От яблони до трона

Май 1818 года. Санкт-Петербург. Весть о рождении сына у великого князя Николая Павловича долетела до столицы быстрее, чем царский кортеж успел выехать из Москвы. В просторной, прокуренной гостиной князя Петра Андреевича Вяземского собрался привычный круг лиц — литераторы, офицеры, вольнодумцы. Хозяин дома, в расстёгнутом сюртуке и с неизменной трубкой в зубах, лениво перебирал бумаги. У камина, вытянув длинные ноги, сидел Александр Сергеевич Пушкин — растрёпанный, в помятом сюртуке, с отсутствующим выражением на смуглом лице. Рядом, прямой как струна, расположился Иван Иванович Пущин — его лицейский друг, офицер и член «Союза благоденствия». Чуть поодаль, в креслах — Кондратий Рылеев с горящими глазами, вечно взъерошенный Вильгельм Кюхельбекер и молчаливый, наблюдательный Николай Иванович Тургенев. — Ну что, господа, — Вяземский выпустил клуб дыма, — конец монархии откладывается. Ещё лет на двадцать, не меньше. По гостиной прокатился смешок — горький, с привкусом разочарования. — Мальчик, — протянул Рылеев, глядя в огонь. — Здоровый, говорят. Рыжий. Весь в отца. — Рыжий — это хорошо, — фыркнул один из присутствующих. — Значит, с характером. Может, вырастет и всё-таки даст конституцию. — Конституцию дадут не рыжие младенцы, а мы с вами, — резко бросил Рылеев. — Или вы готовы ещё двадцать лет ждать? Пущин, до этого молча слушавший, покачал головой. — Кондратий Фёдорович, не горячитесь. Рождение наследника — это факт, а не политическая программа. У нас по-прежнему есть Константин Павлович. При упоминании младшего брата императора в комнате наступила особенная тишина. Все переглянулись. — Константин, — задумчиво повторил Тургенев, потирая подбородок. — любопытная фигура. — Любопытная? — Вяземский усмехнулся. — Это вы очень деликатно выразились, Николай Иванович. Константин Павлович — это пороховая бочка. Кричит, топает ногами, грозится всех разогнать, но при этом... — он сделал паузу, затянувшись, — он ненавидит высший свет, ненавидит церемонии, ненавидит матушкину опеку. Истинный сын своего отца. Он — бунтарь на троне. Идеальная марионетка. Рылеев кивнул, и его глаза загорелись ещё ярче. — Именно! Константин Павлович — человек прямой, солдат. Он не станет цепляться за старые порядки. Ему нужно просто объяснить, показать, убедить. При нём реформы пойдут легко. К тому же солдаты его обожают. — Парадокс, — тихо заметил Пущин. — Самый необузданный из Романовых — и самый удобный для нас. История любит такие шутки. Пушкин, до этого молча вертевший в пальцах пустую рюмку, вдруг подал голос — ленивый, чуть насмешливый: — А что же третий брат? Николай Павлович? О нём почему-то никто не говорит. В комнате снова повисла пауза. Вяземский хмыкнул, отложил трубку. — Николай Павлович? А что о нём говорить, Александр Сергеевич? Милый юноша. Инженер. Возится с чертежами, строит училища. Мягкий, неловкий, к трону не стремится. Да и шансов у него нет. — Почему нет? — нахмурился Кюхельбекер, искренне не понимая. — Потому что, Вильгельм Карлович, — Вяземский снисходительно улыбнулся, — что у Александра Павловича есть прямой наследник — Константин, а у того, если он всё же разведётся и женится снова, ещё могут быть дети. Николай Павлович — лишь третий сын. Его удел плац и казармы. Так устроен мир. — И слава Богу, — буркнул Рылеев. — Нам только инженера на троне не хватало. Он бы всю Россию перестраивать начал. Ещё бы завёз к нам эти ужасные британские паровые машины, что по рельсам скачут. Все рассмеялись — не зло, скорее снисходительно, представляя эту нелепую картину. — Кстати, если речь о великом князе, стоит вспомнить и о Василии Андреевиче, — вдруг сказал Тургенев. — Он ведь там, в Москве. При дворе. Наверняка уже нянчится с младенцем. — Василий Андреевич — верный пёс, — фыркнул Рылеев. — Талантливый, умный, но верный. Он мог стать нашим голосом при дворе, но слишком наивен, чтобы увидеть правду. Пущин кивнул. — Я тоже пытался с ним поговорить. Тургенев закатил глаза: — Жуковский мечтатель. Верит в народное просвящение, воспитание добрых нравов. Мир без насилия. Он нам не помощник. Рылеев хотел возразить, но Вяземский жестом остановил его. — Оставь, Кондратий Фёдорович. У каждого свой путь. Василий Андреевич выбрал свой. Мы — свой. Вернёмся к нашим делам. И разговор потёк дальше — о возможных преобразования, о том, что император Александр обещал реформы и не дал ничего, о том, что страна задыхается, что крепостное право — это рана на теле Российской империи, которую нужно прижигать, даже если будет больно. Пушкин слушал вполуха. Его взгляд то и дело возвращался к Пущину. Иван сидел, прямой и спокойный, говорил о будущем с той уверенностью, которой Саша втайне завидовал. И пока у того была вера, у Пушкина — рождались только сомнения.

***

Час спустя, когда споры немного утихли и гости разбрелись по комнате — кто за новой бутылкой, кто покурить на балкон, — Пушкин наконец остался с Пущиным наедине в углу, у книжного шкафа. — Ваня, — тихо сказал он, касаясь его рукава. Пущин обернулся. Его лицо, обычно строгое и сосредоточенное, смягчилось при виде близкого друга. — Саш, что случилось? — Ты правда веришь? — поэт посмотрел ему прямо в глаза. — Во всё это? Что можно вот так взять и перевернуть страну? Потребовать конституцию? Что народ поднимется? Что гвардия пойдёт за вами? Пущин промолчал. Потом взял его за плечо — жест привычный, братский. — Я верю, — сказал он тихо. — Потому что если не верить — зачем тогда жить? Сидеть и ждать, пока всё само рассосётся? Александр обещал — и ничего не сделал. Константин, может быть, сделает. Или мы его заставим. Но кто-то должен начать всё это! — А если не получится? — голос Пушкина дрогнул. — Если всё кончится... плохо? Пущин посмотрел на друга долгим, тёплым взглядом. — Тогда, Саша, ты напишешь об этом стихи. Такие, чтобы через сто лет люди плакали и перечитывал их. Ты же у нас гений. Пушкин не выдержал. Он положил руку Ване на грудь — и тот чуть заметно вздрогнул. На одно бесконечное мгновение они замерли: лицо Саши было совсем близко, его дыхание касалось щеки друга, пальцы сжимали ткань мундира. — Ваня... Пущин мягко, но твёрдо отвёл его руку и убрал свою. — Не сейчас. — Ваня говорил ласково с улыбкой, глядя на Сашу, но в голосе его звенела сталь. — Вот революция свершится, тогда всё будет. Тогда мы будем свободны! Во всём! Понимаешь? Пушкин отступил на шаг. Ещё один. Его глаза потемнели, в голосе послышалось раздражение. — Ты каждый раз так говоришь. «Потом». «Когда свершится». А если не свершится? Если никакого «потом» не будет? — Будет, — упрямо сказал Пущин. — Обязательно будет! Мы для этого и живём. Он обнял Сашу — крепко, по-братски, прижал к груди на секунду и отпустил. Пушкин стоял, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и нежности. Он знал, что Пущин прав — и одновременно безнадёжно — нет. Знал, что их пути расходятся, что Ваня выбирает революцию, а он, Саша, остаётся в стороне — как поэт, как друг, как тот, кого можно было любить, но только издалека. — Ладно, — хрипло сказал он, отворачиваясь. — Пойду покурю. Пушкин вышел на балкон. Ночной Петербург лежал перед ним — холодный, равнодушным и прекрасный. Где-то там, в Москве, сейчас спал в колыбели новорождённый Александр Николаевич, Василий Андреевич смотрел на звёзды и, может быть, думал о своём Николае, а здесь в этой прокуренной гостиной, практически решались судьбы империи — и никто не знал, чем всё кончится. Юноша раскурил трубку и сделал такую необходимую сейчас затяжку, глядя на чёрную воду Невы. Он думал о том, что сказал ему когда-то Жуковский: «Вы гений, Александр Сергеевич. Берегите себя». Но как сберечь себя, если сердце рвётся на части? Если друзья идут на смерть, а ты стоишь в стороне и гадаешь к чему это всё может привести? — Саша! — раздался голос из гостиной. — Иди сюда! Прочти «Вольность»! Он вздрогнул, обернулся. В дверях стоял Кюхельбекер с бокалом в руке, глаза его горели. — Давайте, Александр Сергеевич! Все ждут! — послышалось голоса из гостиной. Пушкин медленно вернулся в комнату. На него смотрели — Рылеев с вызовом, Пущин с надеждой, Вяземский с ленивым любопытством и остальные присутствующие с ожиданием во взгляде. — Я... я сейчас работаю над «Русланом и Людмилой». Хотите послушать? — Да на что нам Людмила! — перебил его Туроенев. — Прочтите «Вольность»! — Про свободу! — поддержал Рылеев. — То, что сейчас нужно! Пушкин стоял, чувствуя, как внутри борются два желания: угодить друзьям и остаться верным себе. Он разделял их ненависть к «барству дикому», к крепостному праву, к произволу, но он не верил, что кучка дворянских офицеров может поднять народ на восстание. Не верил, что Константин Павлович станет марионеткой и примет проект конституции. В глубине души он никогда не верил, что Ванино «потом» когда-нибудь настанет. Саша вспомнил свои собственные строчки: «Народ безмолвствует». И сейчас, глядя на горящие глаза друзей, он почувствовал себя тем самым народом — безмолвным, наблюдающим, обречённым. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я прочту. Но сначала — «Руслан»! Хотя бы отрывок. Дайте поэту слово, — добавил поэт уже с более шутливый интонацией, стремясь разрядить напряжённую обстановку в комнате. Он начал читать — о любви, о похищение Людмилы злым колдуном, о волшебстве. Голос его звучал мягко, завораживающе, и на несколько минут даже Рылеев забыл о политике. Строки лились, как музыка, и в комнате стало тихо. Но когда он закончил, Кюхельбекер снова закричал: — А теперь «Вольность»! Пушкин посмотрел на Ваню. Тот едва заметно, ободряюще, кивнул. И Саша начал читать. Голос его окреп, стал сильным, дерзким: «Хочу воспеть Свободу миру, На тронах поразить порок...» Слова падали в тишину, как камни в воду. Рылеев слушал, затаив дыхание. Пущин смотрел на друга с гордостью. Когда он закончил, в комнате долго молчали. Потом один из присутсвующих встал и крепко пожал ему руку. — Спасибо, Александр Сергеевич. Это прекрасные слова. Пушкин кивнул, не глядя на него. Он смотрел лишь на Ваню, который улыбался ему — тепло, но чуть отстранённо. «Вот революция свершится, тогда всё будет». Он очень хотел в это верить. Александр снова вышел на балкон. Данзас, до этого молча сидевший в углу и не встревавший в политические споры, подошёл к нему и встал рядом. — Не лезь ты в это, Саша, — просто сказал он. — Пиши стихи. Люби. Живи. Они всё равно всё сделают по-своему, а ты нужен нам живым. Пушкин хотел ответить, но вдруг замер. Над чёрной гладью Мойки, бесшумно разрезая влажный ночной воздух, пролетела большая серая птица. Сова? Нет, для совы слишком крупная. Ворон? Но откуда? Птица сделала круг над водой, издала низкий, гортанный крик, похожий на стон, и скрылась в кронах старых лип на том берегу. Пушкин вздрогнул и, не отдавая себе отчёта, перекрестился. — Ты чего? — Костя удивлённо поднял бровь. — Ворон, — тихо сказал Пушкин, глядя в темноту. — Одинокий ворон. Ночью. Над водой. — И что? Птица как птица. Может, из зверинца сбежала. — Дурной знак, Костя. Очень дурной, — Пушкин поёжился, хотя ночь была тёплой. Данзас хмыкнул, но, заметив искреннюю тревогу в глазах друга, не стал насмехаться открыто. Он молча вытащил из внутреннего кармана небольшую серебряную фляжку, отвинтил крышку и протянул другу. — На, глотни. От всех примет лучшее лекарство. Пушкин взял флягу, сделал глоток. Коньяк обжёг горло, но внутри стало чуть теплее. Он вернул флягу Данзасу, тот тоже приложился. — Вот скажи мне, Костя, — Пушкин опёрся локтями о перила, глядя на воду, — ты-то во всё это веришь? В революции, в свободу, в то, что они там, — он мотнул головой в сторону гостиной, где всё ещё спорили Рылеев с Тургеневым, — что-то изменят? Данзас пожал плечами, закручивая фляжку. — Я человек простой. Моё дело — сабля, честь и друзья, а политика... — он махнул рукой. — От неё одна головная боль. Давай лучше выпьем ещё по одной, и пусть эти умники сами решают судьбы мира. Он снова протянул ему флягу. Пушкин усмехнулся, взял, выпил и вдруг рассмеялся. От всей души. — Ты, как всегда, прав, Костя. Я говорил тебе, что ты лучший друг на свете? — Мог бы говорить и почаще, — Данзас усмехнулся в усы и хлопнул его по плечу. — Пойдём, что ли, обратно? А то простынешь, поэт. Кому тогда стихи писать? Саша обернулся, снова посмотрел туда, где скрылся ворон. Внизу, перед ними тихо плескалась тёмная река. Из гостиной доносились приглушённые голоса, здесь, на балконе, было тихо и тревожно, как перед грозой. — Ладно, пошли. У тебя там ещё коньяк остался? — Обижаешь, — Данзас хлопнул по карману. — На наш век хватит, а там, глядишь, и до утра недалеко. Они вернулись в гостиную, где никто и не заметил их отсутствия — спор присутствующих разгорелся с новой силой. Пушкин сел в угол, взял протянутый Данзасом стакан, отхлебнул и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стоял одинокий ворон, рассекающий ночное небо над спящим Петербургом. «К беде, — повторил он про себя. — К большой беде». Но вслух ничего не сказал. Только выпил ещё и попросил Данзаса налить снова.