От яблони до трона

Апрель 1818 года. Дорога в Москву. Ехали долго, по разбитым весенним дорогам. Карета раскачивалась, и Александра, несмотря на все подушки, которые ей подложили, то и дело охала и меняла позу. — Если этот ребёнок родится в карете, — сказала она, — я назову его Дорожным. — Не выйдет, — усмехнулся Николай. — У нас уже есть имя. — Ах да, Александр. В честь дяди. — Она вздохнула. — Бедный мальчик. Ему придётся жить с таким именем. Жуковский сидел напротив, стараясь не смотреть на Николая. В тесной карете их колени почти соприкасались, и он чувствовал тепло, исходящее от великого князя, что заставляло его мучительно краснеть кончиками ушей. Приближалась Пасха. Это была первая Пасха в возрожденной после пожара Москве. Император Александр хотел лично возглавить пасхальные торжества в древней столице, чтобы подчеркнуть духовное возрождение России после совместной победы над Наполеоном. Потому государь приказал всей императорской семье, включая вдовствующую императрицу Марию Фёдоровну, Константина и Николая с беременной женой быть там. Отказ от поездки в Москву выглядел бы как пренебрежение национальной святыней, потому пришлось ехать. — Василий Андреевич, — вдруг сказала Александра, — вы сегодня как-то молчаливы. Спойте нам что-нибудь. Или прочтите стихи. — Ваше Высочество, я не певец, — ответил Жуковский с улыбкой. — А я говорю — пойте, — капризно настаивала беременная женщина. — Или я расскажу Николаю, как вы на уроке зевали, когда я читала Гёте. — Я не зевал, — возмутился Василий Андреевич. — Зевали, — улыбнулась Александра. — И прикрывались книгой. Я всё видела. Николай, глядя на эту сцену, невольно улыбнулся. Впервые за долгое время он чувствовал себя почти спокойно. Почти счастливо. — Справедливости ради, от Гёте и правда тянет зевать, - пошутил он, за что получил несильный толчок в плечо от супруги. — Спойте, Василий Андреевич. С Шарлоттой лучше не спросить. Жуковский сдался. Он запел. Тихо, слегка фальшиво, какой-то старинный романс о любви и разлуке. Александра, прикрыв глаза, слушала, положив голову на плечо мужа. Николай смотрел на поэта, и в его взгляде было столько нежности, что Жуковскому стало трудно дышать. — Хорошо, — сказала Александра, когда он закончил. — Теперь что-нибудь весёлое. — Я не знаю весёлых, — признался Жуковский. — Тогда расскажите анекдот. — Ваше Высочество... — Я сказала — анекдот, — она открыла глаза и посмотрела на него с хитринкой. — Или я скажу Николаю, что вы украли у меня томик Виланда. — Я не крал! — возмутился Жуковский. — Нашёл, — поправилась она. — И не вернул. Это почти кража. Николай рассмеялся — впервые за много дней. Смех его был громким, искренним, и Василий, глядя на него, тоже не удержался. — Ладно, — сказал поэт. — Был случай. Однажды к Карамзину пришёл мужик и попросил научить его грамоте. «Зачем тебе?» — спросил Николай Михайлович. «А чтобы, — отвечает мужик, — когда начальство прикажет расписаться, не крестик ставить, а своё имя написать. Чтобы знали, что я — человек». Карамзин похвалил его и начал учить. Через месяц мужик приходит и говорит: «Николай Михайлович, я всё бросил». «Почему?» — удивился тот. «А потому, — отвечает мужик, — что теперь я знаю, как расписаться, а начальство всё равно ставит крестик. Говорит, так быстрее». Карамзин спрашивает: «И что же ты теперь делать будешь?» А мужик: «А ничего. Буду крестики ставить. Но теперь я знаю, что я — не крестик, а человек. И мне этого довольно». Александра засмеялась, Николай — улыбнулся. Карета покачивалась, за окном мелькали заснеженные поля, и в их маленьком, тесном мирке было уютно и хорошо. — Василий Андреевич, — сказала Александра Фёдоровна, отсмеявшись, — вы чудо. — Вы тоже, Ваше Высочество, — ответил он. — А я? — спросил Николай. — Ты — моё наказание, — усмехнулась она, целуя его в щёку. — Но я тебя люблю. Они замолчали. Карета въехала в лес, и за окнами замелькали сосны, засыпанные снегом. Жуковский смотрел на них, и думал о том, как хорошо было бы остаться здесь, в этой карете, навсегда. Ехать и ехать, не думая ни о Бенкендорфе, о заговорах, о том, что ему нельзя любить того, кто рядом. Но он любил. Николай, будто прочитав его мысли, коснулся его колена своим. Это было короткое, почти незаметное прикосновение, но Василий почувствовал его всем телом. — Не скучайте, — прошептал Николай, и только Александра, которая задремала, не услышала этого. — Я не скучаю, — так же тихо ответил Жуковский. — Я жду. — Чего? — Может быть, чуда. Николай сжал его колено чуть сильнее, потом убрал руку. — Мы все ждём, — сказал он. Карета ехала дальше, увозя их в Москву, где их ждали праздник, молитвы и, возможно, новое испытание.

***

Пасхальный звон московских колоколов плыл над древним городом, наполняя воздух торжественным и тревожным гулом. Царская семья перебралась в Москву. Александра Фёдоровна, на девятом месяце беременности, передвигалась с осторожной, величественной медлительностью, но её дух был ясен и твёрд. Василию Андреевичу, к его смущению и тайной радости, выделили комнаты в том же крыле, по соседству с покоями Николая и Александры. Эта близость была одновременно и даром, и испытанием. Пасхальный бал в кремлевском дворце был не менее пышным, чем петербургские, но дышал иной, более патриархальной и тяжёлой атмосферой. Николай, в парадном мундире, стоял у колонны и чувствовал себя, как всегда не в своей тарелке на таких торжествах. Его взгляд блуждал по залу, пока не нашёл фигуру императора. Александр I, в сиянии белого мундира, казался неприступной иконой, воплощением самодержавной власти, но сегодня Николай также уловил в его осанке, в чуть отстранённом взгляде — знакомую отчужденность. «Одиночество на вершине?» — мелькнула у Николая шальная мысль, и как по сигналу, их взгляды встретились через толпу. Александр слегка кивнул и сделал едва заметный жест в сторону балкона. Николай, сердце которого необъяснимо забилось чаще, вышел на свежий воздух вслед за императором. — Душно, — сказал государь, опираясь на перила. Внизу раскинулась Москва, тёмная и таинственная, увенчанная золотыми главами. — Петербург — маска. А Москва… Москва — это наш исконная суть. Она, как старый лекарь, видит все наши болезни. — И также напоминает нам о долге, — тихо отозвался Николай. — Стоишь здесь и чувствуешь тяжесть всех этих веков. Как будто мундир, что велик. Александр повернул к брату усталое, просветлённое лицо. — Он всем нам велик, брат. Но его нужно носить. Не для себя. Для них. — Он махнул рукой в сторону залитых огнями окон, за которыми гудел бал. — Россия… она не умещается в отчетах и парадах. Она здесь. В её церквях, в её терпении, в её тёмных избах. Управлять ею — всё равно что пытаться обнять море. В голосе императора звучала такая глубокая, неизбывная усталость, что Николай почувствовал внезапный приступ жалости к этому всегда казавшемуся недосягаемым человеку. — Ваше Величество… — начал он. Их прервал чёткий, холодный голос: — Александр, тебя ждут. Делегация из Рязани. — В дверях балкона появилась Мария Фёдоровна. Её взгляд, острый как шило, скользнул со старшего сына на младшего, и в нём читалось неодобрение этой приватной беседы. Александр вздохнул, снова надевая маску самодержца, и молча удалился. Мария Фёдоровна, к сожалению Николая, осталась. — И о чём это вы беседовали с императором так тайком? — Мы говорили о России, матушка, — сдержанно ответил Николай, вытягиваясь по стойке «смирно» перед ней. — О её бремени. — Бремя — удел избранных, — отрезала она. — Твой удел — слушаться и не высовываться. Помни о своём месте. Ты — военный. Твоя Россия — это плац и казарма. Не испытывай судьбу. Особенно теперь, — её взгляд скользнул в сторону зала, где была Александра, — когда от тебя ждут лишь одного — здорового наследника. Это было ударом ниже пояса. Николай побледнел, его челюсти сжались. — Я служу России так, как велит мне долг и совесть. И моя семья — не политический инструмент, а моя крепость. — Крепости тоже берут штурмом, — холодно парировала Мария Фёдоровна и, развернувшись, вышла, оставив его одного в горьком дыму от её слов. Николай вернулся в бальный зал, но его душа была опустошена. Он шёл, не видя сияющих лиц, не слыша музыки, погружённый в мрачные мысли. Вдруг чья-то тёплая, твёрдая рука легла на его локоть. — Николай. Это была Александра. Её глаза, полные тревоги и любви, смотрели на него вопросительно. — Что случилось? Ты выглядишь так, будто проиграл сражение. Он покачал головой, не в силах вымолвить ни слово. Александра поняла всё без слов. Она крепче сжала его руку. — Всё. Мы уходим. — Но бал… этикет… — Этикет не предписывает, как вести себя, когда у будущего отца от волнения начинается икота, — с абсолютно серьёзным видом заявила она. — Мне нужно, чтобы ты немедленно проводил меня. Моё состояние, понимаешь ли, требует внезапного покоя. И, кстати, — добавила она, с лёгкой улыбкой оглядев зал, — пока мы будем «спасать» моё здоровье, нам придётся заодно выручить и Василия Андреевича. Смотри, московские литераторы совсем замучили бедного поэта, устроили ему допрос с пристрастием. Вид у него совершенно растерянный. Негоже бросать союзника в тылу врага. Её слова, её лёгкость, её лукавый взгляд развеяли мрак в его душе. Он смотрел на неё с безграничным облегчением и восхищением. Она не просто утешала его — она предлагала план спасения для них всех. — Твоя воля, моя принцесса, — с лёгким, почти счастливым смешком сказал Николай, и, крепко взяв её под руку, повёл из шумного зала, бросая на ходу спасительный взгляд запутавшемуся в сетях московских поклонников Жуковскому. Их уход был не бегством, а тактическим манёвром. В этом и заключалась вся их крепнущая с каждым днем маленькая, но прекрасная семья.

***

Спустя некоторое время в уютной гостиной, вдали от бального шума, царила совсем иная атмосфера. На столе лежала разбросанная колода карт, стоял недопитый чай. Александра, Николай и Жуковский играли в «дурака». Вернее, Николай и Василий пытались играть, а Александра с лёгкостью их обыгрывала. — Ваше Высочество, вы играете с безжалостностью Фридриха Великого, — с улыбкой заметил Жуковский, сбрасывая очередную ненужную карту. — Не Фридриха, а просто женщины, которая видит, что у её мужа на руках все пики, а он пытается сделать вид, что это козыри, — парировала Александра, переводя карты на Василия Андреевича. Николай хмурился, глядя на свои карты, но в уголках его губ пряталась улыбка. Эти минуты простого, почти семейного общения были для него дороже всех балов. Он наблюдал за Александрой. Она смеялась, шутила, но иногда её рука непроизвольно ложилась на живот, и взгляд становился задумчивым, устремлённым внутрь себя. — Тебе нехорошо, Шарлотта? — тихо спросил он, откладывая карты. — Нет, просто… наш будущий полководец сегодня особенно активен, — улыбнулась она. — Кажется, он уже готовится к смотру. Всё хорошо, мой друг. Но в её глазах он прочитал лёгкую тень усталости и нетерпения.

***

Утро Пасхи, 17 апреля 1818 года Царская семья в парадных экипажах готовилась к отъезду в Кремль. Александра, бледная, но собранная, стояла рядом с Марией Фёдоровной. — Ваше Величество, я чувствую слабость. Позвольте мне остаться, — тихо, но твёрдо попросила она. Мария Фёдоровна смерила её холодным взглядом. — Недомогание? В такой день? Все поедут, и ты должна. — Матушка, — вмешался Николай, но его тут же осадили. — Твоё место рядом с императором, Николай. Не выказывай слабости. Разрешение, нехотя, дал сам Александр I, кивнув: — Пусть отдохнёт. Николай, сжав кулаки, был вынужден подчиниться. Но прежде чем сесть в карету, он успел шепнуть Жуковскому, остававшемуся во дворце следующее: — Василий, будь рядом с ней.

***

В Успенском соборе на службе Николай стоял как в тумане. Голос священника, литургия, торжественные песнопения — всё это доносилось до него будто сквозь воду. Его мысли были не здесь, а там — в Николаевском дворце рядом с самыми его близкими людьми. — ...и даровал бы Господь наследника благочестивому нашему... — неслось под сводами. «Наследника...» — эхом отозвалось в душе Николая. Все вокруг, кажется, даже матушка, были уверены, что родится девочка. «Все признаки налицо», — шептались фрейлины. «Уж больно капризна она была эти месяцы, — фыркала как-то Мария Фёдоровна. — Девочки всегда так. Капризничают с самого чрева». Николай лишь покачал головой. В первую очередь, он молился не о наследнике, а просто о здоровье жены и ребёнка.

***

Едва грохот карет затих вдали, Александра, опираясь на руку Жуковского, медленно прошла в свою спальню. — Василий Андреевич, кажется, мне нужно прилечь, — сказала она, и голос её дрогнул. Он бережно помог ей лечь, но она не отпустила его руку, а вдруг сжала её с такой силой, что кости хрустнули. Глубокий, протяжный стон вырвалась из её груди. — Василий... Андреевич... — выдохнула она, когда боль отпустила. — Позовите... позовите врача. И попросите принести горячей воды. И... полотенец. Много полотенец. Жуковский замер, его лицо вытянул ось и побелело от ужаса. — Ваше Высочество?! Но... но вы же только что... вы сказали... — Я сказала, что плохо себя чувствую, — перебила она его, пытаясь улыбнуться сквозь учащающееся дыхание. — А сейчас чувствую себя ещё «лучше». Схватки начались ещё ночью. Но я... фух!.. я не собираюсь рожать под аккомпанемент пасхальных песнопений и вздохов всей императорской фамилии. Я ждала, когда этот цирк... ай!.. наконец уедет. — Боже правый! — выкрикнул Жуковский, окончательно теряя самообладание. Он метнулся к двери, потом назад к кровати, всплеснув руками. — Врача! Воды! Полотенца! Но... как? Кому? Я... я поэт! Я не акушер! Я не знаю, как рождаются дети! Я знаю, как рождаются строфы! Это совсем другой процесс, поверьте! Александра, стиснув зубы, рассмеялась сквозь боль. — Успокойтесь, Василий... Вы сейчас сами родите... Просто... позовите фрейлину. Она всё поймёт. Спустя пару минут дверь распахнулась, и в комнату ворвалась запыхавшаяся повитуха. За ней бежал перепуганный императорский врач с очками на носу и фрейлина с охапкой простыней. Начался хаос. Александра, на очередной волне боли, снова вцепилась в руку Жуковского, который стоял бледный, как полотно, не в силах пошевелиться. — Не уходите... — прошептала она. — Николай... он бы хотел, чтобы вы были здесь. — Я... я не двинусь с места, Ваше Высочество, — выдавил он, чувствуя, как у него немеют пальцы. — Но, возможно, мне стоит... прочитать что-нибудь? Для вдохновения? О природе? О вечном? — Лучше... просто дышите со мной, Василий, — простонала она, тужась. — И не смотрите туда. Мне кажется, вы потом... эх!.. не сможете писать оду весне. — О да! Конечно! Не смотреть! — зажмурился Василий, но тут же открыл глаза, опасаясь пропустить что-то важное. — О боже, это же целая наука! Целая вселенная! Откуда они вообще знают, что делать? Это же чудо! Чудо, сопряжённое с ужасающим непрофессионализмом! Александра, обливаясь потом, снова рассмеялась. — Вы... вы самый лучший... ах!.. помощник в родах, Василий. Вы меня так отвлекаете... Она нашла в себе силы повернуться к повитухе. — Никому... пока ни слова. Пока всё не... пока не кончится. Прошло всего два часа. Для первых родов — срок невероятный. В 11 часов утра в Николаевском дворце раздался пронзительный, чистый крик. — Мальчик! — возвестила повитуха, и комната взорвалась счастливыми возгласами. — Ваше Высочество, у вас сын! Александра, обессиленная, упала на подушки, и слёзы покатились по её щекам. — Я знала... — прошептала она. — Я всегда знала. Ей на грудь положили завёрнутый комочек. Принцесса с благоговением коснулась крошечных пальчиков, головки, покрытой рыжим пушком, и посмотрела в широко распахнутые голубые глаза, точь-в-точь как у Николая. — Посмотрите, Василий, — она подняла на него сияющий взгляд. — Ваш будущий ученик. Жуковский, сам не свой, плакал, не стесняясь слёз. Он смотрел на ребёнка, потом на Александру, и его переполняло чувство такого восторга и облегчения, что он готов был писать оду на каждом одеяле в этой комнате. — Возьмите его, — мягко сказала Александра. — Я? Нет! Я уроню! Я... я сломаю! — отчаянно замахал руками поэт. — Не уроните. Вы держали в руках хрупкие рифмы — этот малыш куда прочнее. С трепетом, как величайшую святыню, Василий Андреевич принял младенца. Он был таким маленьким, таким тёплым. — Теперь... теперь нужно послать за Николаем Павловичем! Срочно! — опомнился он. — Нет, — устало, но твёрдо сказала Александра. — Не срочно. Он на службе. Пусть всё завершится благоговейно. Позовите адъютанта мужа. Когда молодой офицер вошёл в комнату, Александра, всё ещё лежа с ребёнком на груди, сказала ему спокойно: — Поезжайте в Кремль. Очень аккуратно, никого не пугая, передайте моему мужу, что я в полном порядке. И что... его пасхальный подарок уже ждёт его здесь. Он всё поймёт.

***

Успенский собор, Кремль. Церемония подходила к концу. Николай, измученный ожиданием, наконец, смог отойти в сторону, когда к нему подошёл его адъютант, бледный и взволнованный. — Ваше Высочество, от Её Высочества... известие. — Что? Что с Александрой? — Николай схватил его за рукав. — Всё в порядке! Всё прекрасно! — поспешил успокоить её офицер. — Её Высочество чувствует себя хорошо. И... и передаёт, что ваш пасхальный подарок уже доставлен во дворец. Николай уставился на него в полном недоумении. — Подарок? Какой подарок? О чём ты? — Она сказала, что вы всё поймёте, Ваше Высочество. Николай смотрел на него, медленно переваривая слова. Пасхальный подарок... Роды... Он побледнел. — Она... родила? — выдавил он шёпотом. — Так точно, Ваше Высочество! Час назад! Николай замер. Его глаза широко распахнулись. Он смотрел в пространство, не видя ничего. — Родила... — повторил он глухо. — Но... как? Так быстро? Это... это невозможно! В этот момент к нему приблизился Александр Христофорович Бенкендорф. Он, как и многие, заметил волнение в рядах императорской фамилии и по долгу службы решил выяснить причину. — Ваше Высочество, — негромко, но отчётливо произнёс он, останавливаясь рядом. — Вы выглядите так, словно увидели привидение. Или, быть может, французскую кавалерию на горизонте. Что стряслось? Николай повернулся к нему, всё ещё не в силах совладать с голосом. — Она... родила, — прошептал он, глядя на Бенкендорфа так, будто тот мог дать ответ на все вопросы мироздания. Бенкендорф чуть приподнял бровь. — Что? — Шарлотта! Александра Фёдоровна! — почти выкрикнул Николай, сжимая кулаки. — Она родила! Сейчас! Пока мы тут... слушали про «воскресение»... у меня воскрес... то есть родился ребёнок! Бенкендорф на мгновение замер. Затем его губы дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке. — Поздравляю, Ваше Высочество, — произнёс он с искренней теплотой, которая редко пробивалась сквозь его обычную невозмутимость. — Это лучшая новость, которую я слышал за последние... ну, пожалуй, с того дня, как Бонапарт покинул наши земли. Вы, кажется, снова одержали для нас победу. Николай, всё ещё оглушённый, машинально кивнул. — Победу... Да... Она выиграла. Она молодец... Она... Тем временем адъютант, видя состояние великого князя, пробился к императору Александру и, наклонившись, тихо доложил. Император, выслушав, замер на мгновение. Затем на его усталом, обычно непроницаемом лице появилась редкая, широкая и искренняя улыбка. Он перекрестился. — Слава Богу. Слава Богу. Наконец-то. Он подошёл к группе, где стояли Николай и Бенкендорф. — Брат, — сказал Александр I, кладя руку на плечо Николая. — Поздравляю! У Романовых родился мальчик. Впервые за девятнадцать лет. Это знак. Знак милости Божьей! Бенкендорф, услышав подтверждение из уст императора, коротко поклонился великому князю. — Мальчик, — повторил он, и в его голосе прозвучало нескрываемое удовлетворение. — Теперь у империи есть будущее. Николай, наконец приходя в себя, посмотрел на Бенкендорфа и вдруг хлопнул его по плечу — жест, которого он сам от себя не ожидал. — Александр Христофорович... Спасибо. За... за то, что вы рядом. Бенкендорф чуть склонил голову. — Это моя обязанность, Ваше Высочество. Наблюдать за порядком. И иногда — за тем, как рушатся старые стены и возводятся новые. Поздравляю, — впервые на памяти Николая этот человек тепло улыбался, не скрывая этого. Радостная весть, подхваченная и подтверждённая императором, пронеслась по собору шепотом, который быстро перерос в гул ликования. «Мальчик! У великого князя Николая Павловича родился сын! Наследник!» Протокол и благоговение были забыты. Царская семья, свита, высшие чиновники — все в радостной панике устремились к выходу, чтобы скорее добраться до Николаевского дворца и увидеть новорождённого, а Николай, наконец-то осознав произошедшее, летел впереди всех, не чувствуя под собой ног, с одним лишь желанием — увидеть свою Шарлотту и своего сына. Бенкендорф, сохраняя невозмутимость, последовал за ним. В конце концов, долгожданное рождение мальчика — наследника императорской фамилии касалось и его — человека, чья жизнь была неразрывно связана с судьбой Российской империи.