От яблони до трона

Февраль 1818 года. Аничков дворец. После того утра в квартире Жуковского, после спора с Бенкендорфом и разговора с императором Николай вернулся домой сам не свой и не выходил из кабинета до конца дня. Василий Андреевич же появился в Аничковом дворце уже к вечеру, как ни в чём не бывало, с кипой новых книг для Александры и неизменной улыбкой. После урока с великой княгиней, он тихо постучал в дверь кабинета её мужа, и не дождавшись ответа, толкнул дверь. Николай нашёлся за столом, задумчиво уставившимся в ворох бумаг. — Вы не ужинали, — заметил Василий, ставя на стол поднос с горячим чаем и холодной телятиной. — Я велел слугам подать. — Не хочу, — буркнул Николай, не поднимая головы. — Знаю, но надо. Поэт сел напротив, пододвинул чашку. Николай поднял на него покрасневшие глаза. — Тебе не стыдно? — спросил он. — После того, что утром тебе наговорил этот... этот Бенкендорф? После того, как он увидел нас обоих... — Мне не стыдно, — спокойно ответил Жуковский. — Мне жаль, что он прав в одном: мы увлеклись. Мы правда... забыли, что вокруг нас есть люди, которые зависят от нас. От тебя — особенно. — Ты тоже так думаешь? — Николай сжал кулаки. — Что я должен забыть о себе и думать только о долге? — Нет. Я думаю, что ты должен помнить и о долге, и о себе. И о тех, кого любишь. Нельзя выбирать что-то одно. Ты — великий князь, но ты — тоже человек. И то и другое — важно. Николай молчал. Жуковский взял его руку, сжал. — Я никуда не денусь. Я буду рядом. Но давай не будем давать поводов ему в будущем снова упрекнуть тебя в чём-либо. Ради Александры. Ради будущего ребёнка. Ради нас самих. — Ты просишь меня быть осторожным? — горько усмехнулся Николай. — Я прошу тебя быть взрослым, — поправил Жуковский. — Это не одно и то же. Они выпили чай. Потом Николай, чуть успокоившись, взялся за расчёты, а Василий тихо сел в кресло с книгой — и просидел так до поздней ночи, не читая, просто глядя на то, как великий князь водит циркулем по бумаге. Иногда он подходил, поправлял свечи, наливал чай, поправлял воротник. И в этой тихой заботе Николай чувствовал себя счастливым, как никогда.

***

Март 1818 года. Отношения Николая с Бенкендорфом становились всё более напряжёнными. Каждый день приносил новые поводы для споров: расписание учений, состояние амуниции, поведение офицеров. — Ваше Высочество, — сказал Бенкендорф, когда Николай в очередной раз отменил его распоряжение, — вы поступаете неразумно. Солдаты устали, им нужен отдых, а вы гоняете их по плацу уже четвёртый час. — Я командую полком, генерал, — отрезал Николай. — Не вы. — Командуйте, — Бенкендорф склонил голову, но в голосе его звенела сталь. — Но не забывайте о последствиях, потому что именно вам придётся отвечать за солдат, упавших в обморок. И нести ответ перед императором, который увидит расстроенные ряды. — Вы мне угрожаете? — Предупреждаю. Николай сжал зубы, но приказ отменил. Бенкендорф поклонился и отошёл, а великий князь почувствовал, как внутри закипает бессильная злоба. Он был командиром, но этот человек умудрялся быть всегда правым. И это бесило больше всего. — Он меня ненавидит, — сказал Николай Жуковскому вечером. — Или презирает. Я не пойму. — Ни то, ни другое, — ответил поэт. — Он просто педант. И не умеет льстить. Такие люди на вес золота, но с ними трудно. — Вес золота мне не нужен, — проворчал Николай. — Я просто хочу, чтобы он убрался. — Не уберётся, — улыбнулся Жуковский. — Он герой войны, генерал-майор, и он хорошо делает своё дело. Как и вы. — Ты его защищаешь! — Я защищаю здравый смысл, — поправил поэт. — Который ты иногда теряешь, когда речь заходит о твоём самолюбии. Николай хотел возразить, но не нашёл слов, потому что понимал, что Жуковский прав — в который раз.

***

Весна в тот год наступала робко, словно боялась потревожить покой северной столицы. Снег ещё лежал в тенистых уголках аллей, а в воздухе пахло талой водой и тихой неосознанной тревогой. Александра Фёдоровна, на восьмом месяце беременности, стояла у окна своей спальни, прижав ладонь к пояснице, и сосредоточенно смотрела на воробьёв. Она была счастлива. По-настоящему. Ребёнок, которого они ждали с Николаем, был желанным, вымоленным, долгожданным. Каждый толчок внутри вызывал у неё улыбку, и она часами могла сидеть, положив руку на живот, и разговаривать с тем, кто ещё даже не родился. Но сегодня улыбка так и не появилась на её лице. Она проснулась с тяжёлым сердцем. Мысли, которые она гнала от себя все эти месяцы, вдруг навалились разом, как снежная лавина. Роды. Она боялась их. Боялась до дрожи, до холодного пота на висках. В комнату тихо вошёл Жуковский — как всегда, с книгами и конспектами. Он был её учителем, её другом, её почти что родным человеком. Но сегодня даже его присутствие не приносило обычного облегчения. — Ваше Высочество, вы бледны, — заметил он, раскладывая тетради. — Плохо спали? — Спала, — коротко ответила Александра, не оборачиваясь. Василий Андреевич, чувствуя её внутреннее напряжение, отложил книги и подошёл ближе, встал рядом с ней у окна. — Хотите поговорить? — спросил он мягко. — Иногда слова помогают. — Не о чем говорить, — она пожала плечами. — Всё хорошо. Просто... устала. — Усталость — это естественно, — Василий Андреевич аккуратно взял её за руку. — Вы носите под сердцем новую жизнь. Это великий труд. — Я знаю, — Александра вздохнула и вдруг, помимо воли, вырвалось: — говорили моя матушка... она тоже уставала, когда носила меня. Княгиня замолчала. Жуковский замер, боясь спугнуть момент. Королева Луиза Прусская, мать Шарлотты, умерла ещё в 1810 году, когда девочке было всего двенадцать лет. Смерть близкого человека оставила рану на её душе, которую Александра почти никогда не показывала. — Она была сильной, — тихо сказал Жуковский. — И вы унаследовали её силу. — Сильной? — Александра горько усмехнулась. — Она бежала из собственной страны. Наполеон гнал нас, как зайцев. Я помню, как мы ехали в карете, матушка прижимала меня к себе, а за окнами горели деревни. Она не плакала. Она держала спину прямо и говорила: «Мы вернёмся». И мы вернулись. Но она... она не дожила. Голос её дрогнул. Она резко отдёрнула руку и отошла от окна. — Простите, Василий Андреевич. Я не должна была... это лишнее. — Ваше Высочество... — Нет, — она подняла ладонь, останавливая его. — Я принцесса. Я знаю свой долг. Рожать детей — это моё предназначение. Я справлюсь. Оставьте меня, пожалуйста. Я хочу побыть одна. Жуковский поклонился и вышел, чувствуя себя беспомощным. Он знал, что не сможет ей помочь. Здесь нужен был кто-то другой. Кто-то, кто прошёл через это.

***

Николай, узнав о настроении жены, развил бурную деятельность. Он притащил в её покои целую гору подарков: новые французские романы, коробку засахаренных фруктов, изящный веер из слоновой кости и даже маленькую музыкальную шкатулку, которая играла немецкий вальс. — Смотри! — он сиял, вертя шкатулку в руках. — Я велел её починить. Помнишь, она сломалась по дороге в Россию? Я нашёл мастера, он всё исправил. Теперь она играет, как новая! Александра сидела в кресле, положив ноги на подушку. Она взяла шкатулку, покрутила её в руках, послушала мелодию и слабо улыбнулась. — Спасибо, мой друг. Очень мило. Николай нахмурился. «Мило» — это не то слово. Он ждал восторга, радости, а получил вежливую благодарность. Великий князь был упрям и попытался вновь. — Ещё, — он присел рядом на корточки, заглядывая ей в глаза, — я сегодня на учениях так рявкнул на Константина, что он поперхнулся. Представляешь? Стоит, красный, как рак, и слова сказать не может. А я ему: «Ваше Высочество, извольте дышать ровнее, вы сбиваете строй!» Александра улыбнулась, но как-то натянуто. — Ты у меня герой. — Я серьёзно! — Николай взял её за руку. — Шарлотта... Что с тобой? Ты сама не своя. Она посмотрела на него — на его встревоженное, такое родное лицо, на рыжие кудри волос, которые вечно торчали во все стороны, на веснушки, которые он так ненавидел, а она обожала, — и вдруг из её глаз брызнули слёзы. — Я боюсь, — прошептала она, и тут же отдёрнула руку, закрыв лицо ладонями. — О боже, я не должна была этого говорить. Я не должна... Я принцесса, я не могу бояться... — Шарлотта... — Николай растерянно замер, не зная, что делать. Он привык командовать, отдавать приказы, строить мосты, но когда его жена плакала, он чувствовал себя беспомощным, как мальчишка. — Шарлотта, милая, ну что ты... Всё будет хорошо. Я с тобой. Я никуда не уйду. — Ты мужчина, — она всхлипнула, вытирая слёзы. — Ты не понимаешь. Ты не можешь понять. Прости. Я не должна была... Всё пройдёт. Она резко встала, накинула шаль и, не глядя на него, вышла из комнаты. Николай остался сидеть на полу, чувствуя себя последним дураком.

***

Парк возле дома был ещё по-зимнему пуст, но в воздухе уже пахло весной. Александра шла по расчищенной дорожке, кутаясь в шаль и глядя под ноги. Слёзы высохли, но она сама не понимала, что с ней. Стыд за свою слабость смешивался с глухой, животной тоской, которую она не могла никому объяснить. Она свернула к старой беседке и вдруг увидела человека. Мужчина в офицерской шинели стоял у заснеженного куста, задумчиво разглядывая голые ветки. Он был высок, с красивым, но каким-то холодным лицом. Увидев её, он вытянулся и поклонился. — Ваше Императорское Высочество. Александра растерялась. Она не знала этого офицера. Молодой, но уже с проседью на висках, с проницательными, чуть насмешливыми глазами. Он не был похож на тех придворных, что обычно крутились вокруг неё. — Простите, — сказала она, — я вас не знаю. Вы... из гвардии? — Из лейб-гвардии Гусарского полка, — ответил он. — Генерал-майор Бенкендорф. — А, — кивнула она, не обращая внимание на имя. Годовая её слегка кружилась после недавнего всплеск эмоций. — А что вы делаете в этом саду? Он, кажется, сейчас закрыт для посторонних. — Жду Его Высочество, — спокойно ответил мужчина. — Он велел мне явиться для доклада, но, видимо, занят, и я решил подышать свежим воздухом. — Воздухом, — Александра невольно усмехнулась. — Здесь пахнет только сыростью и прошлогодними листьями. — И тем не менее, — он пожал плечами, — это лучше, чем запах казармы. Поверьте, Ваше Высочество, после нескольких часов в манеже начинаешь ценить даже прошлогодние листья. Она улыбнулась — впервые за день по-настоящему. Что-то в его спокойной, чуть ироничной манере говорить показалось ей удивительно... успокаивающим. — Вы правы, — сказала она. — Я тоже вышла подышать. Во дворце душно, как никогда. Она хотела пройти мимо, но офицер вдруг заметил: — Ваше Высочество, вы чем-то опечалены. Александра замерла. — Это так заметно? — Я много лет служу, — он пожал плечами. — Привык замечать, когда человек не в духе. Солдаты перед боем выглядят примерно так же, как вы сейчас. Словно идут на смерть. — Я и иду, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Бенкендорф поднял бровь. — Роды, — выдохнула она тихо. — Я боюсь. Глупо, правда? Женщины рожают каждый день. Крестьянки рожают в поле и возвращаются к работе, а я, принцесса, дрожу, как осиновый лист. Она ждала, что он скажет что-то утешительное, как все. Что-то про долг, про Божью волю, про то, что всё будет хорошо. Но Бенкендорф помолчал и вдруг сказал: — У меня недавно родилась дочь. В январе. Александра подняла на него глаза. — Правда? — Правда, — он чуть заметно улыбнулся. — Супруга, казалось, кричала так, что было слышно на другом конце Петербурга. Я, признаться, думал, что оглохну. Но ничего, выжил. И она выжила. И дочь жива, здорова, орёт по ночам, как гвардейский горнист. Александра рассмеялась. Смех получился неожиданным и звонким. — Вы так спокойно об этом говорите! — А что толку волноваться? — он пожал плечами. — Я не мог ей помочь. Стоял за дверью, курил и молился. Впервые за много лет. На войне не молился, а тут — молился. Глупо, да? — Нет, — Александра покачала головой. — Не глупо. Моя матушка... она говорила, что в такие минуты только молитва и спасает. Бенкендорф кивнул. — Моя мать тоже из Пруссии. Она приехала сюда вместе с императрицей Марией Фёдоровной, ещё до моего рождения. Вышла замуж за отца. Она часто вспоминала и вашу матушку, королеву Луизу. Говорит, что такой женщины больше не было. Александра почувствовала, как к горлу подступает ком. Она снова вспомнила мать — её прямую спину, её спокойный голос, её слова: «Мы вернёмся». — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам, господин... — Бенкендорф, — подсказал он. — Бенкендорф, — повторила она, и имя показалось ей смутно знакомым, но она не могла вспомнить, где его слышала. В этот момент на дорожке показался Николай. Он бежал, запыхавшись, прижимая к груди что-то, завёрнутое в мешковину. Увидев Шарлотту, он просиял, но тут же заметил рядом с ней генерала и мгновенно помрачнел. — Александр Христофорович, — сухо кивнул он. — Вы что здесь делаете? — Жду вас, Ваше Высочество, — невозмутимо ответил Бенкендорф. — Вы велели явиться. — Я велел явиться в кабинет, а не в парк, — буркнул Николай. — В кабинете вас не оказалось. Я вышел подышать и встретил Её Высочество. Николай хотел сказать что-то резкое, но взгляд его упал на Александру. Она улыбалась. По-настоящему. Впервые за день. И он осёкся. — Шарлотта, — он подошёл к ней, — я... вот. Он развернул мешковину. Внутри был небольшой горшок с крошечным ростком, из которого торчал один-единственный зелёный листик. — Это... что? — Александра удивлённо подняла брови. — Яблоня, — с гордостью объявил Николай. — Я посадил её в оранжерее. Специально для тебя. Она зацветёт через пару лет. Будет давать красные яблоки. Самые сладкие. Я помню, как ты в Берлине говорила, что любишь яблоки. Александра смотрела на росток, и слёзы снова навернулись ей на глаза — но уже другие, счастливые. — Ты... посадил для меня яблоню? — Да, — он смущённо потупился. — Я хотел, чтобы у тебя здесь было что-то своё. Что-то, что будет расти вместе с нами. С нашим ребёнком. Она шагнула к нему, обняла за шею и поцеловала в щёку. — Ты невозможный человек, — прошептала она. — Но я тебя люблю. Николай, красный как рак, пробормотал что-то нечленораздельное. Потом он повернулся к Бенкендорфу, который стоял чуть поодаль и смотрел на них с непроницаемым лицом. — Александр Христофорович, — сказал он, и в его голосе впервые не было враждебности. — Благодарю вас. Бенкендорф поднял бровь. — За что, Ваше Высочество? Николай замялся. Он не знал, что именно произошло в саду до его прихода, но видел результат: его жена снова улыбалась. И этого было достаточно. — За то, что составили компанию Её Высочеству, — наконец выдавил он. — Я... ценю это. Бенкендорф склонил голову. — Это моя обязанность, Ваше Высочество. Заботиться о тех, кто вам дорог. Николай пристально посмотрел на него. Впервые он увидел в этом человеке не соперника, не надзирателя, а... союзника? Странное чувство. — Бенкендорф, — вдруг сказала Александра, и в её голосе прозвучало узнавание. — Так это о вас Николай постоянно говорит? Тот самый генерал, который везде лезет и всё знает лучше всех? Николай поперхнулся. Бенкендорф же позволил себе лёгкую улыбку. — Боюсь, что так, Ваше Высочество. Александра перевела взгляд с одного на другого и вдруг рассмеялась — звонко, искренне, заливисто. — Ну, тогда я вдвойне рада нашему знакомству, господин Бенкендорф. Мой муж редко так в ком-то заинтересован. Значит, вы действительно чего-то стоите. — Я польщён, — Александр поклонился, и в его глазах блеснул тот самый насмешливый огонёк, который так бесил Николая, но не сегодня. Он посмотрел на жену, которая всё ещё держала в руках горшок с яблоневым ростком, на её светящееся лицо, и на мгновение, всего на мгновение, у него мелькнула мысль, что в Бенкендорфе всё-таки был толк... Всего на мгновение! Александра взяла мужа под руку. — Пойдём, — сказала она. — Нужно найти место для нашей яблони. Я хочу, чтобы она росла там, где мы будем видеть её каждый день. — А доклад? — напомнил Бенкендорф. — Подождёт, — отмахнулся Николай. — Идёмте с нами, Александр Христофорович. Заодно расскажете, как там мои гусары. Только без критики. — Критика — двигатель прогресса, Ваше Высочество, — заметил Бенкендорф, но пошёл следом. — У вас на всё есть ответ, да? — усмехнулся великий князь. — Стараюсь, — усмехнулся генерал. Александра, идя между ними, улыбалась. Впервые за долгое время она чувствовала, что не одна. Что рядом есть не только любящий, но неуклюжий муж, не только мудрый, но в женских делах абсолютно беспомощный учитель, но и этот странный, колючий, но надёжный человек, который почему-то внушал ей уверенность в завтрашнем дне. Может быть, потому что он не боялся говорить правду. Весеннее солнце пробилось сквозь облака, и снег на дорожках начал таять быстрее. Где-то вдалеке, на Неве, трещал лёд — река готовилась вскрыться. Всё обещало перемены. И Александра вдруг подумала, что, возможно, она справится. Возможно, всё будет хорошо. В конце концов, у неё есть яблоня, которую посадил её муж. И это уже немало.