От яблони до трона

Декабрь 1818 года. Санкт-Петербург. Кабинет великого князя Николая Павловича. Со стороны могло показаться, что в комнате произошло чайное наводнение. На столе, заваленном чертежами, расчётами и геологическими картами, громоздились четыре чашки с недопитым чаем, один пустой чайник и блюдце с надкушенным пирожком, о котором Николай, видимо, забыл ещё вчера. Сам великий князь, в расстёгнутом мундире и с закатанными по локоть рукавами, склонился над огромным листом ватмана, вооружившись циркулем и линейкой. Он чертил фасад будущего Главного инженерного училища, и лицо его выражало ту особенную, сосредоточенную отрешённость, которая была свойственна ему только в часы погружения в любимое дело. Дверь отворилась без стука — привилегия, которой в Аничковом дворце обладали лишь трое: Александра Фёдоровна, Василий Андреевич и, как ни странно, Бенкендорф. Как раз последний и вошёл в кабинет своей обычной, чуть ленивой походкой, окинул взглядом поле чайной битвы и присвистнул. — Ваше Высочество, — произнёс он, останавливаясь у стола, — я, конечно, слышал, что инженеры питаются чертежами и вдохновением, но не думал, что вы ещё и разводите новые формы жизни в промышленных масштабах. У вас тут целая плантация. Николай, не поднимая головы, буркнул: — Александр Христофорович, если вы пришли критиковать мои пищевые привычки, то дверь там же, где и была. — Ни в коем разе, — Бенкендорф взял одну из чашек, заглянул внутрь, поморщился и поставил обратно. — Я пришёл с докладом о состоянии казарм. Но теперь вижу, что главная угроза гигиене вверенных вам войск находится прямо здесь, в этом кабинете. Вы уверены, что вскоре эти чашки не начнут ходить строем и требовать себе отдельный паёк? Николай наконец поднял голову. Его лицо, бледное от усталости, осветилось лёгкой усмешкой. — Зато они не спорят со мной каждые пять минут. В отличие от некоторых. — Немудрено. Они остыли так же, как и ваш интерес к строевой подготовке, — парировал Александр, усаживаясь в кресло без приглашения. — Кстати, о подготовке. Ваш проект училища, конечно, прекрасен, но вы обещали представить план перестройки казарм ещё в октябре. Сейчас декабрь. Солдаты мёрзнут. — Солдаты мёрзнут, потому что интенданты воруют дрова, а не потому что я не распорядился и строительстве новых печей, — отрезал Николай. — И я представлю план, когда сочту его готовым. Строительство, Александр Христофорович, не терпит суеты. — В отличие от войны, — кивнул генерал. — Но война, слава Богу, пока не предвидится. Если, конечно, не считать той, что вы ведёте с собственными чайными чашками. Великий князь фыркнул и снова склонился над чертежом. — Если у вас всё, генерал, то не смею задерживать. У меня ещё три расчёта и одна безнадёжно остывшая чашка чая, который я, кажется, всё-таки допью. Бенкендорф поднялся, одёрнул мундир. — Пейте, Ваше Высочество, а то, не ровен час, она восстанет. И мне придётся её арестовывать. — Идите уже, — беззлобно бросил Николай Павлович, и в его голосе слышалась почти дружеская усталость. Бенкендорф коротко поклонился и вышел. В коридоре он позволил себе лёгкую улыбку — эти перепалки с великим князем давно перестали быть для него источником раздражения и превратились в нечто вроде ритуала. Странного, но почти доставляющего удовольствие.

***

Кабинет генерал-майора Бенкендорфа в здании Главного штаба был полной противоположностью творческому хаосу в помещениях великого князя. Идеальный порядок, ни одной лишней бумаги на столе, чернильница стоит строго параллельно краю, перья заточены и разложены по размеру. Александр Христофорович сел в кресло, достал из ящика стола тонкую папку без названия и раскрыл её. Это были донесения его личной сети осведомителей в городе и за его пределами. Александр, прошедший школу партизанской войны и разведки, понимал: чтобы сохранить порядок, нужно знать обо всём. И главное — знать обо всём первым. Он пробежал глазами по строчкам. В основном рутина: недовольство офицеров жалованьем, слухи о возможной отставке Аракчеева, любовные интриги при дворе... Но один лист заставил его остановиться. «Александр Пушкин, коллежский секретарь, 19 лет. Поэт. Замечен на собраниях у подпоручика Рылеева, а также в доме князя Вяземского и у прапорщика Пущина. Читает стихи возмутительного содержания, в коих прославляется вольность и порицается существующий порядок. Среди офицеров ходят его неопубликованные произведения: "Вольность", "Деревня", "К Чаадаеву". Авторство не скрывает. На замечания об опасности отвечает дерзостью. Поведение непредсказуемое, замечен в связях с женщинами лёгкого поведения и в чрезмерном употреблении горячительных напитков». Бенкендорф откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по столу. Пушкина пока не арестовали — император Александр, при всей своей мистической подозрительности последних лет, всё ещё не желал создавать мучеников из поэтов, но слежка за ним, как знал генерал, уже велась активная. И если мальчишка не одумается, дело может кончиться плохо. «Жаль, — подумал Бенкендорф. — Глупый щенок. Зря только Жуковский возлагает на него такие надежды». Он закрыл папку и убрал её обратно в потайной ящик. Пора было собираться. Ночь только начиналась.

***

Тем же вечером в доме Кондратия Фёдоровича Рылеева на набережной Мойки собрался привычный круг. Горели свечи, дым от трубок витал под потолком, и воздух был пропитан тем особенным, тревожным возбуждением, которое всегда сопутствовало разговоры о политике. Александр Сергеевич Пушкин, в расстёгнутом сюртуке, с растрёпанными кудрями и лихорадочным румянцем на смуглых щеках, читал новые стихи. Голос его то взлетал до звенящего металла, то падал до горького шёпота, и слушатели замирали, боясь пропустить хоть слово. «Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы, Мой друг, отчизне посвятим Души прекрасные порывы!» Он закончил. В комнате повисла тишина, а потом раздались аплодисменты — сдержанные, но искренние. Рылеев смотрел с восторгом, Кюхельбекер — с завистливым восхищением, Николай Тургенев — с одобрением старшего товарища. Но Пушкин смотрел не на них. Он смотрел только на одного человека. Иван Пущин стоял у камина, скрестив руки на груди, и улыбался. Той самой своей улыбкой — тёплой, братской, полной гордости за друга. И от этой улыбки у Саши всё внутри сжималось в тугой, болезненный комок. «Этого мало, — думал он, глядя в его добрые карие глаза, которые снились ему каждую ночь. — Мне мало твоей улыбки, Ваня. Мне нужен ты. Весь. А ты... ты смотришь на меня и видишь только поэта. Только соратника. Только... друга». Пущин, словно почувствовав его взгляд, чуть нахмурился, но улыбка его не погасла. Он едва заметно кивнул, как бы говоря — горжусь, — и отвернулся к Рылееву, который уже завёл очередной спор о судьбе освобожденных крестьян. Пушкин горько вздохнул и, не прощаясь, выскользнул в прихожую, а оттуда — на улицу, в холод декабрьской ночи.

***

Час спустя поэт оказался в прокуренном зале трактира «У красного петуха» — того самого, где собирался всякий сброд: от разорившихся дворян до беглых студентов и офицеров, ищущих приключений. Пушкин пил уже третью рюмку, но хмель не брал — только тяжесть в груди становилась всё невыносимее. В углу, в тёмной нише, кто-то тихо наигрывал на гитаре. Саша сидел, уставившись в одну точку, потому даже не заметил, как рядом с ним опустился человек. — Опять вы, — раздался знакомый насмешливый голос. — И опять один. Что, в этот раз даже девки не скрасили ваш вечер? Или они от вас сбежали, не выдержав высокого слога? Пушкин поднял голову. Перед ним стоял тот самый офицер, которого он уже встречал здесь ранее, а до этого с двумя девками на улице. Они тогда ещё чуть драку не устроили. Мужчина этот был высокий, с красивым, но холодным лицом, с проницательными глазами, в которых плясали искры откровенного презрения, смешанного с ленивым любопытством. — А, это вы, — Саша скривился. — Любитель дешёвых женщин и ещё более дешёвых острот. Пришли позлорадствовать? — Позлорадствовать? — офицер усмехнулся и сел напротив без приглашения, закинув ногу на ногу. — Помилуйте, Пушкин, с чего мне злорадствовать? Вы сами прекрасно справляетесь с разрушением собственной жизни. Я всего лишь наблюдаю. Как натуралист за редким, но глупым зверьком. Пушкин вспыхнул, сжал рюмку так, что побелели костяшки. — Вы... вы кто вообще такой, чтобы меня судить? Ходите тут, строите из себя непонятно кого... — Я тот, кто видит дальше своего носа, — спокойно перебил его офицер, делая знак работникутрактира. — В отличие от вас. Вы, Пушкин, носитесь со своими стихами, как с писаной торбой, думаете, что потрясаете основы, а на деле — вы просто пьяный мальчишка, который орёт на площади, привлекая внимание городовых. Вам не кажется, что это... глупо? Работник принёс графин с водкой и две стопки. Офицер разлил, подвинул одну Пушкину. Тот посмотрел на него исподлобья, но стопку взял. — Мои стихи читает весь Петербург! — сказал он с вызовом. — Их переписывают, их знают наизусть. А вас... я даже имени вашего не знаю. — И не узнаете, — офицер опрокинул стопку, даже не поморщившись. — Моё имя ничего вам не даст. А ваше, Пушкин, при таком образе жизни очень скоро станет известно в местах, куда вы вряд ли стремитесь попасть. Вы об этом думали? Или вам всё равно? — Мне не всё равно! — выкрикнул Саша, его голос сорвался. — Мне... мне многое не всё равно. Но что я могу? Сидеть и молчать, как вы? Делать вид, что всё хорошо? — А разве я сказал, что всё хорошо? — офицер прищурился. — Я сказал, что вы глупы. Это разные вещи. Вы кричите на весь мир о свободе, о тиранах, о рабстве... А сами-то вы что сделали, кроме как напились водкой и начитали крамолы в прокуренных гостиных? Вы готовы ответить за свои слова? Не перед друзьями, не перед девицами — перед теми, кто может вас упечь туда, где ваши стихи будут читать только крысы? Пушкин промолчал, глядя на столешницу. Пальцы его теребили пустую стопку. Офицер ждал, не сводя с поэта острого, изучающего взгляда. — Нет, — тихо сказал Саша наконец. — Не готов. Я... я не верю в то, что они замышляют. В переворот. В тайные общества. В то, что можно вот так просто... взять и всё изменить. Офицер чуть подался вперёд. В его глазах мелькнуло удивление — мимолётное, почти неуловимое. — Не верите? — переспросил он, и в голосе его впервые не было насмешки. — А зачем же тогда? Зачем вы пишете всё это? Зачем ходите к Рылееву? Зачем рискуете? Пушкин поднял голову. Взгляд его был мутным от выпитого, но в глубине зрачков горел упрямый, почти болезненный огонь. — Потому что я должен, — признался он хрипло. — Понимаете? Должен. Я не могу молчать. Я не могу писать о птичках и реках, когда внутри всё горит. Я... задыхаюсь без этого. И пусть я не верю в их революцию, но я верю в слова. В свои слова! Они — единственное, что у меня есть. Офицер смотрел на него долго, очень долго. Он ожидал увидеть пьяного хвастуна, юного безумца, который не ведает, что творит, а увидел... что-то другое. Сломанного, запутавшегося, но не глупого человека. Человека, который прекрасно понимает, на что идёт, и всё равно идёт на это. Не потому что верит в победу, а потому что не может иначе. — Вы странный, Пушкин, — сказал офицер наконец, и в голосе его прозвучало что-то похожее на невольное уважение. — Очень странный. Я думал, вы просто крикун, а вы... вы, кажется, умнее, чем хотите казаться. Саша горько усмехнулся. — Это комплимент? — Это констатация факта. Редкого факта. Офицер налил ещё по одной. Они выпили молча. Потом он наклонился ближе, сократив расстояние, и тихо, почти на ухо, спросил поэта: — Так зачем вам всё это, Пушкин? Вот честно. Вы умны. Вы видите, что их затея обречена. Вы знаете, чем это кончится. Зачем вы лезете в этот омут? Чего вы на самом деле хотите? Саша замер. Вопрос ударил в самое уязвимое место, туда, где болело больше всего. Он хотел соврать, отшутиться, уйти в агрессию — как обычно. Но что-то в этом чужом, холодном человеке, который вдруг заговорил с ним без насмешки, заставило его ответить честно. — Я хочу... — он запнулся, сглотнул. — Я хочу, чтобы меня увидели. По-настоящему. Не как поэта, не как друга, не как... соратника. А как... — он осёкся, не в силах произнести имя. Офицер смотрел на него, и в его глазах медленно проступало понимание. — Ах, вот оно что, — выдохнул он почти беззвучно. — Разбитое сердце? Как банально. — мужчина покачал головой, но в этом жесте не было презрения, только странная, усталая грусть. — Вы, Александр Сергеевич, готовы сжечь себя дотла из-за того, что кто-то не отвечает вам взаимностью? Это... это даже не глупо. Это трагично. — А что мне остаётся? — прошептал Саша, и в его голосе была такая обнажённая боль, что офицер на мгновение отвёл взгляд. — Не знаю, — честно ответил он. — Но точно не это. Ваш дар, Пушкин, он... больше, чем вы думаете. Причём есть люди, готовые помочь вам направить его в нужное русло. И губить это всё из-за несчастной любви... преступление. Перед самим собой. Перед теми, кто будет читать ваши стихи через сто лет. Заканчивайте уже своего «Руслана». Пишите о любви, о жизни, о чём угодно — но не дайте этому огню сжечь вас раньше времени. Офицер замолчал. Потом, неожиданно для самого себя, протянул руку и едва ощутимо коснулся пальцами щеки юноши — жест почти отеческий, но какой-то отстранённый. Саша вздрогнул. Офицер тут же отдёрнул руку, словно обжёгшись, и поднялся. — Берегите себя, поэт. И заканчивайте поэму. Есть люди, которые считают, что она будет хороша. А от политики... держитесь подальше. Хотя бы пока. Мужчина шагнул в тень, и через мгновение его уже не было — словно растворился в дыму и полумраке трактира. Пушкин остался сидеть один, прижав ладонь к щеке, где ещё горело прикосновение чужих пальцев, и пытался понять, что это, чёрт возьми, сейчас было. Александр не успел додумать эту мысль. Тяжёлая дверь трактира снова отворилась, впуская клубы морозного воздуха. На пороге возник Василий Андреевич Жуковский. В плаще с меховым воротником, в запылённом сюртуке, с растрёпанными ветром волосами и тревогой в глазах. Он обвёл взглядом зал, заметил Пушкина и решительно направился к его столику. — Александр Сергеевич, — позвал он, останавливаясь. Голос его был тихим, но твёрдым. — Пойдёмте. Нам надо поговорить. Пушкин поднял на него мутные, усталые глаза. — Василий Андреевич? Вы-то здесь откуда? Решили сбежать из дворца? — Решил, — коротко бросил Жуковский, не реагируя на колкость. — И, кажется, вовремя. Пойдёмте. Здесь не место для серьёзных разговоров. Он взял Сашу под локоть — бережно, но настойчиво — и повёл к выходу. Юноша не сопротивлялся. Ему вдруг стало всё равно. Пусть ведут куда хотят. Пусть читают нотации. Пусть спасают. Он устал сопротивляться. Они вышли в ночь. Снег падал крупными, мягкими хлопьями, укрывая грязные улицы Петербурга белым, чистым покрывалом. Василий молчал, крепко держа Пушкина под руку, и думал о том, что, кажется, он действительно едва не упустил этого мальчишку из виду. И что теперь им предстоит очень, очень долгий разговор. А в тёмном проулке, в нескольких шагах от трактира, одинокая фигура офицера в штатском плаще стояла, прислонившись к стене, и смотрела им вслед. Генерал-майор проводил взглядом две удаляющиеся фигуры, закурил сигару и выпустил облако дыма. — Ну вот, — пробормотал он себе под нос, — кажется, этот мальчишка наконец попал в хорошие руки, а мне пора возвращаться к своему. Он развернулся и бесшумно исчез в лабиринте петербургских дворов.