От яблони до трона

Апрель 1819 года. Весна вступала в свои права. За окнами Аничкова дворца щебетали птицы, на деревьях набухали почки, и маленький Александр, которому уже исполнился год, делал свои первые неуверенные шаги по ковру гостиной. Мария Фёдоровна, склонившись над внуком, сияла той особенной, бабушкиной улыбкой, которую редко кто видел при дворе. Она держала в руках погремушку — ту самую, что Николай когда-то заказал по собственному чертежу — и трясла ею, вызывая у малыша звонкий смех. Александра Фёдоровна сидела рядом в кресле, с облегчением вытянув ноги. Вторая беременность давалась ей тяжелее первой — сказывалась и жара, и постоянное напряжение последних недель. Рядом с ней, на низком пуфике, пристроилась одна из фрейлин — немолодая, немногословная, занятая вышиванием. — Посмотрите, как он радуется! — восхищённо произнесла Мария Фёдоровна, наблюдая за внуком. — Вылитый Николай в его возрасте. Тот тоже всё хватал и тащил в рот. Однажды даже укусил Павла за палец. Бедный император потом неделю ходил с перевязанной рукой и всем говорил, что поранился на учениях. Александра звонко рассмеялась, представив эту картину. — А император Александр? — спросила она. — Он тоже был таким... активным? Лицо Марии Фёдоровны смягчилось, в глазах появилась та особенная нежность, которая всегда возникала, когда речь заходила о её старшем сыне. — Александр... Александр был другим. Тихим, задумчивым. Он никогда ничего не тащил в рот. Он смотрел. Всегда смотрел — на людей, на предметы, на небо. Словно уже тогда пытался понять этот мир. — женщина тихо вздохнула. — Он и сейчас такой. Мой ангел. Мой первый, самый светлый мальчик. Что бы о нём ни говорили, для меня он остаётся тем же ребёнком, что когда-то засыпал на руках. Александра Фёдоровна слушала, и в её сердце невольно шевельнулось сочувствие к этой суровой, властной женщине, которая, оказывается, умела любить — глубоко, преданно, почти слепо. — Саша, — сказала Александра, переводя взгляд на сына, — кажется, взял понемногу от всех. Любопытство Николая, упрямство Павла... и, надеюсь, мудрость своего дяди-императора. Мария Фёдоровна кивнула, но её взгляд вдруг стал острее. Шарлотта же, набравшись смелости, решилась наконец заговорить о том, что мучило её уже несколько недель. — Ваше Величество... — начала она тихо. — Я хотела бы... объясниться. Эти слухи, которые ходят по городу... Обо мне и Василии Андреевиче. Это неправда. Клянусь вам. Я никогда... Он никогда... Мария Фёдоровна подняла руку, останавливая её. Её лицо стало строгим, но не враждебным. — Я не желаю ничего об этом слышать, Александра, — сказала она твёрдо. — Если, конечно, тебе нечего мне рассказать. Великая княгиня покраснела до корней волос. — Конечно, нет! — выпалила она. — Мне нечего скрывать. — Вот и славно, — Мария Фёдоровна снова повернулась к внуку, позволяя ему ухватить себя за палец. — Ты хорошая девушка, Александра. Я знаю тебя. И я знаю Василия Андреевича — он был моим чтецом задолго до того, как стал твоим учителем. Возможно, если бы я знала его чуть хуже, я бы и поверила этим грязным слухам, но он... Она усмехнулась, и в её глазах мелькнуло озорство. — Жуковский — человек не от мира сего. Он витает в облаках, разговаривает с музами и, подозреваю, целовался в своей жизни только с рифмами. Земная любовь для него — слишком грубая материя. Ему бы всё переводить Гёте да писать баллады о призраках. Какой из него соблазнитель? — Она рассмеялась. — Помню, как он однажды, читая мне оду, запнулся о ковёр и упал, рассыпав все листы. Лежал на полу, красный как рак, и пытался собрать страницы в правильном порядке. Соблазнитель, право слово! Александра рассмеялась, припомнив, как на одном из уроков Василий Андреевич, увлёкшись объяснением творительного падежа, опрокинул чернильницу прямо себе на жилет и потом полчаса пытался оттереть пятно, бормоча что-то о «неподобающем виде». — Он действительно... неуклюж, — признала она. — Но очень добр. — Добр, — согласилась Мария Фёдоровна. — И предан. Поэтому я и не верю ни единому слову из тех гадостей, что болтают в гостиных. — Она помолчала, потом добавила с лёгкой тенью горечи: — И не вини Константина в его опрометчивости. Он не со зла. Он просто... переживает за братьев. Особенно после того, что случилось с Александром и Елизаветой. Александра сжала губы и, вопреки внутреннему возмущению, промолчала. Ей никогда не нравился Константин Павлович. Ни его грубость, ни намёки, ни сальные шуточки, ни ухмылки на лице. Но спорить с вдовствующей императрицей было бы неразумно. В этот момент дверь отворилась, и в гостиную вошёл Бенкендорф — как всегда, подтянутый, безупречный, с непроницаемым выражением лица. — Ваше Величество, Ваше Высочество, — он поклонился. — Прошу простить за вторжение. Я искал великого князя Николая Павловича. — Александр Христофорович! — Мария Фёдоровна просияла. — Как я рада вас видеть! Вы так редко заходите теперь. Николай где-то у себя, с чертежами, но вы не спешите, присядьте. Я так рада, что вы рядом с моим сыном. Вы на него хорошо влияете. Александр позволил себе лёгкую улыбку. — Благодарю, Ваше Величество. Но, боюсь, моё влияние скоро закончится. Меня переводят. — Переводят? — Александра удивлённо подняла брови. Мария Фёдоровна нахмурилась. — Куда? Зачем? — Его переводят в свиту императора, — раздался голос от двери. Все обернулись. На пороге стоял Николай — в привчном мундире, с чертежами под мышкой и с какой-то странной, задумчивой полуулыбкой на лице. — Уже успели донести вести, — усмехнулся он, входя. — Мой бравый генерал со следующей недели будет причислен к свите Его Величества. Повышение. Заслуженное, надо признать. Мария Фёдоровна посмотрела на генерала с одобрением. — Это большая честь. Поздравляю, Александр Христофорович. — Благодарю, Ваше Величество, — Бенкендорф склонил голову, и на его лице что-то похожее на улыбку. Николай подошёл ближе, положил чертежи на стол и, повернувшись к генералу, сказал — почти искренне, но с той особенной, защитной иронией, за которой он всегда прятал свои чувства: — Поздравляю, Александр Христофорович. Наконец-то я смогу расслабиться. Никто не будет стоять над душой, критиковать мою работу и считать чайные чашки. Александр Христофорович усмехнулся, но прежде чем он успел ответить, Мария Фёдоровна строго одёрнула сына: — Николай! Что за тон? Александр Христофорович был тебе верным помощником! Имей уважение. Николай смутился, выпрямился, взял себя в руки. — Прошу простить, матушка. Я пошутил. Александр Христофорович знает, что я... ценю его службу. Он поймал взгляд Бенкендорфа — насмешливый, но тёплый, — и на мгновение между ними промелькнула тень взаимопонимания. Шарлотта, почувствовав неловкость момента, встала, взяла мужа за руку и улыбнулась. — Мы все будем скучать по вам, Александр Христофорович. Вы стали... почти членом семьи. Бенкендорф поклонился. — Это большая честь для меня, Ваше Высочество. Я всегда буду помнить вашу доброту. И, — он перевёл взгляд на Николая, — обитателей чайных чашек Его Высочества. Николай фыркнул, но его губы дрогнули в улыбке.

***

Официальный приём в Зимнем дворце по случаю нового назначения Александра Христофорович Бенкендорфа был пышным, но недолгим. Император Александр, стоя в окружении свиты, лично объявил о переводе генерала в свою свиту, отметив его заслуги перед короной. Бенкендорф, в парадном мундире, с новым орденом на груди, стоял прямо, как штык, и принимал поздравления с тем же непроницаемым спокойствием, что и всегда. После церемонии император поманил к себе Николая с его бывшим генералом. — Ну, господа, — сказал он, глядя на них с лёгкой, усталой улыбкой, — кажется, вы сработались. Жаль разбивать такую пару, но Александр Христофорович мне нужен, так что Николай, ты, теперь должен справляться сам. — Я справлюсь, государь, — ровно ответил Николай. — Не сомневаюсь, — Александр Павлович перевёл взгляд на Бенкендорфа. — А вы, генерал, не забывайте навещать Аничков дворец. Там, кажется, к вам привязались. — Это было бы... вольностью с моей стороны, Ваше Величество, — осторожно ответил генерал. — Вольностью? — император приподнял бровь. — Считайте это моим личным распоряжением. Присматривайте за ними. У вас это хорошо получается. Он кивнул и отошёл к другим гостям, оставив Николая и Александра в лёгком замешательстве. — Ну вот, — пробормотал Николай, — император и тот заметил. — Что именно, Ваше Высочество? — невинно спросил Бенкендорф. — Что вы незаменимы, — буркнул Николай и отвернулся. Приём продолжился. И вот тут, в сверкающих залах Зимнего дворца, Николай впервые отчётливо услышал за спиной шёпот. Не тот, что всегда — о политике, о нарядах, о погоде. Другой. — ...говорят, она снова в положении, а он всё также при ней... — ...Жуковский этот, вы видели, как он на неё смотрит? — ...а мальчик, первенец, говорят, вовсе не похож на Николая Павловича... Николай замер. Его спина напряглась, кулаки сжались. Он хотел обернуться, найти говоривших, но Александра, находившаяся рядом, крепче сжала его руку и улыбнулась — той самой ослепительной, ничего не выражающей улыбкой, которой она научилась у Марии Фёдоровны. — Не надо, — прошептала она. — Этого они и ждут. Не доставляй им удовольствия. Николай выдохнул, заставил себя улыбнуться в ответ. Бенкендорф, стоявший чуть поодаль, смотрел на них и хмурился. Он тоже слышал шёпот и даже знал его источник. Но сейчас он был бессилен. Его место отныне — рядом с императором, а не в Аничковом дворце.

***

Вечером того же дня Николай Павлович сидел в своём кабинете, уставившись в одну точку. Чертежи лежали нетронутыми. Чай остыл. В камине догорали угли. Василий Андреевич, тихо вошедший без доклада, остановился в дверях. Он видел эту картину уже много раз: Николай, погружённый в работу, усталый, но сосредоточенный. Но сегодня всё было иначе. Сегодня в позе великого князя не было энергии — только усталость и пустота. — Вы скучаете по нему, — заметил поэт негромко, проходя в комнату. Николай вздрогнул, поднял голову. — Что за глупости? С чего мне скучать по Бенкендорфу? Он был моим надзирателем, моим вечным критиком, моей... — Вашей тенью, — закончил за него Василий, садясь в кресло напротив. — Вашим молчаливым союзником. Человеком, который знал о вас больше, чем вы сами готовы были признать, и который, несмотря ни на что, оставался на вашей стороне. Николай помолчал. Потом усмехнулся — криво, невесело. — Я видел в нём врага. Почти год. Думал, что он шпионит за мной, что он презирает меня, что он ждёт моего провала, а теперь... — А теперь? — мягко подсказал Василий. — А теперь я не знаю, — признался Николай. — Он больше не враг. Он... — Друг? — спросил Василий, и в его голосе прозвучала лёгкая, дразнящая усмешка. Николай фыркнул. — Для этого ещё рано. Очень рано. Может быть, когда-нибудь. Он поднял глаза на поэта, и в его взгляде мелькнула та самая уязвимость, которую он позволял себе показывать только ему. Жуковский встал, обошёл стол, наклонился и поцеловал его — мягко, успокаивающе. — Когда-нибудь — это уже неплохо, — прошептал он. — Для человека, который год назад ненавидел его всей душой. Николай ответил на поцелуй, запустил пальцы в волосы поэта, притянул его ближе, и на мгновение мир за окнами перестал существовать — со всеми его шёпотами, слухами, интригами. Были только они двое. И этого было достаточно.

***

Но мир за окнами не мог исчезнуть на совсем. Он ждал. И с каждым днём становился всё более враждебным. Слухи, пущенные Константином и подхваченные жадными до скандалов придворными, росли как снежный ком. Теперь уже никто не шептался — говорили открыто, хоть и с оглядкой. В гостиных, в кофейнях, в казармах пересказывали друг другу одно и то же: великая княгиня Александра Фёдоровна, эта прусская принцесса, эта нежная лилия, спит со своим учителем, с поэтом Василием Андреевичем Жуковским, а её муж, великий князь Николай Павлович, то ли слеп, то ли глуп, то ли сам... И тут начинались самые грязные намёки — о том, что у Николая нет интереса к женщинам, что его страсть к инженерии и муштре — лишь прикрытие для иных, противоестественных наклонностей. Пушкин услышал эти слухи одним из первых. Он гулял по Невскому с Данзасом и Пущиным — редкий момент, когда Ваня выбрался из своих заговорщицких собраний, — и вдруг услышал, как двое офицеров у входа в кофейню обсуждают «этого стихоплёта Жуковского, который пристроился к великой княгине под юбку». Слова были грязные, пошлые, отвратительные. Пушкин побледнел, его рука дёрнулась снять перчатку. — Саша, не надо, — Костя схватил его за локоть. — Ты ничего не изменишь. Только навредишь. — Он оскорбил моего друга! — прошипел Пушкин. — Он повторил то, что говорит весь город, — тихо сказал Ваня, хватая друга за другую руку. — Ты не можешь вызвать на дуэль весь Петербург. Пушкин вырвался, но не пошёл к офицерам. Он стоял, тяжело дыша, и в его глазах была та самая бессильная ярость, которую он так хорошо знал. — Я должен увидеть Василия Андреевича, — сказал он наконец. — Немедленно. Через час он уже сидел в квартире Жуковского, сжимая в руках чашку с чаем. Василий Андреевич, спокойный, но усталый, слушал его сбивчивый, горячий рассказ. — Я знаю, — сказал он наконец. — Я всё это знаю, Александр. — И вы... вы так спокойны?! — Саша вскочил. — Они поливают грязью ваше имя! Имя великой княгини! Как вы можете... — А что мне делать? — тихо спросил Жуковский. — Вызывать каждого из них на дуэль? Как вы? Это не поможет. Только подольёт масла в огонь. Юноша сел. Он смотрел на своего наставника и вдруг сказал — тихо, без обычной своей бравады: — Я знаю, что эти слухи — ложь. Об Александре Фёдоровне, но другие... Жуковский замер. Их взгляды встретились. — Другие? — спросил он, хотя уже сам всё понял. — О вас и... о великом князе, — юный поэт отвёл глаза. — Я давно догадывался. Вы смотрите на него, и ваш взгляд... Он слишком личный. С этим ничего нельзя поделать. Жуковский промолчал. Потом медленно, словно сбрасывая с плеч невидимый груз, кивнул. — Вы правы, Александр. Но я прошу вас... никому. — Конечно, — Пушкин улыбнулся. — Я же не Кюхельбекер. Я умею хранить тайны. — Он помолчал, потом добавил уже серьёзнее: — Василий Андреевич, пожалуйста, будьте осторожны. Слухи — это только начало. Если они найдут подтверждение... если кто-то узнает наверняка... вас уничтожат. Обоих. — Я знаю, — тихо признался Василий и отвёл взгляд. — Но я не могу уйти. Не сейчас. Пушкин промолчал, только взял с тарелки печенье и принялся жевать, глядя в окно. — Вы хоть «Руслана» дописываете? — вдруг спросил Жуковский, меняя тему. — Почти, — буркнул Пушкин. — Ещё несколько песен и концовка. — Вот и славно. Допишите. И посвятите эту поэму чему-нибудь светлому. — Например? — Любви, — предложил Василий Андреевич, и в его голосе прозвучала тихая, усталая надежда. — Той, что переживёт все слухи. Все сплетни. Все удары судьбы. Пушкин посмотрел на него долгим, внимательным взглядом и кивнул.

***

Напряжение нарастало с каждым днём. Василий теперь повсюду слышал шёпот за спиной. В коридорах Аничкова дворца, где слуги провожали его косыми взглядами. В Зимнем дворце, где придворные дамы перешёптывались, прикрываясь веерами. Даже на улице — он ловил на себе взгляды, любопытные, осуждающие, насмешливые. Однажды на уроке Александры Фёдоровны фрейлина, прежде чем войти в учебную комнату, громко постучала — чего раньше никогда не делала, — и, войдя, усмехнулась, глядя на них. — Его Высочество велел подать обед через час, — оповестила она и вышла, не поклонившись. Александра сидела с каменным лицом, но её пальцы, сжимавшие веер, побелели. Жуковский кашлянул, поправил бумаги. — Ваше Высочество, — начал он осторожно, — возможно, нам стоит... сократить уроки? На время. Пока не улягутся... — Нет, — резко перебила она. — Мы не будем ничего сокращать. Мы не сделали ничего плохого. И я не позволю, чтобы какие-то сплетни диктовали мне, как жить. Она говорила твёрдо, но её голос дрожал. Жуковский видел, что она убеждает не столько его, сколько саму себя. — Александра Фёдоровна... — Всё в порядке, Василий Андреевич, — она улыбнулась — натянуто, но решительно. — Правда. Я справлюсь. Мы справимся. Он не стал спорить.

***

Александра и сама слышала перешёптывания. Во дворце, когда гуляла с маленьким Сашей по галерее, две статс-дамы, не заметив её за колонной, обсуждали цвет волос младенца. — ...и глаза у него голубые, как у Николая Павловича, но нос... вы заметили нос? Такой тонкий, совсем не романовский... — Говорят, у поэтов бывают такие носы, — хихикнула вторая. Александра Фёдоровна вышла из-за колонны — прямая, гордая, с пылающими щеками. — Если у вас есть вопросы к моему сыну, — сказала она ледяным тоном, — вы можете задать их мне. Или его отцу. Но перемывать кости младенцу за его спиной — это низко. Даже для вас. Дамы побледнели, присели в реверансе и поспешно удалились. Александра осталась стоять одна, прижимая к груди сына, и её сердце колотилось так, что она боялась, что Саша это почувствует.

***

Николай тоже не остался в стороне. На плацу, во время смотра, один из младших офицеров позволил себе вольность — он говорил негромко, но достаточно отчётливо, чтобы слышали стоящие рядом. — Говорят, наш великий князь теперь не только мосты строит, но и рога носит. Солдаты рассмеялись — тихо, сдавленно, но это был злобный смех. Николай замер. Медленно повернулся. Его лицо было белым, как снег. — Фамилия, — сказал он тихо, но так, что услышали все. Пошутивший офицер вытянулся. — Поручик Зарецкий, Ваше Высочество. — Поручик Зарецкий, — повторил Николай Павлович, чеканя каждое слово, — десять суток гауптвахты за нарушение субординации и оскорбление чести члена императорской фамилии. Если вы ещё раз откроете свой рот, я лично прослежу, чтобы вы никогда больше не служили в императорской гвардии. Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Но за спиной снова послышался шёпот — теперь уже не смешливый, а злобный. Вечером того же дня в коридоре Зимнего дворца его перехватил Константин. Вид у него был, как всегда, самодовольный. — А, братец! — он улыбнулся ему, преграждая путь. — Слышал, ты сегодня разогнал пару сплетников на плацу. Правильно. Сплетни — это гнусно. Но знаешь, иногда в них есть доля правды. Вот, например, твой Жуковский... он ведь действительно слишком часто бывает в Аничковом дворце. И с Александрой он так мил... и с тобой тоже. Может, — Константин Павлович прищурился, и в его взгляде блеснуло нечто омерзительное, — он не только перед ней, но и перед тобой задом крутит? Николай ударил, не раздумывая. Кулак врезался в челюсть Константина с такой силой, что тот отлетел к стене, опрокинув столик с вазой. Звон разбитого фарфора слился с яростным рёвом великого князя. Он вскочил, бросился на брата, и они сцепились — двое взрослых мужчин, великих князей, катались по полу, молотили друг друга кулаками, как уличные мальчишки. Сбежались слуги, адъютанты, кто-то побежал за императором. Когда их наконец растащили — Константина с разбитой губой и подбитым глазом, Николая с расцарапанной щекой и порванным мундиром, — в коридоре уже собралась толпа. И вот тут Николай с ужасом понял: большинство смотрит именно на Константина с сочувствием, а на него — с осуждением. — Сам доказывает, что всё это правда, — прошептал кто-то в толпе. — Чего ж так бесится, если не виноват? Николай стоял, тяжело дыша, чувствуя на себе десятки взглядов, и понимал: он только что сделал всё ещё хуже.