От яблони до трона

Февраль 1818 года. Санкт-Петербург. Назначение великого князя Николая Павловича генерал-инспектором по инженерной части прогремело в столице, как выстрел крепостной пушки. Одни пожимали плечами — ещё один молодой выскочка, которому всё равно не доверят ничего серьёзного. Другие, знавшие упрямство и дотошность великого князя Николая Павловича, затаили дыхание. Сам он, едва выслушав приказ о назначении, заперся в своём кабинете и не выходил оттуда двое суток. На столах громоздились чертежи, планы, доклады о состоянии казарм, фортов и крепостных валов. Александра Фёдоровна, проходя мимо, слышала сквозь дверь его взволнованный голос — Николай разговаривал сам с собой, спорил с невидимыми оппонентами, что-то кому-то доказывал. — Он как ребёнок, которому подарили самую большую игрушку в мире, — сказала она Жуковскому во время одного из их занятий. — Я боюсь, что он забудет поесть. — Не забудет, — улыбнулся Василий Андреевич. — Надо только будет подать обед прямо в кабинет, а после я прослежу, чтобы он оторвался от чертежей хотя бы на полчаса. — Вы всегда о нём заботитесь, — тихо заметила Александра, и в её взгляде мелькнуло что-то, о чём Василий предпочёл не думать.

***

В большом, пропахшем табаком и пылью зале инженерного департамента собрались старые генералы — седые, с боевыми орденами, с усами, закрученными по-суворовски. Они сидели вокруг стола, на котором были разложены карты и схемы, и ждали. Молодой великий князь запаздывал на пять минут. — Мода у них, — проворчал генерал Сабанеев, — опаздывать, а мы тут старые сиди, жди... — Тише, — осадил его сосед. — Он теперь наше начальство. — Начальство? — Сабанеев хмыкнул. — Молоко на губах не обсохло, а уже начальство. Я под Бородиным ногу потерял, а он... Дверь распахнулась. Николай Павлович вошёл стремительно, в безупречном мундире, с папкой чертежей под мышкой. Следом за ним, стараясь не отставать, семенил адъютант с ещё одной стопкой бумаг. — Прошу простить, господа, — юноша обвёл всех быстрым взглядом, — меня задержали в лейб-гвардии. Приступим. Он сел во главе стола, разложил чертежи, и начал: — Я ознакомился с состоянием инженерных войск. Выводы — неутешительные. Казармы в Петропавловской крепости требуют капитального ремонта. Водоотводные системы на Кронштадтских фортах никуда не годятся. Мостовые укрепления вдоль западной границы проектировались ещё при императрице Екатерине Алексеевне и ни разу не обновлялись. Генералы переглянулись. Сабанеев откашлялся. — Ваше Высочество, с бюджетом туго. Государь выделяет основные средства на действующую армию, и мы все в одной упряжке. Нельзя же всё сразу... — Я не предлагаю менять всё сразу, — Николай поднял на него холодный, спокойный взгляд. — Я предлагаю начать с того, что даст наиболее быстрый результат. Например, установка на фортах паровых машин для откачки воды. — Паровых машин? — генералы зашептались. — Это же дорого! И где их взять? В России таких нет! — Будут, — отрезал Николай. — Я уже начал вести переговоры. Через год мы сможем производить их в Петербурге, а пока — Вы пишем несколько из Англии. Бюджет уже согласован. Он раскрыл одну из папок и начал перечислять цифры: стоимость, сроки окупаемости, количество сэкономленных на ручном труде солдатских жизней. Генералы слушали сначала скептически, потом с нарастающим удивлением. Мальчишка не просто читал доклады — он разбирался в деталях так, будто сам стоял у станка. — А как вы предлагаете укрепить западные рубежи? — спросил генерал Оппер, известный своим пристрастием к фортификации. Николай Павлович оживился. Он встал, подошёл к висевшей на стене карте и начал водить по ней пальцем. — Вот здесь, у границы, почва зыбкая. Традиционные укрепления будут проседать. Нужно использовать свайные фундаменты, как в Петербурге, а здесь, — он ткнул в район Бреста, — грунт, напротив, скальный. Можно строить по новому методу для избежания сырости. — Ваше Высочество, откуда такие познания в качестве грунте? — нахмурился Оппер. — Я выписал геологические карты из университетов, — спокойно ответил Николай. — И уже отправил людей для разведки почвы. Генералы переглянулись. Сабанеев, забыв о своём скепсисе, наклонился к карте. — А если французы пойдут не так, как вы предполагаете? Если Наполеон вернётся? — Наполеон на Эльбе, — усмехнулся Николай. — Но если вернётся, мы встретим его не отступление как в прошлый раз, а железобетонными укреплениями! Я уже изучаю опыт англичан. У них есть новый материал — цемент. Он твердеет в воде. Представляете, что это может значить для прибрежных фортов? В комнате воцарилась тишина. Генералы смотрели на молодого великого князя, и в их глазах постепенно гасло снисходительное высокомерие. Перед ними сидел не мальчишка, а профессионал своего дела. Упрямый, въедливый, дотошный — и безумно талантливый. — Я предлагаю создать комиссию, — закончил Николай, садясь на место. — Через месяц я представлю детальный план преобразований, а пока — прошу всех ознакомиться с моими записками. Он раздал каждому генералу по толстой папке. Сабанеев, взвесив её на руке, усмехнулся. — Ваше Высочество, вы что, всё это сами написали? — Сам, — кивнул Николай. —Иногда бывает бессонница. Генералы негромко рассмеялись, но смех этот был уже не насмешливым, а добрым, почти отеческим.

***

Плац лейб-гвардии гусарского полка был расчищен от снега, кое-где посыпан песком. Николай Павлович, переодевшись в полевую форму, уже командовал учениями. Он требовал от гусар не только силы, но и порядка: чёткого строя, выверенного шага, дисциплины. — Поворот! Кругом! Налево! Полк, грохоча копытами, разворачивался, и Николай, стоя на небольшом возвышении, выискивал взглядом каждую ошибку. Вдруг в задних рядах началось замешательство. Какая-то лошадь, испуганная резким движением соседа, взвилась на дыбы и, сбросив седока, понеслась прямо на командный пункт. — Ваше Высочество! — крикнул адъютант, бросаясь к Николаю, но было поздно. Великий князь замер, глядя на несущееся на него животное. Время будто остановилось. Он видел раздутые ноздри, бешеные глаза, летящий из-под копыт снег. В следующую секунду из строя вылетел всадник на вороном коне. Он осадил свою лошадь прямо перед мордой обезумевшего животного, схватил её под уздцы и, что-то негромко приказывая, заставил замереть. Всё произошло так быстро, что никто не успел опомниться. Николай перевёл дыхание. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, но усилием воли заставил себя успокоиться. Подошёл к офицеру, который всё ещё держал взбесившуюся лошадь. — Благодарю, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы спасли мне жизнь. Как ваше имя? Офицер спрыгнул с коня, вытянулся в росте. Ему было около тридцати пяти, красивый, с проницательными, чуть насмешливыми глазами, которые, однако, при обращении к великому князю свернули почтительностью. — Генерал-майор Бенкендорф Александр Христофорович, Ваше Высочество. Только что прибыл в полк. — Бенкендорф, — повторил Николай, пытаясь вспомнить. — Я слышал эту фамилию. Вы — из тех Бенкендорфов, что отличились в кампании двенадцатого года? — Так точно, Ваше Высочество. Мой брат, Константин Христофорович, был адъютантом императора Александра. — А вы сами? — Командовал партизанским отрядом. Был ранен, вернулся в строй, гнал французов до самого Парижа. Бенкендорф говорил сдержанно, без лишней гордости, но в его тоне чувствовалась спокойная уверенность человека, который видел смерть и не боится её. Николай, привыкший к чинопочитанию и подобострастию, оценил это. — Хорошо, — сказал он. — Продолжайте службу. Бенкендорф между тем не собирался уходить. — Ваше Высочество... — Он снова поклонился, привлекая внимание великого князя обратно. — Боюсь, что стремена на той лошади были подогнаны неправильно? Николай нахмурился. — Боитесь, это не случайно? — Боюсь повторного инцидента, потому немедленно допрошу местного конюха, если вы позволите. — Конюха, — усмехнулся Николай. — Конечно, генерал. Благодарю за бдительность. Мжучина кивнул и вернулся на своё место. В строю раздался приглушённый шёпот — пока начальство было занято разговором, офицеры расслабились. Николай обернулся, и его голос, холодный как сталь, прорезал воздух: — Тишина в строю! Продолжаем учения. Вторая рота — ко мне! Шёпот стих. Бенкендорф, вернувшись в строй смотрел на юноша князя с неприкрытым интересом.

***

Тем временем в покоях великой княгини Александры Фёдоровны было натоплено, почти как в бане. Седьмой месяц беременности делал её медлительной, но не унылой. Она сидела в кресле, положив ноги на расшитую подушку, и с откровенным облегчением прикрыла глаза, когда её наставник захлопнул тетрадь с упражнениями. — Слава богу, — выдохнула она. — Василий Андреевич, если вы сейчас же не прекратите мучить меня спряжениями, я рожу прямо здесь, от отчаяния. — Ваше Высочество, — Жуковский спрятал улыбку, — вы сами просили заниматься каждый день, чтобы «не превратиться в наседку», как вы изволили выразиться. — Я была глупа, — Александра приоткрыла один глаз. — Наседка хотя бы не спрягает глаголы. Она просто сидит на яйцах и ждёт. Чувствую в этом моё истинное призвание. За окном медленно таял снег, и в комнате, пахнущей розами и тёплым воском, было так уютно, что Василий сам еле-еле боролся с дремотой. Александра, заметив его состояние, махнула рукой. — Идите. Я скажу Николаю, что мы занимались сверх нормы. Он будет доволен. Вы же знаете, он любит, когда всё идёт по плану. — Он любит, когда всё идёт по его плану, — поправил Жуковский, поднимаясь. Поэт поклонился, вышел в коридор и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, вынул из кармана сюртука маленький, сложенный вчетверо листок. На нём было всего несколько строк, написанных его изящным, летучим почерком: «Ваше Высочество. Надеюсь ваш поршень в полной боевой готовности, как ваши войска. Жду встречи. Ваш поэт». Он сунул записку в щель между дверью кабинета Николая и косяком, улыбнулся своим мыслям и бесшумно спустился по лестнице. Этим вечером его ещё ждали дела. В прокуренной, но такой уютной дружеской гостиной, где всегда было шумно и весело.