От яблони до трона

Февраль 1818 года. Санкт-Петербург. Литературное общество «Арзамас». На столе, среди недопитых бутылок и крошек пирога, лежали стопки стихов. Вяземский, в расстёгнутом жилете, разливал вино, Батюшков, бледный и мечтательный, сидел в углу с книгой, Кюхельбекер, длинный и нескладный, уже раскрыл было рот, чтобы начать читать свои вирши, но его перебили. — Вильгельм, ради бога, не сейчас, — остановил его Вяземский. — Дай людям выпить. Александр Сергеевич Пушкин, как всегда, был в центре. Он только что закончил читать свои шуточные стихи — о лицейском застолье, о прелестях лени, о том, как хорошо не служить, а писать. Слушатели хохотали, а он, довольный, отхлебнул из бокала и оглядел зал. — А где наш мэтр? — спросил он. — Жуковский обещал быть. — Опоздывает, — проворчал Пётр Андреевич. — Наверное, опять замечтался. Этот старый романтик никогда не изменится. В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошёл сам Василий Андреевич, стряхивая снег с шарфа. — И не говорите, что я опоздал, — фыркнул он, улыбаясь. — Лишь немного задержался, уроки. — Уроки, — фыркнул Пушкин. — У великого князя? Или у великой княгини? Говорят, она прелестна. — Александра Фёдоровна, — Василий сел на свободный стул и взял бокал. — И прелестна, и умна. И, кстати, на седьмом месяце, так что ваши вольные шутки, Александр Сергеевич, оставьте при себе. Пушкин сделал вид, что зашивает себе рот, но глаза его смеялись. Некоторое время беседа текла мирно — о стихах, о переводах, о том, кто кого успел задеть эпиграммой, но когда в комнату вошли новые гости — Рылеев, с горящим взором, и Пущин, которого привёл Пушкин, — атмосфера переменилась. Рылеев, как всегда, начал с главного. — Друзья мои, — сказал он, не садясь, — мы здесь собираемся, читаем стихи о любви и розах, а за окнами — страна, где человека могут продать как собаку. Пора поговорить не о рифмах, а о деле. Кюхельбекер, услышав знакомые революционный ноты, закивал с такой силой, что его длинные волосы замотались из стороны в сторону. — Кондратий Фёдорович прав! — воскликнул он. — Мы должны действовать! Пущин, более сдержанный, но не менее убеждённый, поддержал их. — Свобода слова, отмена крепостного права, конституция — вот что нужно России, — сказал он, глядя на Пушкина. — Ты сам это знаешь, Саша. Твои стихи — об этом. Пушкин, который сначала слушал с живым интересом, кивнул. Он действительно разделял их идеи. Его стихотворения, послания, эпиграммы — всё это дышало вольнолюбием. — Согласен, — кивнул Александр, — перемены нужны, но... — Никаких «но»! — перебил его Рылеев. — Когда-то мы должны начать действовать. Или будем вечно ждать у моря погоды? Разговор становился всё более жарким. Кто-то упомянул цареубийство, и в комнате повисла тяжёлая тишина. Пушкин, допивший бокал, поставил его на стол и нахмурился. — Государственный переворот? — переспросил он с лёгкой усмешкой, глядя на Рылеева. — Вы это серьёзно? — Есть возражения? — в голосе Рылеева прозвучал вызов. — Я за перемены, — Пушкин задумчиво скрестил руки на груди. — Свобода мысли, свобода слова, но ваши методы... Не слишком ли это? Мы не во Франции, — преувеличенно насмешливо сказал он, пытаясь сбавить градус напряжения. Пущин, стоявший рядом, положил руку другу на плечо. — Саша, — тихо сказал он, — иногда кровь нужна, чтобы проснулась совесть. Посмотри вокруг. Крепостное право, произвол, солдаты, которых гниют в казармах. Мы не можем больше ждать. — Я знаю, — Пушкин поморщился. — Но... Он не договорил. Жуковский, до этого молчаливо стоявший в стороне и только крутивший в руке бокал, поднял голову. — Господа, — сказал поэт спокойно, но твёрдо, — я понимаю ваше благородное негодование, но Арзамас создавался для другого. Для поэзии, для дружбы, для лёгкого, живого слова. Если вы хотите менять государство, создавайте другие общества, а здесь — давайте останемся литераторами. Рылеев хотел возразить, но Вяземский, наконец, нашёл способ разрядить обстановку. — Кондратий Фёдорович, — позвал он, поднимая бокал, — ваша поэзия прекрасна, но давайте не будем превращать вечер в политический митинг. Мы все за свободу, все за справедливость. Но сегодня — за стихи. Он чокнулся с соседом, и разговор понемногу перетёк в другое русло. Но осадок остался. Раздраженный Рылеев поспешил уйти, Пущин последовал за ним. Прощаясь, он задержался у двери. — Саша, — сказал Ваня вполголоса, — пора действовать. Ты с нами? Пушкин посмотрел на друга долгим взглядом. — Я с тобой, — тихо сказал он. Пущин не стал спорить. Он вышел, а Саша остался стоять у окна, глядя на падающий снег.

***

Через некоторое время начал прощаться и Жуковский. Вяземский, понимая, что вечер был безнадёжно испорчен, лишь махнул рукой. — Иди, иди, Василий. Тебя, наверное, уже ждут. — Кто? — удивился поэт. — Твои поклонники, — усмехнулся Пётр Андреевич. — Их у тебя, говорят, больше, чем у Пушкина. Пушкин, услышав своё имя, оторвался от окна. — Василий Андреевич, — кивнул он, тоже натягивая шинель, — я провожу вас. Они вышли на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие, и Саша, закашлявшись, натянул шапку по самые брови. — Вы знаете, о чём они говорили? — спросил он, когда они вышли на набережную. — Догадываюсь, — вздохнул Жуковский. — И что вы думаете? Василий Андреевич помолчал. — Я думаю, что Россия не готова к таким резким переменам, — сказал он наконец. — И что насилие порождает только насилие. — Но вы же знаете, что творятся безобразия! — горячо начал Пушкин. — Крепостное право, цензура, человеческая жизнь — разменная монета... — Знаю, — перебил его Жуковский. — И я тоже за реформы. Но за мирные!Просвещение, воспитание, пример доброго, посвященного монарха — вот что может изменить страну. Не заговоры и перевороты... — он покачал головой. — Это не наш путь. Пушкин шёл, засунув руки в карманы, и молчал. — Вы знаете, — вдруг спросил он, — насколько серьёзно они настроены? Я имею в виду... переворот? Жуковский остановился. В свете фонаря его лицо было усталым и встревоженным. — Александр Сергеевич, я не знаю ни о каких тайных обществах. Я поэт, а не заговорщик. — Василий Андреевич, — Пушкин посмотрел на него с усмешкой, — вы врёте так же плохо, как я в лицее, когда не выучил урок. Жуковский вздохнул. — Допустим, я что-то слышал, — сказал он. — Но я не придаю этому серьёзного значения. Мальчишки горячатся, говорят громкие слова. Пройдёт время — остынут. — Вы так думаете? — Я так надеюсь, — устало пожал плечами Жуковский. Они снова пошли молча. Снег скрипел под ногами, где-то вдали лаяла собака. — А вы, — Пушкин нарушил тишину, — вы же с ними общаетесь? С Рылеевым, с Кюхельбекером? — Кюхельбекер — теперь мой ученик, — осторожно ответил Жуковский. — Я ценю его поэзию. Но его политические взгляды... они слишком неистовы для меня. Рылеев — тоже талантливый поэт, но... — Но? — Но я не разделяю его методов. Пушкин усмехнулся. — Вы всегда такой осторожный, Василий Андреевич. Как придворный кот. — Я — придворный поэт, — поправил Жуковский. — И моя задача — служить музам, а не революциям. Они вышли на набережную. Впереди, под фонарём, показалась странная процессия: молодой офицер, красивый, развязный, шёл, обнимая сразу двух девушек. Он что-то шептал им на ухо, те визжали, а он, смеясь, хлопал их по мягким местам. Пушкин, не удержался: — Смотрите, Василий Андреевич, — сказал он нарочито громко, — вот человек, который умеет делить внимание поровну. Не то что некоторые. Офицер, обладавший острым слухом, обернулся. Его глаза, насмешливые и внимательные, скользнули по поэту, по его затёртому сюртуку, по взъерошенным кудрям. — Мальчик, — сказал он, не отпуская девушек, — не завидуй. Учись у старших. — Завидую? — Пушкин вспыхнул. — Я? Вам? — А кому же? — офицер усмехнулся. — Вы, я вижу, ещё не доросли до такой чуда ной компании, как моя. — Зато дорос до дуэлей, — отрезал Александр, делая шаг вперёд. Жуковский, чувствуя, что назревает скандал, схватил поэта за локоть. — Александр Сергеевич, — тихо, но твёрдо сказал он, — не надо. — А что, — офицер поднял бровь, — ваш наставник боится? Правильно делает. Мальчишке ещё рано давать в руки оружие. — Я не мальчишка! — Пушкин уже готов был броситься на него с голыми руками, как вдруг офицер, приглядевшись, изменился в лице. — Неужто, Пушкин? — спросил он, отпуская девушек. — Александр Пушкин? — А вам-то что? — буркнул поэт. Офицер усмехнулся. — Ваши стихи ходят по рукам, — сказал он, понижая голос. — В некоторых кругах особенно. Вы, я слышал, вольнодумец. Он сделал едва заметный жест — рукой, будто ломая цепь. Пушкин и Жуковский переглянулись. Жест был понятен только посвящённым — символ тайного общества. — Я пишу стихи, — сухо сказал Александр. — А что с ними делают другие — не моё дело. — Скромничаете, — офицер снова усмехнулся, но на этот раз как-то наиграно. — А я слышал, вы тоже за свободу, за конституцию... — Я за правду, — перебил его поэт. Жуковский, которому всё это начинало надоедать, взял ученика под руку. — Нам пора, — сказал он офицеру. — Прощайте. Мужчина пожал плечами. — Как угодно. Только зря вы это, господин Жуковский, — офицер взглянул на поэта насмешливо, — держите своего протеже в ежовых рукавицах. Таланту нужна свобода. — Свобода — не распущенность, — Василий шёл, увлекая Пушкина за собой. — И советую вам, сударь, быть осторожнее со своими жестами. Не все их правильно поймут. Офицер хотел что-то ответить, но Жуковский уже свернул в переулок. Пушкин, на ходу оглянувшись, фыркнул. — Идиот. — Кто? — не понял Жуковский. — Оба, — ответил Пушкин. — Он — потому что играет в заговоры, как в театр, а я — потому что связался с ним. Жуковский не ответил. Дальше они шли молча, и только когда впереди показалась квартира Жуковского, Пушкин остановился. — Василий Андреевич, — сказал он, — я не хочу, чтобы вы думали, что я... что я тоже помышляю о цареубийстве... — Я не думаю, — вздохнул Жуковский. — Вы просто горячи. Молоды. Это пройдёт. — А если не пройдёт? — спросил Пушкин, и в его голосе прозвучала та самая дерзость, которую Жуковский так хорошо знал. — Тогда, — сказал поэт, — я буду рядом. И буду читать вам нотации, как старый ворчун. Пушкин рассмеялся. — Вы не ворчун, Василий Андреевич. Вы — моя совесть. — Не льстите, — Жуковский махнул рукой. — Просто имейте в виду, что я всегда буду рядом, чтобы направить ваш талант в мирное русло. А пока идите уже домой. Уже поздно. — А вы? — А меня кажется ждут. Пушкин проследил за его взглядом, усмехнулся, но ничего не сказал. Поэт только усмехнулся, наигранно поклонился и, повернувшись, пошёл прочь, насвистывая какой-то весёлый мотив. Жуковский подошёл к карете, что стояла ровно около его парадной. Простая, чёрная, без гербов. Дверца открылась, и из неё выглянул Николай. — Долго же вы, — сказал он, в его голосе послышалась и тревога, и усталость, и радость. — Я уже начал волноваться. — Простите, Ваше Высочество. Задержался. Спорил с поэтами о судьбах... о судьбе типографии. Слышал она на грани разорения. — О судьбе типографии, — усмехнулся Николай, протягивая ему руку. — Забирайтесь. Здесь теплее. Жуковский взял протянутую руку и шагнул в карету. Дверца захлопнулась, и карета, покачиваясь, тронулась в сторону Аничкова дворца. — Я скучал, — прошептал Николай, когда карета свернула за угол. — Я то... Василий не успел договорить — его губы накрыли другие, горячие, требовательные, и всё, что было до этого: снег, споры, стихи — исчезло, растворившись в этом поцелуе. Николай пах морозом, табаком и чем-то сладким — может быть запретным плодом. Василий запустил пальцы в его волосы с инеем на кочиках — и почувствовал, как великий князь вздрагивает от прикосновения. — Я не мог ждать, — прошептал Николай, отрываясь от его губ. — Всю неделю. Каждый вечер. Я сходил с ума. — Вы всегда сходите с ума, — улыбнулся Жуковский. — Замолчите, — рыкнул великий князь и снова его поцеловал, а после — опустился на шею и оставил след у самого ворота сюртука. — Вы... вы оставите метку, — возмутился поэт, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Пусть, — Николай поднял голову, и в сумраке кареты его глаза блестели, как у зверя. — Пусть все видят, что вы мой. Николай целовал его снова и снова — в губы, в подбородок, в уголок рта, в мочку уха, и каждый поцелуй был как удар тока. Жуковский чувствовал, как его собственное тело откликается — напрягается, горит, требует продолжения. — Приехали, — крикнул кучер, и карета остановилась. Николай вышел первым, огляделся — ночь, тишина, ни души. Он протянул руку, помог Василию спуститься, и они, стараясь ступать бесшумно, прошли к чёрному ходу Аничкова дворца. Ключ повернулся в замке бесшумно. Николай вёл его за собой, сжимая ладонь поэта, который шёл следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Они миновали длинный коридор, и наконец — дверь. Комната. Гостевая, та самая, где никто никогда не останавливался. Камин был уже растоплен, и огонь отбрасывал на стены пляшущие тени. Широкая кровать, застеленная свежим бельём, стояла в полумраке, и от одного её вида у Василия пересохло во рту. Николай задвинул засов. Звук металла о металл прозвучал как приговор. — Здесь нас не найдут. Даже Шарлотта не знает об этой комнате. — Вы всё продумали, — Жуковский, стараясь скрыть дрожь, прошёлся по комнате, коснулся каминной полки, взял в руки какую-то безделушку, поставил обратно. — Как настоящий инженер. Не хватает только чертежа. — Замолчите, — закатил глаза инженер. Он шагнул к Жуковскому, и тот почувствовал жар, исходящий от его тела. Николай взял его за ворот сюртука и резко дёрнул. Пуговицы — одна, вторая, третья — со звоном отлетели на пол, закатились под кровать. — Вы... вы их оторвали, — выдохнул Жуковский, глядя на то, как сюртук сползает с плеч. — Это был мой любимый сюртук. — Сошью новый, — отрезал Николай, стаскивая с него жилет, потом рубашку, которая жалобно затрещала по швам. — Завтра же. — Вы не умеете шить, — Василий хотел усмехнуться, но его голос сорвался, потому что Николай вдруг прижался к нему всем телом — горячим, напряжённым, пахнущим потом и терпким одеколоном. — Отдам портному, — прошептал Николай ему в губы, и они снова слились в поцелуй, так, что у обоих потемнело в глазах. Поэт чувствовал, как его прижимают к стене, как сильные руки гладят его грудь, живот, спускаются ниже, расстёгивают брюки. Он попытался взять себя в руки. — Ваше Высочество, вы ведёте себя как солдат на смотре. Нет никакой нежности. — А вы хотели нежности? — Николай оторвался от его шеи, и в его глазах плясали чёртики. — Вы получите нежность. Потом. Сначала я хочу вас. Он ловко стянул с Жуковского брюки, и поэт, оставшись в одних чулках и расстёгнутой рубашке, почувствовал, как холодный воздух касается разгорячённой кожи. Николай смотрел на него снизу вверх — и в его взгляде было что-то хищное, торжествующее. — Вы прекрасны, — сказал он, проводя ладонью по внутренней стороне бедра. — Как чертёж, который я вынашивал месяцами. — Только не сравнивайте мои ноги с опорами моста, — простонал Жуковский, когда пальцы Николая коснулись самого чувствительного места. — А с чем их сравнить? — великий князь усмехнулся, наклоняясь. — С дворцовыми колоннами? Они такие же белые и гладкие. — Вы... вы невыносимы, — выдохнул поэт, чувствуя, как его член упирается прямо в губы великого князя. — А вы — нет, — ответил Николай и взял его в рот. Жуковский застонал, откинув голову. Он чувствовал, как горячий, влажный язык обводит головку, как губы сжимаются у основания, как Николай втягивает воздух, создавая вакуум, от которого у него подкашиваются ноги. Он вцепился в медные волосы Николая, чтобы не упасть. — Осторожнее... — прошептал он. — Вы же подавитесь. — А вы любите, когда осторожно? — Николай поднял голову, облизнулся, и Жуковский заметил, как блестят его губы. — Или любите, когда глубоко? — Я люблю, когда вы молчите и делаете, — вырвалось у поэта. Николай рассмеялся — глухо, довольно — и снова взял его в рот, на этот раз глубоко, почти до горла. Василий почувствовал, как член упирается в нёбо, как Николай давится, сглатывает, но не отстраняется. Глаза его заслезились, но он продолжал — ритмично, настойчиво, беря всё глубже и глубже. Василий закрыл глаза. В голове шумело, камин трещал, и весь мир сузился до горячего, влажного рта, до языка, который ласкал, и до рук, которые сжимали его бёдра, не давая отстраниться. — Николай... — выдохнул он. — Я сейчас... Николай лишь глубже взял его в рот И Василий кончил. Где-то на грани сознания он услышал свой собственный стон — хриплый, почти животный, — почувствовал, как конвульсии сотрясают тело, как член пульсирует во рту у Николая, и как тот глотает, не отрываясь, не выпуская, пока последняя дрожь не затихла. Он стоял, прислонившись к стене, и не мог вымолвить ни слова. Ноги дрожали, в голове пустота, и только горячее дыхание Николая, который всё ещё сидел на коленях и гладил его бедра, напоминало о том, что он ещё жив. — Вы... в порядке? — спросил великий князь, поднимаясь. Жуковский открыл глаза. Николай стоял перед ним, возбуждённый, с припухшими, влажными губами, и выглядел так, будто только что выиграл сражение. — Я в аду, — прохрипел поэт, стараясь вернуть привычный тон. — В самом сладком аду, какой только можно вообразить. Вы, Ваше Высочество, — палач. — А вы — мой грех, — усмехнулся Николай, притягивая его к себе и целуя — глубоко, так, что Жуковский почувствовал на губах собственный вкус, солоноватый и терпкий. — Вы вроде ещё хотели проверить работоспособность моего поршня? Василий, находясь в состоянии блаженной невменяемости, глупо хихикнул. Ирония, его верное оружие, дала сбой. — Поршень... — пробормотал он, — да... Надо проверить... очень хорошо... проверить... — Вот и проверим сейчас, — Николай подхватил его на руки — легко, как ребёнка, — и понёс к кровати. Он опустил Жуковского на прохладные простыни, и поэт, чувствуя, как холод касается разгорячённой спины, вздохнул полной грудью. Камин освещал комнату, золотил кожу, и в этом свете Николай был как никогда прекрасен — широкие плечи, сильные руки, рыжие волосы, рассыпавшиеся по лбу. — Вы... вы раздеваетесь? — спросил Василий Андреевич, наблюдая, как великий князь стаскивает с себя мундир, потом рубашку. — А вы против? — Николай усмехнулся, и его обнажённый торс засиял в свете огня. — Только за, — признался Жуковский, и привычная ирония в голосе вдруг уступила место чему-то другому — нежности, желанию, благоговению. — Вы прекрасны, Николай. Великий князь замер на мгновение, потом наклонился и поцеловал его — не страстно, а почти робко, как будто впервые. — Как и вы, — сказал он, ложась рядом. — И я никому вас не отдам. Даже императору. — Даже императору? — Даже ему. Они снова целовались — долго, не торопясь, — пока камин догорал, а за окном медленно падал снег, укрывая Петербург белым, молчаливым покрывалом. Николай скользнул рукой по животу Жуковского, ниже, сжимая его уже вновь наливающийся член, и прошептал на ухо: — Теперь ваша очередь проверять меня на прочность. У нас впереди целая ночь. — Целая ночь, — согласился Жуковский, закрывая глаза. И оба знали — одной ночи им будет мало.