От яблони до трона

Сквозь тяжёлые портьеры пробивался скромный солнечный свет, рисуя золотые полосы на смятых простынях. Камин догорел, и в комнате похолодало, но под тёплым одеялом на узкой кровати было жарко от сплетённых тел. Николай лежал на спине, крепко прижимая к себе Василия, который уткнулся носом ему в плечо. Никто из них не хотел шевелиться, боясь спугнуть это вязкое, тягучее утреннее блаженство. Рука великого князя медленно скользнула ниже, по изгибу спины поэта, пальцы легли на поясницу, чуть надавливая, и Василий вздрогнул, выгибаясь навстречу этому прикосновению. Простыня сбилась в ногах, открывая бледное бедро, на котором ещё розовел след от ночного поцелуя. Николай провёл по этому следу рукой, чувствуя, как кожа под ними становится горячей, и услышал прерывистый вздох. — Который час? — прошептал Николай, не открывая глаз, хотя его пальцы уже жили своей жизнью, скользя по внутренней стороне бедра поэта, заставляя того чуть раздвинуть ноги. — Не знаю, — прошептал Жуковский, перехватывая его запястье, но не для того чтобы остановить, а лишь чтобы направить ладонь выше, к животу, туда, где мышцы напряглись в ожидании. — И не хочу знать. — Я должен быть в полку, — выдохнул великий князь, но сам в это не верил, потому что его бедра уже вжимались в бедро Василия, находя отклик в ответном движении. — Должен, — согласился поэт, и его голос сорвался на шёпот, когда пальцы Николая нашли твёрдый сосок и сжали его. — Но для начала надо встать. — Это приказ? — великий князь приоткрыл один глаз. — Рекомендация, — Василий перекинул через него ногу, оседлав. Он наклонился и поцеловал его в ключицу, потом ниже, обводя языком контуры мышц. Генерал-инспектор выдохнул сквозь сжатые зубы и рывком притянул поэта ближе, ладонями сгребая ткань на спине. Шёлковый халат Жуковского, тёмно-синий, с вышитыми золотыми звёздами, сполз с плеча, открывая бледную кожу, и Николай жадно припал к ней губами, чувствуя солоноватый вкус. Он сжал ягодицы Василия, заставляя того качнуться вперёд, и их бёдра встретились в тугом, влажном трении. Жуковский застонал, откидывая голову. — Красивый халат. Восточный, — выдохнул Николай. — Подарок Тургенева, — простонал Василий, цепляясь за его плечи, пока Николай умелыми движениями стягивал с него остатки шёлка. — Он был в Стамбуле. Говорит, такой носит сам султан. — Султан? — Николай приподнялся на локте, разглядывая вышивку, но его взгляд тут же вернулся к обнажённой груди поэта, к впалому животу, вздымающемуся от частого дыхания. Он провёл ладонью вниз, чувствуя, как мышцы сокращаются под его пальцами. — А что у тебя ещё есть из восточного? — Книги, — поэт кивнул на полку, но голос его дрожал, потому что рука Николая накрывая его возбуждённую плоть. — Турецкие, персидские, древнегреческие. Мне нравится читать в подлиннике. — Ты знаешь турецкий? — изумился Николай, чуть сжимая пальцы и начиная медленное, мучительное движение вверх-вниз, от которого мужчина закусил губу. — Немного, — скромно ответил поэт, но тут же выгнулся дугой, когда большой палец великого князя прошёлся по влажной головке. — Чтобы переводить. Я же поэт, мне нужно всё... Ох!.. знать. — И что же ещё ты скрываешь? — прошептал Николай, не прекращая ласки, второй рукой удерживая его за талию, чувствуя, как тело Василия начинает мелко дрожать на грани разрядки. — Какие тайны? — Если скажу, — Василий перехватил его руку с лихорадочной усмешкой, останавливая в тот самый миг, когда всё внутри уже сжалось в тугой узел, — ты не поверишь. — Поверю, — выдохнул Николай, притягивая поэта ближе к себе, чтобы прижиматься губами к его животу, целуя дорожку из тёмных волос, уходящую вниз. — Я пишу поэму об одном дерзком русском князе, — прошептал Жуковский, запуская пальцы в его волосы и направляя голову ниже. — Это не тайна, — хрипло рассмеялся Николай, и его дыхание опалило кожу там, где желание было почти невыносимым. — А то, что он по ночам не спит в своих покоях — тайна, — Василий всхлипнул, когда горячий рот накрыл его, и весь мир сузился до влажных, сводящих с ума движений языка и губ. Николай оторвался лишь на мгновение, чтобы посмотреть на него снизу вверх — раскрасневшегося, с искусанными губами и потемневшими от страсти глазами. — Ты невозможен. — Я знаю, — Жуковский потянулся к нему, и поцелуй стал глубже. На столе дымился остывший чай, рядом лежала раскрытая книга на древнегреческом, а на подоконнике стояла в вазе засохшая ветка вербы. Здесь, в этой комнате, в квартире поэта, время текло иначе, замедляясь на самых откровенных, самых запретных мгновениях. Вдруг в дверь громко, требовательно постучали. Николай и Жуковский замерли. Только судорожное дыхание выдавало, что секунду назад они балансировали на самом краю. — Не открывай, — прошептал Николай, отрываясь от него. — Я и не собирался, — так же тихо ответил поэт, пытаясь унять дрожь в коленях. Стук повторился. Затем голос — спокойный, с лёгкой хрипотцой: — Василий Андреевич, я знаю, что вы дома. Великий князь у вас? Его ищут в полку. Открывайте! Жуковский побледнел. Николай стиснул зубы. — Бенкендорф, — выдохнул он. — Откуда он узнал? — Не знаю, — Василий встал, натягивая халат обратно, завязывая пояс. — Но он прав. Вас ищут. — Пусть ищут, — Николай тоже встал, в поисках рубашки. — Я не собачка, чтобы бежать по первому свистку. Он натянул панталоны, сунул ноги в сапоги. Жуковский открыл дверь. На пороге стоял Александр Христофорович Бенкендорф. В мундире, при шпаге, с лицом, не выражавшим ничего, кроме холодного, официального спокойствия. Но глаза его — проницательные, насмешливые — скользнули по растрёпанному поэту, по его съехавшему халату, по кровати в дальней комнате, что ещё хранила тепло их тело, и в них мелькнуло неодобрение. — Ваше Высочество, — сказал он, не кланяясь. — Вас ждут в полку. Смотр перенесён на час. Император будет лично. — Я знаю, — отрезал Николай, застёгивая мундир. — Я успею. — Успеете, — согласился Бенкендорф, но в его тоне слышалось недоверие. — Если поедете сейчас. Карета ждёт. — Я не просил карету. — А я не спрашивал, — Александр сделал шаг в комнату, и его взгляд упал на Жуковского. — Вы, Василий Андреевич, тоже могли бы проявить благоразумие. Великий князь — занятой человек. Не стоит отвлекать его по пустякам. — Это не пустяки, — тихо сказал Жуковский, но Николай уже шагнул вперёд, заслоняя его собой. — Не смейте, — сказал он, глядя Бенкендорфу прямо в глаза. — Не смейте его трогать. Я сам отвечаю за свои поступки. — Отвечаете? — Бенкендорф усмехнулся. — А кто ответит за то, что лучший сапёрный батальон остался без командира? Кто ответит за то, что мост, который вы строите, застыл из-за вашего отсутствия? Кто ответит за вашу жену, которая ждёт вас дома? Николай побледнел. — Вы забываетесь, генерал. — Никак нет, — Бенкендорф склонил голову, но в его глазах горел холодный, непокорный огонь. — Я просто напоминаю. Вы — великий князь. У вас есть долг. Перед страной, перед армией, перед семьёй. И этот долг выше любых... увлечений. Он перевёл взгляд на Жуковского, и тот, чувствуя себя не в своей тарелке, попытался поправить халат, но случайно наоборот развязался пояс, пола халата распахнулась, обнажая грудь и бедро. Николай мгновенно оказался рядом, запахивая халат, прикрывая его собой. — Извините, — пробормотал поэт, краснея. — Не извиняйтесь, — буркнул Николай, сам завязывая пояс. — Не ваша вина. Александр смотрел на эту сцену с выражением, которое трудно было прочесть — то ли презрение, то ли усталость. — Я подожду в карете, — сказал он. — У вас пять минут. Бенкендорф вышел, притворив дверь. В комнате воцарилась тишина. — Кто он такой? — спросил Жуковский, поправляя волосы. — Откуда он взялся? — Бенкендорф, — Николай провёл рукой по лицу. — Новый офицер. Герой войны. И, кажется, моя личная нянька. — Он знает, — тихо сказал Жуковский. — О нас. — Знает, — вздохнул Николай. — И это его раздражеет. Думаю, даже не столько мы, сколько факт того, что это мешает службе. — Он прав, — Василий опустился в кресло, уронив голову на руки. — Мы ведём себя как мальчишки. Я... я должен был остановить тебя. — Ты пытался, — Николай подошёл, сел рядом, взял его за руку. — Я не послушал. — И не послушаешь, — усмехнулся поэт. — Ты никогда не слушаешь. — Только тебя, — Николай поцеловал его в висок. — Иногда. Василий покачал головой, и сам прижался к нему поцелуем. — Иди уже. — Вернусь вечером. — Не надо, — Жуковский покачал головой. — Бенкендорф прав. У тебя есть долг. — К чёрту долг, — вырвалось у Николая. — К чёрту, — согласился Василий. — Но мы оба знаем, что ты так не поступишь. Ты слишком ответственный, — с улыбкой заметил поэт. Великий князь хотел возразить, но не нашёл слов. Он снова поцеловал Василия в губы — коротко, но страстно. — Я люблю тебя. — Я знаю, — улыбнулся поэт. — Иди. Николай вышел. На улице он столкнулся с Бенкендорфом, который ждал у входа, прислонившись к стене. — Ваша карета, Ваше Высочество, — сказал тот, открывая дверцу. Николай, не глядя на него, шагнул внутрь. Бенкендорф вошёл следом. — Вы не имели права, — бросил Николай, как только дверца кареты за ними закрылась. — Врываться, угрожать... — Я имел право, — перебил Бенкендорф. — Потому что я отвечаю за порядок. И за вас — в том числе. Император поручил мне присматривать за вами. — Император? — Николай резко поддался вперёд. — Не удивляйтесь, — Бенкендорф усмехнулся. — Государь заботится о вас. Он не хочет, чтобы вы... отвлекались. — Отвлекались? — великий князь повысил голос. — От чего? От службы? От семьи? — От всего, — спокойно сказал Александр. — Вы — великий князь. Ваше будущее — это Россия, а Россия, поверьте, не прощает слабостей. Николай нервно сжимал и разжимал кулаки, глядя на собранное и спокойное лицо своего подчинённого. — Я запомню этот разговор. — Я тоже, — кивнул Бенкендорф. — И, пожалуйста, постарайтесь, чтобы он больше не повторился. Карета тронулась. Николай откинулся на сиденье и закрыл глаза. В голове шумело, в груди болело. Он думал о Василии, о его смущённом лице и восточном халате. О том, что они натворили за эту ночь. И о том, что, несмотря ни на что, он не жалел. Ни о чём. «Глупцы», — думал про себя Бенкендорф, доставая портсигар и выпуская клуб дыма в окно кареты. — «Красивые глупцы». Начинался новый день. День, полный обязанностей, интриг и надежд, а где-то в маленькой квартире Петербурге один поэт сидел у окна, глядя на пустую улицу, и ждал. Он не знал, чего именно. Может быть, чуда, а может быть, просто вечера, чтобы зажечь свечу и написать новое стихотворение. О любви, которая невозможна. О счастье, которое не длится вечно. О двух мужчинах, которые не должны были встретиться, но встретились. И теперь не могли расстаться.

***

Николай вошёл в кабинет императора без доклада, чем сразу вызвал недовольство камер-лакея, но ему было плевать. Он был зол. Зол на Бенкендорфа, на себя, на эту дурацкую опеку, которая следовала за ним с детства. Александр Павлович сидел за огромным столом, заваленным бумагами, и поднял голову, услышав шум. — Николай? Я думал, ты на смотре. — Был, — отрывисто ответил тот, останавливаясь посреди кабинета. — Государь, я хочу задать вам один вопрос. — Слушаю, — Александр откинулся на спинку кресла, жестом предлагая брату сесть. Николай остался стоять. — Генерал-майор Бенкендорф. С какой настоящей целью вы его ко мне приставили? Александр поднял бровь. — С чего ты взял, что у меня есть какая-то цель? — Он сказал, что вы поручили ему «присматривать» за мной, чтобы я не отвлекался. — Николай выделил последнее слово голосом. — От кого? От чего? Император помолчал. Потом вздохнул — тяжело, устало. — Николай, я не давал Александру Христофоровичу никаких поручений относительно тебя. Он переведён в твой полк в связи с распределением после возвращения из-за границы. И всё. — Но он ведёт себя так, будто... — Будто что? — перебил Александр. — Следит за порядком? Исполняет свой долг? Ты бы лучше спросил себя, почему он вообще решил опекать тебя. Это выходит за рамки его обязанностей. — В голосе императора послышалась лёгкая насмешка. — Говорят, ты пропускаешь смотры. Забываешь о расписании. Позволяешь другим командовать вместо себя. Николай вспыхнул. — Кто вам сказал? Константин? — Не важно. — Александр встал, подошёл к окну. — Важно то, что это правда. Ты увлечён строительством, чертежами, это похвально. Но не в ущерб основным обязанностям. — Я не... — Ты, — отрезал император. — Ты пропустил доклад о состоянии казарм. Ты не явился на два учения. Ты позволил Бенкендорфу подготовить полк к моему смотру, потому что сам был занят другими делами. Николай открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Потому что это была правда. — Я не хочу, чтобы за тобой приставляли няньку, — продолжал государь, не оборачиваясь. — Но если ты ведёшь себя как ребёнок, то не удивляйся, что с тобой обращаются как с ребёнком. Всю жизнь. Матушка, я, Константин... мы все устали тебя опекать. Повзрослей наконец. Николай стоял, сжав кулаки. В груди кипела обида, смешанная со стыдом. Он хотел сказать, что он уже взрослый, что он командует полком, строит училища, что у него скоро будет ребёнок... но всё это звучало бы пустыми отговорками. — Я понял, — выдавил он. — Разрешите идти? — Иди, — кивнул Александр, не поворачиваясь. Николай вышел. В приёмной он столкнулся с Константином. Тот, как всегда, был мрачен и напоминал нахохлившегося ворона. — А, братец, — усмехнулся он. — Что, государь тебя отчитал? — Не твоё дело, — буркнул Николай, пытаясь пройти мимо. — Как скажешь, — Константин пожал плечами. — Только ты бы, Николай, занимался полком, а не своими... чертежами, а то глядишь скоро придётся менять командование. — Замолчи, — бросил Николай и вышел в коридор. Константин, не обращая внимания на его тон, усмехнулся вошёл в кабинет императора. — Здравствуй, брат, — сказал он, садясь в кресло без приглашения. — Ну что, наш младшенький опять отличился? Александр, всё ещё стоявший у окна, поморщился. — Ты знал, что Бенкендорф исправлял его недочёты перед твоим смотром? — спросил Константин. — Весь полк в курсе. Солдаты шушукаются. — Знал, — сухо кивнул Александр. — А о том, о чём в народе говорят, — Константин налил себе вина из графина. — Что поэт Жуковский зачастил к его жене. Чуть ли не ночует в Аничковом дворце. Пока наш Николенька над чертежами корпит. Император резко обернулся. — К чему ты клонишь? Константин отхлебнул вина, не торопясь с ответом. — К тому, брат, что ты сам знаешь, как бывает, когда доверяешь не тем людям. Помнишь своего поляка? Который так любил бывать у твоей жены Елизаветы? Князь Адам Чарторыйский? Он же ещё был твоим лучшим другом. Лицо Александра побелело. Он сжал подоконник так, что побелели костяшки. — Не смей, — прошептал государь. — Не смей напоминать мне об этом. — А я и не напоминаю, — Константин допил вино, отставил бокал. — Я просто слежу, чтобы наш братец не повторил твоих ошибок. Ты позволил другу спать с женой, и что? Дети родились чёрными, когда оба родители — блондины. Вся Европа смеялась! — Вон, — голос императора был тихим, но в нём звенела сталь. — Ухожу, ухожу, — Константин поднялся, не спеша. — Но ты подумай, Алекс. Мальчик наш увлекается, а вокруг него крутятся... всякие. Поэты, учителя. Не ровен час, случится скандал. — Я сказал — вон! — почти крикнул император. Великий князь поклонился с издевательской почтительностью и вышел. В дверях он столкнулся с адъютантом, который нёс очередные бумаги. — Берегись государя, — усмехнулся Константин. — Он сегодня нервный. Кабинет опустел. Александр стоял у окна, глядя на заснеженный город, и думал. О прошлом, о боли, о предательстве. О том, что Константин, при всей своей грубости, был прав в одном: нельзя доверять тем, кто слишком близок. И можно ли доверять брату, который напоминает о самом страшном? Он не знал. Он уже совсем ничего не понимал. Он устал. Очень устал.