От яблони до трона

Август 1818 года. Санкт-Петербург. Аничков дворец. Жара стояла такая, что даже мухи на подоконниках, казалось, изнемогали и переставали жужжать. В детской, выходившей окнами на тенистый сад, было чуть прохладнее — спасительные липы заслоняли палящеее солнце. Василий Андреевич Жуковский, в одной рубашке с закатанными рукавами и без сюртука, осторожно, как величайшую драгоценность, держал младенца на руках и напевал что-то тихое, ритмичное, похожее на колыбельную без слов. Маленький Александр смотрел на него широко распахнутыми голубыми глазами и время от времени пытался ухватить поэта за нос пухлыми пальчиками. Александра Фёдоровна, в лёгком домашнем платье, полулежала на софе и с улыбкой наблюдала за этой сценой. — Василий Андреевич, вы справляетесь лучше всех моих нянек вместе взятых, — заметила она, обмахиваясь веером. — Признавайтесь, где вы этому научились? У вас, часом, нет собственных детей, о которых двор не знает? Жуковский чуть не поперхнулся воздухом. — Ваше Высочество! Помилуйте! Я старый холостяк. Мои дети, — он кивнул в сторону окна, за которым, должно быть, где-то в городе бродили юные дарования, — это мои опекаемые поэты. Кюхельбекер, Пушкин... С ними, поверьте, хлопот не меньше, чем с младенцами. Те хоть по ночам спят, а эти — пишут стихи в три часа пополуночи и требуют немедленно прочесть и оценить. Александра рассмеялась. — Бедный Василий Андреевич! У вас и правда целый выводок. И кто же из них самый трудный ребёнок? — Пушкин, — не задумываясь ответил Жуковский. — Он как этот маленький господин, — он кивнул на Александра, — тянет всё в рот. Только вместо погремушек — опасные идеи, а потом удивляется, почему его тошнит. Девушка смеялась так, что слёзы выступили на глазах. Она хотела что-то ответить, но в этот момент дверь с шумом распахнулась, и в детскую влетел Николай. Он был в расстёгнутом мундире, волосы — мокрые от жары и собственной стремительности — прилипли ко лбу, а в руках он держал нечто, завёрнутое в шёлковый платок. Вид у него был до того торжественный и одновременно испуганный, словно он нёс не игрушку, а по меньшей мере корону Российской империи. — Я принёс! — выпалил он, запыхавшись. — Вот! Смотрите! Он развернул платок и явил миру погремушку — серебряную, с затейливой гравировкой и маленькими бубенцами, которые при малейшем движении издавали мелодичный, чистый звон. Александра прыснула в кулак. — Николай, что это? — Погремушка! — объявил он с гордостью, словно изобрёл паровой двигатель. — Созданная по моему проекту! Видишь, ручка утяжелена, чтобы ему было удобнее держать. А бубенцы настроены на ноту «до», чтобы не раздражать слух! Жуковский, бережно укладывая младенца обратно в колыбель, едва сдерживал улыбку. Александра же откровенно хохотала. — Ты... проектировать игрушку? — выговорила она сквозь смех. — Мой дорогой, ты невозможен! Ребёнку три месяца, ему всё равно, какая там нота, лишь бы гремело! Николай нахмурился, но было видно, что он не сердится — скорее смущён. — Я хотел, чтобы всё было правильно, — буркнул он. — Чтобы с самого начала... Он не договорил. Дверь снова отворилась, и на пороге появился Александр Христофорович Бенкендорф — как всегда невозмутимый несмотря на жару, в застёгнутом на все пуговицы мундире. — Ваше Высочество, — доложил он, — Её Императорское Величество вдовствующая императрица Мария Фёдоровна изволила прибыть. И тут же из-за его плеча, величественная и сияющая, выплыла сама Мария Фёдоровна. С тех пор как родился внук, она зачастила в Аничков дворец с регулярностью, прежде немыслимой. И что самое поразительное — она стала... мягче. Улыбалась, ворковала над колыбелью, называла Александру «милое дитя» и вообще вела себя так, словно сбросила лет двадцать придворной брони. Николай, однако, всякий раз при её появлении внутренне подбирался, ожидая подвоха. Годы материнской критики не прошли бесследно. — Ах, какой душка! — Мария Фёдоровна, не обращая внимания на сына, устремилась прямиком к колыбели. — Как он вырос за эти дни! Александр, маленький мой... Она склонилась над младенцем, и её лицо озарилось той редкой, неподдельной улыбкой, которую при дворе видели лишь избранные. Потом её взгляд упал на погремушку в руках Николая. — А это что такое? Николай выпрямился, как на смотре. — Погремушка, матушка. Я заказал для Саши. Мария Фёдоровна взяла игрушку, повертела в руках, поднесла к уху, встряхнула. Бубенцы мелодично звякнули. — Милая вещица, — признала она. — Но, Николай, ребёнку в три месяца ещё рано давать погремушку в руку. Он её не удержит, только расстроится. Или, не дай бог, ударит себя по лицу. Надо подождать хотя бы до четырёх. Николай вспыхнул. Его лицо, и без того красное от жары, пошло пятнами. — Я... я читал, что... В английском руководстве сказано... — Английское руководство, — перебила Мария Фёдоровна с лёгкой улыбкой, — пишут англичане для английских детей, а у нас — русский великий князь. У него свои сроки. Не торопи события, мой дорогой. Всему своё время. Николай открыл рот, явно готовясь возразить, но Василий Андреевич, стоявший чуть поодаль, мягко откашлялся. — Ваше Величество, — произнёс он своим тихим, умиротворяющим голосом, — быть может, Его Высочество просто хотел порадовать сына. Отцовское нетерпение — это такая трогательная черта. Я помню, как мой собственный батюшка принёс мне в три года настоящую саблю. Матушка была в ужасе, а я... я был счастлив. Правда, чуть не отрубил себе палец, но это уже детали. Мария Фёдоровна посмотрела на Жуковского и невольно улыбнулась. К Василию Андреевичу она всегда благоволила — он умел говорить с ней так, как никто другой: почтительно, но без раболепия, с той мягкой мудростью, которая обезоруживала даже её. — Вы правы, Василий Андреевич, — кивнула она. — Отцы все одинаковы. — Она перевела взгляд на Николая и уже мягче добавила: — Оставь игрушку здесь. Через месяц она ему пригодится, а пока — пусть любуется. Николай, всё ещё красный, но уже не такой напряжённый, кивнул и положил погремушку на край колыбели. Он бросил быстрый взгляд на Жуковского — благодарный и тёплый. Василий, делая вид, что поправляет манжет рубашки, чуть заметно коснулся пальцами его руки. Прикосновение длилось лишь мгновение, но Николай заметил и тут же одёрнул руку, словно обжёгся. Александра, сидевшая на софе, перевела взгляд с одного на другого. Её глаза на секунду задержались на лице мужа, потом на Василии Андреевиче, и в них мелькнуло что-то — нечитаемое. Она догадывалась. Лицо её оставалось безмятежным. Мария Фёдоровна, ничего не заметив, снова склонилась над внуком. — Ах, какой красавец! Вылитый Николай в младенчестве. Такой же серьёзный взгляд. И подбородок — наш, романовский. — Она погладила малыша по щёчке. — Ну что, мой дорогой, пойдём-ка мы с няньками поменяем пелёнки? А то, я вижу, ты уже беспокоишься. Она, сияя от счастья, взяла младенца на руки и в сопровождении двух фрейлин и кормилицы выплыла из комнаты, напевая что-то по-немецки. В детской наступила тишина. Николай стоял у колыбели, глядя на пустое место, где только что лежал сын, и чуть напряжённо свёл брови. — Не хмурься, мой друг, — мягко сказала Александра, поднимаясь с софы. — Матушка права. Погремушка подождёт. — Я не хмурюсь! — возразил Николай, хмурясь ещё больше. — Хмуритесь, Ваше Высочество, — раздался спокойный голос Бенкендорфа, который всё ещё стоял у двери, скрестив руки на груди. — У вас меж бровей складка, достойная Наполеона перед Ватерлоо. Николай резко обернулся к нему. — Александр Христофорович, раз вы всё так подмечаете, вам бы в сыщики, а не в генералы. — Благодарю за комплимент, Ваше Высочество, — невозмутимо отозвался Александр. — Сыщик и генерал, в сущности, заняты одним делом — обеспечением порядка. Просто методы разные. — И какие же у сыщика методы? — Наблюдение и терпение. — А у генерала? — Приказ и исполнение. Николай фыркнул. — И что же вы наблюдаете сейчас? — Как вы снова хмуритесь, — Бенкендорф позволил себе лёгкую, почти незаметную усмешку. — Хотя поводов для этого, замечу, нет. Ваш сын здоров, супруга счастлива, матушка благоволит. Жара — единственный враг, и тот к вечеру падёт. Николай открыл рот, чтобы ответить, но Александра, смеясь, встала между ними. — Господа, господа! Прекратите. Вы как два петуха на одном насесте. Александр Христофорович, вы же видите, что он устал. Николай, перестань задираться. У нас мирный дом, а не военный лагерь. — В военном лагере было бы поспокойнее, — буркнул Николай. — Там, по крайней мере, понятно, кто враг. — Враг — тот, кого вы сами таковым назначаете, — спокойно парировал Бенкендорф. — Я же — ваш союзник. Хотите вы того или нет. Николай посмотрел на него долгим взглядом. Что-то в этом человеке менялось — или, может быть, менялся сам Николай. Он уже не видел в нём только надзирателя и соперника. Но и другом назвать пока язык не поворачивался. Прежде чем Николай успел что-то ответить, дверь снова отворилась, и Мария Фёдоровна вернулась. Маленький Александр, перепелёнатый и довольный, лежал у неё на руках и пускал пузыри. Увидев отца, он вдруг улыбнулся — широкой, беззубой улыбкой, от которой у Николая перехватило дыхание. — Смотрите! — воскликнула Александра Фёдоровна. — Он улыбается тебе! Николай подошёл ближе, не веря своим глазам. Младенец действительно смотрел на него и улыбался — осмысленно, радостно, словно узнавая. — Саша... — прошептал Николай, и его голос дрогнул. Мария Фёдоровна, глядя на эту сцену, вдруг замерла. Её взгляд стал более печальным и далёким, словно она перенеслась на много лет назад. — Знаете, — сказала она тихо, заставих всех обернуться в её сторону, — я почти не видела первых шагов Александра и Константина. Екатерина Великая... она считала, что сама должна воспитывать внуков. Забрала их у меня, едва они родились. Я могла только навещать. — Она помолчала, глядя на младенца. — Александр сделал свой первый шаг без меня. Константин сказал первое слово... а меня рядом не было. В комнате стало тихо. Даже Бенкендорф опустил глаза. Александра смотрела на свекровь с сочувствием — она сама потеряла мать в детстве и могла понять её боль. Вдруг Мария Фёдоровна улыбнулась — мягко, почти застенчиво. — А вот ты, Николай... — она перевела взгляд на младшего сына. — Ты был первым, кого мне позволили растить самой. В тот же год, что ты родился, Екатерины Алексеевны и не стало, и Павел тогда сказал: «Этот, — сказал он, — будет твоим». Николай замер. Он редко слышал от матери рассказы о чём-то личном. — Я помню, — продолжала Мария Фёдоровна, и её голос потеплел, — как ты в три года залез на стул в библиотеке, схватил с полки тяжёлый том и объявил: «Я буду читать!» Книга, конечно, упала тебе на ногу, ты разревелся, но книгу не выпустил. Так и сидел на полу, прижимая её к груди, и плакал. А когда я подошла, ты сказал: «Матушка, она тяжёлая, но я её всё равно прочитаю». Тебе было три года. Николай покраснел до корней волос. Александра прижала ладонь к губам, чтобы не рассмеяться от умиления. Жуковский смотрел на Николая с такой нежностью, что, казалось, сам сейчас растает. Даже Бенкендорф позволил себе лёгкую, тёплую улыбку. — Матушка... — пробормотал Николай, не зная, куда деваться. — Зачем вы... — Затем, что это правда, — Мария Фёдоровна улыбнулась. — Ты всегда был упрямым. И всегда хотел всё делать сам. Даже когда это было невозможно. Она перевела взгляд на младенца. — Надеюсь, маленький Александр унаследует это упрямство. Оно ему пригодится. В комнате снова воцарилась тишина — но теперь не напряжённая, а тёплая, семейная. Маленький Александр зевнул, смешно наморщив носик, и все невольно улыбнулись. Жуковский, глядя на эту сцену, думал о том, как странно устроена жизнь. Здесь, в Аничковом дворце, среди жары, погремушек и детских улыбок, билось сердце — живое, тёплое, полное любви, а где-то там, в душных петербургских гостиных, зрели заговоры, плелись интриги, люди мечтали о свободе и готовились к крови. И эти два мира существовали одновременно, разделённые лишь тонкой стеной неведения. Но сейчас, в эту минуту, вокруг царил покой. Василий Андреевич, поймав взгляд Николая — быстрый, благодарный, полный того самого невысказанного, — позволил себе просто быть счастливым. Хотя бы на этот краткий миг. Мария Фёдоровна, ещё раз поцеловав внука в лоб, и передала его Александре. — Мне пора. Но завтра я снова приеду. — Она обвела всех взглядом и вдруг добавила, обращаясь к Николаю: — Ты хорошо справляешься, сын. Я... горжусь тобой. И вышла, не дожидаясь ответа, оставив Николая стоять с открытым ртом и совершенно ошарашенным лицом. — Она... что? — выдохнул он, когда дверь закрылась. — Она сказала, что гордится тобой, — с улыбкой повторила Александра. — И я с ней согласна. — И я, — тихо добавил Жуковский. — И даже я, — неожиданно произнёс Бенкендорф. — Хотя и с оговорками. Николай посмотрел на него, потом на жену, потом на Василия — и вдруг расхохотался. Смех был громким, искренним, почти детским. — Ну, раз даже Бенкендорф меня хвалит, — выговорил он сквозь смех, — значит, я действительно что-то делаю правильно. — Не обольщайтесь, Ваше Высочество, — с лёгкой усмешкой отозвался Александр Христофорович. — Завтра я снова найду к чему придраться. — Не сомневаюсь, — кивнул Николай, и в его голосе впервые не было ни злости, ни раздражения. Только усталая, почти дружеская ирония. Александра, прижимая к груди сына, смотрела на них и улыбалась. Её муж наконец-то начинал принимать этого странного, колючего человека с его своеобразной заботой об их маленьком мире, и это было хорошим знаком. За окном садилось солнце, жара понемногу спадала, и в воздухе запахло вечерней прохладой. В детской Аничкова дворца было тихо и мирно — словно сама судьба давала им передышку перед грядущими бурями.

***

Ночь была душной, липкой, словно сам воздух пропитался невысказанными желаниями. Александр Сергеевич Пушкин лежал на смятой постели в одной расстёгнутой рубашке, уставившись в потолок. Сна не было ни в одном глазу. За окном гремела гроза — далёкая, без дождя, лишь вспышки молний на мгновение озаряли комнату призрачным синим светом. Он думал о Ване.