены последние, умирающие отсветы. — Завтра в девять, — вдруг вспомнил Жуковский. — Бенкендорф будет здесь. Ты уверен, что он не... Николай усмехнулся и прервал его мягким поцелуем в тёмную макушку. — Бенкендорф — странный человек, но он не сплетник. И обязательно будет ворчать. Это у него в крови. — Как и у тебя, — улыбнулся Василий. — Я не ворчу, — возмутился Николай. — Я высказываю конструктивную критику! — Конечно, Ваше Высочество. Конечно. Они снова рассмеялись, и этот смех, тёплый и уютный, был лучшим завершением этого странного, трудного и прекрасного дня. Василий закрыл глаза, чувствуя, как сон наваливается мягкой, неотвратимой волной. Последнее, что он услышал, был шёпот Николая: — Спи, мой поэт. Я рядом. И он уснул, зная, что это — правда.

***

Утро после той ночи выдалось хлопотным. Василий Андреевич, проснувшись первым, долго стоял перед маленьким зеркалом в спальне, пытаясь оценить масштаб бедствия. На его шее, чуть ниже уха, красовался тёмно-багровый след — произведение искусства, достойное кисти да Винчи, но совершенно неуместное на коже придворного поэта и наставника великой княгини. — Варвар, — прошептал он беззлобно, трогая пальцами нежную кожу. — Настоящий варвар. Николай, ещё спавший, разметавшись по кровати, даже не пошевелился. Поэт вздохнул, покачал головой и принялся искать, чем бы прикрыть это безобразие. В ход пошёл высокий воротник сюртука, потом шейный платок, завязанный особым, почти женским узлом, потом — для верности — лёгкий шарф, который он обычно носил только в самые холодные дни. В марте это выглядело подозрительно, но лучше уж пусть думают, что он простужен, чем... правду. И всё же, глядя в зеркало на этот след, он не мог сдержать улыбки. Глупой, тёплой, совершенно неуместной для человека его положения. Николай любил его. Хотел его. Метка была тому доказательством — грубой, варварской, но... Смотря на неё, он как никогда ощущал свою принадлежность другому человеку и даже был рад её иметь. — Дурак, — прошептал он своему отражению. — Старый, сентиментальный дурак.

***

Через несколько часов, уже в Аничковом дворце, Жуковский сидел в учебной комнате Александры Фёдоровны. Урок русского языка сегодня шёл из рук вон плохо — маленький Александр, которого принесла кормилица, капризничал, хныкал и никак не хотел успокаиваться. Александра, бледная и уставшая, пыталась его укачать, но безуспешно. — Давайте я, — мягко предложил Василий, протягивая руки. Александра с благодарностью передала ему сына. Василий Андреевич прижал младенца к груди и начал тихо, нараспев, читать то ли стихи, то ли просто набор звуков, складывающихся в убаюкивающую мелодию. Маленький Саша всхлипнул в последний раз, зевнул, смешно наморщив носик, и затих. — Вы волшебник, — прошептала Александра, с облегчением опускаясь в кресло. — Честное слово. Ни одна нянька так не умеет. — Просто я много практиковался на юных поэтах, — улыбнулся Василий, не переставая укачивать ребёнка. — А они, поверьте, капризничают не меньше. Дверь позади них тихо без стука отворилась, и на пороге возник Константин Павлович. Он был в домашнем, но при орденах — словно ждал повода немедленно отправиться на парад. Его тяжёлый взгляд обвёл комнату: уставшую Александру, Жуковского с младенцем на руках, мирную, почти семейную сцену. — Ваше Высочество, — Жуковский склонил голову, стараясь не разбудить ребёнка. Александра чуть приподнялась в кресле, кивая. — Прошу прощения, что без доклада, — Константин улыбнулся, но улыбка его была, как всегда, неприятной. — Искал брата. Кажется, снова ошибся дверью. — Кабинет Николая Павловича в другом крыле, Константин Павлович, — спокойно заметила Александра Фёдоровна. — Вы, кажется, в последнее время часто ошибаетесь. — Что поделать, — Константин развёл руками, — дворец такой большой, а я — человек простой, военный. Мне бы плац да казарму, а не эти лабиринты. Он сделал шаг в комнату, и его взгляд вновь упал на Жуковского. На его шею. На шарф, который маленький Саша, завозившись во сне, вдруг ухватил пухлыми пальчиками и потянул вниз. Ткань соскользнула, открывая тёмно-красный след на бледной коже поэта. Константин замер. Его глаза чуть расширились, потом прищурились, и на губах заиграла та самая, мерзкая, всепонимающая усмешка. — Ах, — произнёс он, растягивая слово. — Какая... интересная деталь гардероба. Василий Андреевич, вы, кажется, поранились? Или это... подарок? Василий, покраснев до корней волос, поспешно поправил шарф одной рукой, прикрывая шею. Александра, заметив его смущение, бросила быстрый взгляд на Константина и сказала ледяным тоном: — У нас было занятие, когда Саша проснулся. Василий Андреевич помогает мне. Ребёнок к нему тянется. Это естественно. — О, я не сомневаюсь, — Константин кивнул, и его улыбка стала ещё шире. — Очень естественно. Поэт, младенец, великая княгиня... Прямо идиллия. Святое семейство. Он развернулся и, не прощаясь, вышел. В комнате повисла напряжённая тишина. Александра поднялась, подошла к Жуковскому и мягко положила руку ему на плечо. — Не переживайте, Василий Андреевич. Константин — болван. Он всегда был болваном и всегда им останется. Он просто... злобствует. Василий кивнул, но в его душе поселилась тревога. Константин хоть и был болваном, но не был глупцом. Он был жесток, циничен, но не глуп. И его взгляд, брошенный на засос, на близость поэта к ребёнку, говорил о том, что он сделал для себя какие-то выводы. И явно думает, что умнее других.

***

Бал в Зимнем дворце был в самом разгаре. Сотни свечей, музыка, шуршание шёлковых платьев, звон бокалов — всё смешалось в привычный, оглушительный водоворот придворной жизни. Николай, в парадном мундире, стоял рядом с женой, которая сегодня сияла особенно ярко. И было отчего. — Друзья мои, — голос императора Александра разнёсся по залу, и все замерли. — Я имею честь объявить радостную весть. Её Императорское Высочество великая княгиня Александра Фёдоровна вновь в положении. Династия Романовых прирастает. Зал взорвался аплодисментами и поздравлениями. Александра, счастливая и смущённая, принимала цветы и поклоны. Николай, сияя, сжимал её руку. Жуковский, стоявший в стороне, смотрел на них с тихой, тёплой радостью. И вдруг, перекрывая шум, раздался громкий, отчётливый голос Константина: — Поздравляю, сестра! Искренне желаю, чтобы и на этот раз дети родились нужного цвета! В зале воцарилась мёртвая тишина. Все взгляды устремились на Константина, потом на Александру, потом на Николая, который побледнел и сжал кулаки. Шарлотта замерла, её лицо стало белее снега. — Константин! — резкий, как удар хлыста, голос Марии Фёдоровны прорезал тишину. — Прекрати нести глупости! Ты позоришь семью! Константин пожал плечами, усмехнулся и отошёл к столу с напитками, всем своим видом показывая, что сказал сущую безделицу. Но семя сомнений было посеяно. По залу пробежал шепоток — сначала тихий, потом всё громче. «Не то цвета». «Чёрные дети». Все помнили историю императора Александра, его жены Елизаветы Алексеевны и князя Адама Чарторыйского. Две дочери, родившиеся у императрицы, были темноволосыми и темноглазыми, в то время как оба родителя — блондины. Император, несмотря ни на что, признал их своими, но скандал был грандиозный. И теперь Константин, публично, при всём дворе, намекнул на то же самое в отношении Александры Фёдоровны. Мария Фёдоровна, сохраняя царственную осанку, подошла к Николаю и тихо, так, чтобы слышал только он, сказала: — Не обращай внимания. Твой брат — поспешен, но... будь осторожен. Слухи, однажды рождённые, имеют свойство расти. Николай кивнул, не в силах говорить. Он посмотрел на жену, которая, взяв себя в руки, вновь улыбалась гостям, и чувствовал, как внутри закипает бессильная ярость. Василий Андреевич, стоявший в тени колонны, видел всё. Он видел, как побледнела Александра, как сжались кулаки Николая, как торжествующе усмехнулся Константин, и в его душе росло горькое понимание: их рай в Аничковом дворце, их тихое, хрупкое счастье — всё это было под угрозой. Константин ничего не забыл. И наконец начал действовать.