От яблони до трона

Январь 1818 года. Санкт-Петербург. Кабак «У красного петуха». В прокуренном зале, где пахло кислыми щами, дешёвым табаком и крепкими напитками, один гвардейский офицер — высокий, подтянутый, с насмешливыми взглядом и точёным профилем античного героя — одной рукой обнимал за талию румяную брюнетку, другой — бледную блондинку в кружевах. — Дамы, вы меня разорите, — лениво протянул он, когда девушки, визжа, потребовали ещё шампанского. — Моё жалованье не резиновое. — А вы, ваше благородие, не скупитесь, — темноволосая девка, пышная и горячая, прижалась к нему всем телом. — За такую красоту и червонца не жалко. — Красота, сударыня, дело наживное, — усмехнулся офицер, целуя её в шею. — А вот ваши глаза... они стоят целого состояния. Блондинка, более робкая, покраснела до корней волос. Он тут же повернулся к ней, взял за подбородок. — А вы, ангел мой, что же молчите? Или я вас не достоин? — Вы... слишком хороши для такого места, — выдохнула она. — Место здесь ни при чём. Бывал я в местах и получше, в Париже, например, — он поцеловал её в губы — легко, но так, что у блондинки подкосились колени. — Но понял, что одна русская — стоит сотни парижанок. Мужчина громко хлопнул обеих по задницам и начал вставать. — А теперь, красавицы, прощайте. Дела. — Какие дела? — возмутилась брюнетка. — Вы только пришли! — Военные, — он надел кивер, застегнул мундир, бросил на стол горсть монет. — Государственной важности . Не для дамских ушей. Он вышел, не оглядываясь, и глубоко вдохнул морозный воздух. Сани ждали. Кучер, закутанный до бровей, только щёлкнуло кнутом — На Фонтанку. К мосту.

***

В тускло освещённой гостиной собралось человек десять. Сергей Муравьёв-Апостол, молодой, но уже серьёзный, стоял у камина, хмурясь. — Вы опоздали, — сказал он, когда дверь распахнулись и вошёл офицер, стряхивая снег с шинели. — Опоздал? — тот усмехнулся, снимая перчатки. — Я ровно в назначенный час. Это часы ваши отстают, Сергей Иванович. Или, может быть, вы так спешите осчастливить Россию, что время перестало для вас существовать? Муравьёв хотел поставить на место дерзкого офицера, но другой член собрания, упитаный, с умными глазами, шагнул вперёд и протянул руку. — Рад, что вы к нам, наконец, присоединились. Офицер пожал её, коротко, но крепко, сел в кресло, закинул ногу на ногу, и собрание продолжилось. Слышались слова о конституции, о свободе, о том, что Россия задыхается... Пора было что-то менять.

***

Конец января 1818 года. Санкт-Петербург. Александра Фёдоровна, уже заметно округлившаяся, стояла на крыльце Аничкова дворца, кутаясь в меховую шаль. Её живот был уже велик. Шёл шестой месяц беременности. Рядом с ней суетились слуги, укладывая последние вещи в карету. — Ты уверен, что это необходимо? — спросила она, глядя на Николая, который, сияя как медный самовар, проверял список оборудования. — Пароход... зима... зачем? — Затем, моя радость, — Николай подошёл и поцеловал её в лоб, — что это будущее. Пароходы — это новая эра. Ты же хочешь, чтобы наш сын рос в передовой стране? — Я хочу, чтобы его отец не замёрз в какой-нибудь глуши, — вздохнула Александра, но улыбнулась. — Хорошо, поезжайте. Только обещай не утонуть на своём пароходе. — Не утону, — горячо заверил её Николай. — Василий Андреевич присмотрит за мной. Жуковский, стоявший чуть поодаль в дорожном сюртук и тёплой шубе, поклонился. — Ваше Высочество, я буду беречь вашего мужа как зеницу ока. Если что-то случится, напишу об этом поэму. — Лучше проследите, чтобы он не забывал поесть, — покачала головой девушка. — А то он, когда увлекается, может неделю питаться одним вдохновением. — Я буду кормить его, — пообещал Жуковский. — И поить. И укутывать. — Вот за это я вас и ценю, — Александра легко коснулась его плеча. — Поезжайте и возвращайтесь поскорее. Она поцеловала мужа, потом, на секунду задержавшись, пожала руку Жуковскому. — Берегите его, — прошептала она так, чтобы Николай не слышал. — И себя. — Будьте спокойны, — улыбнулся Василий и помог Николаю забраться в карету.

***

Лошади лихо бежали по заснеженной дороге. За окнами сплошной стеной шёл снег, а внутри кареты начинало холодать. Николай, затянутый в мундир и офицерскую шинель, сидел ровно, стараясь не показывать, что мёрзнет. Но его нос покраснел, и он то и дело потирал руки. — Ваше Высочество, вы замёрзли, — заметил Василий Андреевич. — Ничуть, — соврал великий князь, но его зубы чуть слышно стучали друг о друга. Жуковский вздохнул, поднялся и, не спрашивая разрешения, пересел —опустился на сиденье рядом так, что их бока соприкоснулись. Затем он снял свой длинный шерстяной шарф и укрыл их им, будто одеялом. — Так теплее? — Теплее, — признался Николай, чувствуя, как тепло тела поэта проникает сквозь одежду. — Спасибо. Они сидели молча, глядя, как снег за окном превращает мир в белую пустоту. Карета слегка покачивалась. — Расскажите мне о пароходе, — попросил Василий, чтобы нарушить тишину. — Вы так ждали этой поездки. Я хочу понять, почему это вас так восхищает. Николай оживился. Глаза его загорелись. — О, это гениальное изобретение! — начал он, жестикулируя. — Представьте себе, Василий Андреевич: огромный котёл, в котором кипит вода. Пар под давлением поступает в цилиндр, толкает поршень — и поршень двигается взад-вперёд, взад-вперёд, — он сделал рукой ритмичное движение, — передавая усилие на гребной вал. Давление возрастает, поршень входит и выходит, с каждым разом всё быстрее и быстрее, пока напряжение не достигает предела... и вот — взрыв! — он хлопнул в ладоши. — Взрыв движения, который приводит в действие огромную машину! Жуковский смотрел на него, не моргая. Уголки его губ дёрнулись. — Что? — спросил Николай, заметив это странное выражение. — Ничего, — Василий отвернулся к окну, но плечи его тряслись от смеха. — Просто... вы так красочно описываете этот процесс. Поршень, взад-вперёд... давление возрастает, напряжение... взрыв... — В чём дело? — Николай нахмурился. — Я говорю о физике! — О да, — поэт не выдержал и громко рассмеялся. — Очень страстная физика. Я и не знал, что наука может быть такой... возбуждающей. Николай покраснел до корней волос. — Вы... вы на что намекаете? — Ни на что, — Жуковский вытер выступившие слёзы. — Просто вы только что очень красочно описали будто не работу парового двигателя, а... — А что? — требовательно спросил Николай. — То, о чём мы оба давно думаем, — тихо признался Василий, и его смех стих, сменившись лукавством на лице. — Кстати, о поршнях... — Что — о поршнях? — голос Николая окончательно сел. — Я вспомнил, как однажды случайно застал вас во время принятия ванны. Вы тогда ещё так резко вскочили, будто ждали... меня. Я тогда ещё подумал, как можно быть настолько красивым. Николай открыл рот, закрыл, снова открыл. Его лицо пылало так, что, казалось, можно было зажечь свечу. — Василий Андреевич! — выдохнул он. — Это... это неприлично! — А вы хотите приличий? — спросил поэт, наклоняясь ближе. — Сейчас, в этой карете, когда мы укутаны одним шарфом и никто нас не видит? Николай сглотнул. В глазах Жуковского плясали черти, но в них же была и нежность, и что-то ещё, отчего у Николая перехватило дыхание. — Вы... вы сами этого хотите? — спросил он хрипло. — Я хочу этого с того самого вечера, когда вы спасли меня от нападения книжного тома в вашем кабинете, — признался поэт. — И если вы сейчас меня не поцелуете, я напишу об этом поэму. И прочту её при дворе. Николай не выдержал. Он рванулся вперёд, прижал Жуковского к спинке сиденья и поцеловал — жадно, глубоко, так, как мечтал все эти долгие дни. Шарф сполз, сиденье скрипнуло, лошади за окном громко фыркнули, но им было всё равно. — Вы сумасшедший, — прошептал Жуковский, когда они оторвались друг от друга. — От сумасшедшего слышу, — ответил Николай, улыбаясь. — Это у вас дурные мысли. Я говорил лишь о работе поршня. — Который вы успешно привели в действие. Они оба рассмеялись, и смех их слился с шумом колёс и завыванием ветра.

***

Пароход «Елизавета» стоял у самого причала, и Николай, забыв обо всём, взбежал к нему по трапу, как ребёнок. Матросы и механики с удивлением смотрели на великого князя, который требовал объяснить ему устройство каждого винтика. — Как именно работает этот предохранительный клапан? — Какое давление выдерживает котёл? — Максимальная скорость объекта? — Ваше Высочество, — бормотал главный инженер, вытирая пот со лба, — мы не ожидали такого интереса... — Это не интерес, а практическая оценка! — отрезал великий князь. Жуковский, оставшийся на палубе, грелся у трубы и наблюдал за этой сценой с улыбкой. Вдруг к нему подошёл немолодой матрос с нашивками боцмана. — Простите, Ваше Благородие, — сказал он, робея. — Вы не тот ли Жуковский, что стихи пишет? — Тот самый, — удивился Василий Андреевич. — А не могли бы вы... — матрос замялся. — У меня дочка ваши стихи любит. «Светлану» наизусть знает. Я бы ей в письме... Не оставили бы вы ей пару строк на память? Жуковский улыбнулся. — Буду только рад. Прежде чем отправится вслед за суетящимся матросом Василий оглянулся в поисках Николая и понял, что великий князь уже исчез в машинном отделении, оттуда доносился его взволнованный голос, спорящий с инженерами о КПД паровой машины. Поэт молча покачал головой с улыбкой.

***

В результате они провели на параходе весь день. Николай исследовал машинное отделение вдоль и пополам, трогал руками поршни, спрашивал о давлении, о расходе угля, о том, как часто ломаются шатуны. Жуковский шёл следом, иногда отвлекаясь на виды замерзшей Невы, но в основном — на своего спутника. Ему нравилось видеть Николая таким — инженером, одержимым своим любимым делом. Это было завораживающе. — Вы знаете, — сказал Жуковский, когда они вдвоём вышли на палубу, и морозный ветер обжёг лица, — я начинаю понимать, что такое любовь с первого взгляда. — Это вы о чём? — не понял Николай, всё ещё глядя на трубу, из которой валил дым. — О вас и этой машине, — усмехнулся Василий Андреевич. Николай обернулся, и вдруг улыбнулся — той редкой, открытой улыбкой, от которой у поэта всегда замирало сердце. — А вы, Василий Андреевич? Вы любите что-нибудь так же сильно? — Стихи. И, возможно, кое-кого, кто их не всегда ценит. Глаза Николая свернули в ночи.

***

Чуть позже, когда они уже возвращались домой, снегопад усилился. Карета медленно тащилась по заснеженной дороге, пока внутри на узком сиденье разгорался настоящий пожар. Николай, возбуждённый осмотром настоящего чуда технического прогресса, никак не мог успокоиться. — Вы представляете, Василий Андреевич, настоящая машина, что может плыть против течения! — говорил он, но Жуковский его уже не слушал. Он смотрел на его губы, на шею, на то, как мундир обтягивает широкие плечи. — Я представляю кое-что другое, — улыбнулся поэт, перебивая его на полуслове. — Я представляю, как вы снимаете этот дурацкий мундир. — Василий? — Николай опешил. — Вы слышали, — Жуковский прижался к нему, сокращая расстояние. — У нас ещё остались незавершённые дела, Ваше Высочество. Пока мы не доехали до города. Николай не ответил. Он просто притянул его к себе и поцеловал. Долго, медленно, смакуя каждое прикосновение. Руки его скользнули под сюртук Василия, расстёгивая пуговицы, гладя горячую кожу. Он уже почти расстегнул его рубашку, когда карета резко остановилась. — Что там? — рявкнул Николай, отрываясь от своего занятия. Кучер спрыгнул с облучка. — Ваше Высочество, там карета застряла в сугробе. Какой-то молодой человек просит помощи. — Молодой человек? — Николай оправил мундир и шинель, стараясь выглядеть прилично. Жуковский, покрасневший и растрёпанный, торопливо застёгивал свою одежду. Они выглянули в окно. Из застрявшей кареты вылез Александр Сергеевич Пушкин. В расстёгнутой шубе, без шапки, кудри растрёпаны, глаза горят. — Господа! — воскликнул он, подходя к их карете. — Спасите замерзающего поэта! Моя карета увязла окончательно, а до города ещё три версты. Позволите подсесть? Жуковский, узнав его, вздохнул. — Садитесь, Александр Сергеевич. Только без эпиграмм. Пушкин влез внутрь, стряхивая снег, и тут же уставился на Николая. — А это кто с вами, Василий Андреевич? — спросил он с бесцеремонностью, свойственной его возрасту. — Ваш новый ученик? Николай, который всё ещё пытался оправиться от недавней сцены, нахмурился. — Это, молодой человек, не ваше дело, — сухо сказал он. — О, какой суровый! — Пушкин не унимался. — И не представился? Ай-ай-ай, как невежливо. — Я не обязан представляться первому встречному, — отрезал Николай. — А я и не прошу, — парировал Александр. — Я сам представлюсь. Пушкин, Александр Сергеевич. Поэт. Иногда ещё коллежский секретарь, но это так, для отвода глаз. Жуковский, наблюдая за этой перепалкой, зажал рот рукой, чтобы не рассмеяться. — А я, — сказал Николай, — тот, кто может приказать высадить вас из этой кареты за дерзость. — Не можете, — усмехнулся Пушкин. — Потому что тогда Василий Андреевич расстроится. А он, — он кивнул на Жуковского, — мой главный покровитель. — А вы мой главный кошмар, — усмехнулся Василий Андреевич, наконец вмешиваясь. — Александр Сергеевич, позвольте представить: Его Высочество великий князь Николай Павлович. Ваше Высочество, — это тот самый Александр Сергеевич Пушкин, о котором я вам столько рассказывал. Пушкин замер. Его лицо вытянулось, потом снова приняло нахальное выражение, но в глазах мелькнул испуг. — А, — сказал он, помолчав. — Вот оно что. Тогда, Ваше Высочество, позвольте откланяться. Я, кажется, подсел не в ту карету. — Поздно, — усмехнулся Николай. — Увязли по самые ступицы. Пушкин посмотрел на него, потом на Жуковского, и вдруг улыбнулся — искренне, открыто. — Ну, раз так... Ваше Высочество, простите мою дерзость. Я думал, вы просто... друг Василия Андреевича. — Я и есть его друг, — сказал Николай, и в его голосе впервые прозвучала не сухость, а что-то человеческое. — А вы, Александр Сергеевич, я слышал, тоже его друг? — Поэты все друзья, — уклончиво ответил Пушкин, но протянул руку. — Будем знакомы. Николай пожал её — крепко, по-военному. — Будем, — сказал он. — Но эпиграммы на меня не пишите. — А вы не давайте повода, — парировал Пушкин. Карета тронулась. Николай и Пушкин сидели напротив друг друга, и между ними искрило не хуже, чем между Николаем и Жуковским за минуту до этого. — Вы, кажется, поэт? — спросил Николай стараясь говорить спокойно. — Поэт, — согласился Пушкин. — А вы? — Инженер. — А, — Пушкин понимающе кивнул. — Тогда понятно, почему вы сидели так близко. Инженеры любят экономить пространство. Жуковский фыркнул, но тут же прикусил губу. Николай смотрел на Сашу, и в его глазах боролись раздражение и странное любопытство. — Вы дерзки, молодой человек, — сказал он. — А вы, — усмехнулся Пушкин, — похоже, привыкли иметь дело с поэтами. Интересно, почему? — Потому что я... — начал Николай, но осекся. — Потому что он военный, — быстро вставил Жуковский. — И вы, Александр Сергеевич, могли бы быть повежливее. Александр и Николай взаимно отвернулись и закатили глаза,по Василий не заметил. — А правда, — вдруг спросил Пушкин, обращаясь к старшему товарищу поэту, — что вы Кюхельбекера до сих пор не можете выгнать? — Не могу, — усмехнулся Василий Андреевич. — Он приходит, читает стихи, и я не знаю, как сказать ему правду. — А вы скажите, — посоветовал Пушкин. — Он обидится, но зато перестанет ходить. — Вы так говорите, будто это просто, — усмехнулся Жуковский. — А вы попробуйте, — Пушкин подмигнул. — Скажите: «Вильгельм, вы бездарность, но я вас люблю как друга». И всё. — Я не могу назвать его бездарностью, — возмутился Василий. — У него есть талант! — Маленький, — уточнил Пушкин. — Очень маленький. Но он есть, согласен. Как у моего кота. Николай, забыв о своей суровости, слушал этот разговор с живым интересом. — А вы, — спросил он Пушкина, — часто стреляетесь с друзьями? — По мере необходимости, — улыбнулся поэт. — Вильгельм — особый случай. Он как старая дева: если его не обижать, он не чувствует себя живым. — А вы, значит, заботитесь о его самочувствии? — усмехнулся Николай. — Именно так, Ваше Высочество, — Пушкин поклонился с преувеличенной почтительностью. — Я — его личный благодетель. Карета въехала в город. Фонари зажглись, и снег, кружась, падал на тёмные улицы. Внутри было тепло и уютно, и никто из них троих не хотел, чтобы эта поездка заканчивалась. Жуковский, сидя в углу, смотрел на них и думал, что жизнь его, кажется, становится слишком насыщенной. Великий князь, который не может без него, и поэт, который не может без приключений, — и все они в одной карете. Хорошо, что Александра этого не видит.

***

Начало февраля 1818 года. Аничков дворец. Николай вернулся с доклада у императора бледный, как полотно. Александра, сидевшая в гостиной с вышиванием, подняла голову. — Что случилось? Ты выглядишь так, будто увидел привидение. — Хуже, — Николай опустился в кресло. — Я видел императора. — И? — И он... — Николай не мог говорить, чувствуя, как колотится сердце. — Он назначил меня генерал-инспектором по инженерной части. Александра вскочила, забыв о своём положении. — Это же... чудесно! Это же то, о чём ты мечтал! — Да, — Николай посмотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы. — Я теперь отвечаю за все инженерные войска. За укрепления, за казармы, за... за всё. — Николай! — Александра бросилась к нему, обняла, и он уткнулся лицом в её плечо. — Это же праздник! Почему ты плачешь? — Я не плачу, — сказал он, всхлипывая. — Я... я просто не верю. Всю жизнь мне говорили, что я занимаюсь ерундой, а теперь... теперь я могу всё изменить. Построить новые казармы, где солдатам будет не стыдно жить. Укрепить крепости. Создать инженерное училище, где будут учить не только муштре, но и настоящему делу. Я... я... Он замолчал, не в силах продолжать. Александра гладила его по голове, и он чувствовал, как её слёзы падают на его волосы. — Ты это заслужил, — прошептала она. — Ты всегда это заслуживал. В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошёл Жуковский. Увидев их обнявшимися, он хотел выйти, но Александра окликнула его. — Василий Андреевич! Оставайтесь. У нас радость. — Я уже слышал, — Жуковский подошёл, и в его глазах было что-то, что заставило Николая поднять голову. — Поздравляю, Ваше Высочество. Наконец-то вы на своём месте. Николай встал, отпустив жену, и посмотрел на поэта. В этом взгляде было всё: и благодарность, и любовь, и обещание, и страх. — Спасибо, — сказал он. — Я постараюсь не разочаровать. — Вы не разочаруете, — твёрдо заверил его Василий. — Вы будете лучшим. Я знаю. Александра, смотревшая на них, улыбнулась и незаметно вышла, оставив их вдвоём. Они стояли посреди гостиной, разделённые шагом, и молчали. — Вы сегодня останетесь? — спросил Николай. — Если позволите. — Я всегда позволяю, — великий князь шагнул вперёд, взял его за запястье. — Всегда. Они стояли, держась за руки, пока за окном медленно падал снег, укрывая Петербург белым, чистым покрывалом. Где-то в этом городе Пушкин писал очередные стихи, Кюхельбекер мучил своей поэзией друзей, а в тайных домах собирались люди, мечтающие о переменах. Но здесь, в этой комнате, было тихо и тепло, и два человека, которые не должны были любить друг друга, любили. Так, как умели. Так, как могли. И этого было достаточно, чтобы жить дальше.