От яблони до трона

Август 1817 года. Санкт-Петербург. Солнце едва показалось из-за горизонта, когда карета великого князя Михаила Павловича, нагружённая сундуками и наставлениями Марии Фёдоровны, отъехала от крыльца Аничкова дворца. Николай стоял у ворот, провожая брата, и чувствовал странную пустоту — Миша, с которым они были неразлучны с детства, уезжал на долгие месяцы. Это была образовательная поездка по России и Европе. Он, Миша, будет смотреть на мир, а он Николай остается здесь. — Смотри у меня, не замуштруй всю Европу! — крикнул он вдогонку, и Михаил, высунувшись из окна, показал ему язык, на что Николай невольно рассмеялся. Потом он долго стоял, глядя вслед карете, пока она не скрылась за поворотом. К нему тихо подошёл Жуковский. — Не грустите, Ваше Высочество. Два года пролетят быстро. — Быстро, — буркнул Николай. — Он вернётся генералом. И будет командовать парадами так, что Константин от зависти лопнет. — Уже повод для радости, — улыбнулся Василий Андреевич. Они вернулись в дом. Александра, заметив настроение мужа, увела его в гостиную пить чай, а Жуковский отправился к себе — готовиться к очередному уроку.

***

Уже через месяц стали приходить письма от Паскевича, сопровождавшего великого князя Михаила в его путешествии, и Николай, читая их, хохотал до слёз. — Послушайте, Василий Андреевич! — он ворвался к Жуковскому с письмом в руке. — Паскевич пишет: «Его Высочество настолько увлёкся командованием, что приказал переучивать лошадей в веймарской конюшне ходить церемониальным шагом. Сестра ваша, великая княгиня Мария Павловна, в гневе, ибо лошади теперь пугаются собственной тени». Жуковский, сидевший за письменным столом с пером в руке, не смог сдержать улыбки. — Боже, он учит лошадей маршировать. — Это ещё что! — продолжал Николай, усаживаясь в кресло. — Паскевич жалуется, что Миша заставляет местных офицеров отрабатывать повороты на плацу по шесть часов кряду. Веймарский герцог, говорят, в ужасе: он боится, что великий князь переучит всю его гвардию, и тогда их будет не отличить от русской армии. — Пруссия, — вставил Жуковский, — должна быть польщена. Николай расхохотался. — Я написал ему в ответ, чтобы он оставил лошадей в покое и лучше изучал бы, как строят мосты в Саксонии. Но вы же знаете Мишу — он, как увидит плац, теряет голову. — Как некоторые, — в улыбкой сказал Василий, глядя на Николая, — теряют голову при виде чертежей. Николай поднял на него взгляд. В глазах поэта плясали искорки. — Вы на что намекаете? — Ни на что, Ваше Высочество. Констатирую факт. — Тогда и я констатирую факт, — Николай пододвинулся ближе, понизив голос, — что некоторые теряют голову при виде меня. — И кто же эти несчастные? — притворно удивился Жуковский. — Например, поэт, который думает, что я не вижу, как он вместо того, чтобы писать стихи, уже полчаса держит перо над одним и тем же листом. Жуковский опустил глаза и обнаружил, что перо действительно зависло над бумагой, и на ней не появилось ни строчки. — Я просто задумался. — О чём? — Николай наклонился ближе. — О вас, — вырвалось у Василия раньше, чем он успел подумать. Повисла пауза. Николай медленно выпрямился. На его лице появилась та редкая, тёплая улыбка, которая была для поэта дороже всех своих произведений. — Я тоже о вас думаю, — сказал он тихо. — Постоянно. Они сидели, разделённые только узким пространством стола, и время словно остановилось. За окном шумел дождь, где-то в доме хлопнула дверь, послышались голоса. Но для них двоих существовал только этот кабинет, свет свечей и тишина, полная недосказанности. — Ваше Высочество, — наконец выдохнул Жуковский и покачал головой, — нам нельзя... — Знаю, — перебил Николай, отодвигаясь. — Но иногда мне кажется, что мы с вами играем в странную игру. Мы встречаемся, говорим о пустяка, пьём чай и каждый раз я боюсь, сделать что-то непозволительное и каждый раз жалею, что не делаю. — И чего же вы хотите? — спросил Жуковский, и голос его дрогнул. — Я хочу... — Николай затаил дыхание. — Я хочу, чтобы вы были счастливы. И Шарлотта. И... я. Чтобы никто не страдал. Но не знаю, как это устроить. Василий Андреевич вздохнул, встал и подошёл к окну. — Я тоже не знаю, — сказал он. — Нам остаётся надеяться, что время всё расставит по местам. — А если нет? — спросил Николай за его спиной. Голос его сорвался. — Прошло уже три месяца, а я всё также... Дождь барабанил по подоконнику, размывая очертания сада за окном. —... Хочу прижать вас к себе, коснуться ваших губ, забыть, что есть какой-то долг и правила. Вы говорили, что после свадьбы всё пройдёт, что мы оба успокоимся. Но посмотрите на нас — мы боимся оставаться надине дольше, чем на пять минут. Мы играем в какой-то нелепой комедии. Василий медленно повернулся. Его лицо было бледным, глаза блестели в полумраке. — Ваше Высочество... — Не надо, — перебил великий князь, вставая. — Не надо говорить, что нам нельзя. Я всё это уже слышал. Но я больше не могу притворяться, что между нами ничего нет. Я не умею притворяться. Раньше вы это ценили во мне. Так вот вам правда: я хочу вас. Хочу так, что иногда, глядя на вас с Шарлоттой за чаем, я ревную. Ревную к тому, что вы с ней можете говорить часами, а мы с вами — только украдкой, только во время этих дурацких встреч в кабинете. Он сделал шаг вперёд. Жуковский замер на месте. — Вы — мой друг, — сказал поэт, и голос его дрогнул. — Самый близкий. Но есть границы, которые... — Какие границы? — Николай подошёл вплотную, и Василий почувствовал жар, исходящий от его молодого тела, аромат лёгкого парфюма, смешанный с запахом дождя и чёрного кофе. — Границы придумали люди, которые боятся чувствовать. Я устал бояться. Он протянул руку и провёл пальцами по щеке поэта, по скуле, по губам. Нажал большим пальцем на нижнюю губу, оттянул её. Василий замер, не в силах ни отстраниться, ни ответить. Потом Николай резко притянул его к себе, прижал к груди, обхватил одной рукой за талию, другой — за плечо. Его дыхание обжигало. — Вот чего я хочу, — прошептал он прямо в губы . — Чувствовать вас. Слышать, как бьётся ваше сердце. Знать, что вы здесь, что вы... мой. Рука Николая скользнула ниже, сжимая талию, пальцы впились в ткань сюртука. Жуковский почувствовал, как всё тело его напряглось, как кровь прилила к лицу, к губам, к тому что было гораздо ниже. — Мы не должны, — выдохнул он, пытаясь сохранить остатки рассудка. — Нас могут увидеть, услышать... — Пусть, — шептал Николай ему в губы. — Я великий князь. Мне можно всё. — Не всё, — возразил Жуковский, и в его голосе послышалась отчаянная попытка вернуть разговор в привычное, безопасное русло. — Например, вам нельзя плохо чертить, а не то ваши строения рухнут. Николай замер. Шутка Жуковского прозвучала как пощёчина. — Вы смеётесь? — спросил юноша, и голос его стал ледяным. — Сейчас, когда я... когда я открываюсь вам, когда я говорю о том, что разрывает меня изнутри, вы шутите? — Я не шучу, — быстро исправился поэт, чувствуя, как атмосфера накаляется. — Я просто пытаюсь... — Что? — перебил Николай, отпуская его и отступая на шаг. — Облегчить ситуацию? Сделать вид, что ничего не происходит? Как вы делали всё это время? — Я делал так, как должно, — возмутился Жуковский, и в его голосе впервые зазвучала сталь вмеремешку с обидой. — Потому что кто-то из нас должен сохранять голову холодной! Вы женаты, Ваше Высочество. У вас есть жена, которая вас любит, и я не имею права разрушать всё это собственными чувствами. — А я имею право разрушать себя? — крикнул Николай, и голос его эхом разнёсся по кабинету. — Жить с этим чувством, которое не могу ни высказать, ни спрятать? Вы думаете, мне легко? Я просыпаюсь утром, вижу Шарлотту, люблю её, и одновременно с этим думаю о вас. Я иду на плац, командую солдатами, а в голове — ваш голос, читающий стихи. Я строю мосты, а в душе у меня провал, который ничем не заделать! — И что вы предлагаете? — тихо спросил Василий. — Чтобы я бросил всё и уехал? Чтобы мы больше не виделись? — Нет! — Николай сжал кулаки. — Я предлагаю вам перестать притворяться. Перестать шутить, когда хочется плакать. Перестать играть в мудрого наставника, когда вы такой же потерянный, как и я! В этот момент за дверью послышались шаги, и раздался голос слуги: — Василий Андреевич! Великая княгиня ждёт вас к уроку! Жуковский вздрогнул, словно очнувшись. Он посмотрел на Николая, потом на дверь, потом снова на Николая. — Я... должен идти, — прошептал он, и в его голосе было облегчение, смешанное с болью. — Да, идите, — сухо ответил Николай, отворачиваясь к окну. — Конечно. Уроки важнее. Жуковский хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Он быстро вышел, стараясь не смотреть на великого князя, и почти бегом спустился по лестнице, на ходу поправляя сюртук.

***

Урок с Александрой Фёдоровной так и не состоялся. Уже спустя 10 минут она почувствовала недомогание и попросила перенести занятие. Василий Андреевич пожелал ей выздоравления и поспешил удалиться. Поэт вышел на улицу, и холодный дождь тут же ударил ему в лицо. Он шёл по мокрым набережным, не замечая, куда ступает, и думал только об одном: как жить дальше жить с этим чувством, что не утихало, а только разгоралось с каждым днём. Два месяца после свадьбы они старались держаться на расстоянии, но это только всё усугубило. Встречи стали редкими, но каждый взгляд, каждое случайное прикосновение обжигало сильнее прежнего. А сегодня... сегодня Николай сказал то, что они оба боялись произнести вслух. И теперь пути назад не было. Жуковский свернул на Мойку, не разбирая дороги, и чуть не сбил с ног молодого человека, который вынырнул из подворотни. — Осторожнее! — воскликнул тот, хватаясь за перила, но тут внезапно он узнал Жуковского. — А-а, Василий Андреевич! Какая встреча! Перед ним стоял никто иной, как Александр Сергеевич Пушкин. В помятом сюртуке, с растрёпанными кудрями, без шляпы, под дождём. Глаза его блестели, и от него ощутимо пахло вином. — Александр Сергеевич? — Жуковский опешил. — Вы... вы пьяны. — Немного, — Пушкин не стал отрицать, покачнувшись. — Но это ничего, я сейчас протрезвею. А вы, Василий Андреевич? Выглядите так, будто вас только что из-под венца вытащили. Или наоборот — под венец пытались затащить? — Я... гуляю, — сухо ответил Жуковский. — А вам, молодой человек, лучше бы отправиться домой. Негоже поэту бродить по улицам в таком виде. — Домой? — Пушкин махнул рукой. — Дома скучно, а здесь, Василий Андреевич, здесь жизнь! Пойдёмте со мной, я вас кое с кем познакомлю! — Никуда я с вами не пойду, — начал Жуковский, но Пушкин уже схватил его за рукав и потащил за собой. — Не сопротивляйтесь, маэстро! Вам полезно отвлечься. Я знаю одно место, где такие дамы... — Какие дамы? — Жуковский попытался высвободиться, но юношеская хватка оказалась неожиданно крепкой. — Александр Сергеевич, я не хожу по таким местам! — А зря! — Пушкин оглянулся, подмигнул и вдруг, заметив что-то впереди, остановился. — О! А вот и дама! В нескольких шагах от них, под фонарём, стояла девушка — молоденькая, испуганная, в лёгком платье, насквозь промокшем. Рядом с ней, размахивая руками, что-то доказывал ей офицер в расстёгнутом мундире. Его голос был громок, слова — оскорбительны. — Оставьте её! — крикнул Пушкин, бросаясь вперёд. — Александр! — воскликнул Жуковский, но было поздно. Офицер обернулся, и Жуковский с ужасом узнал в нём поручика лейб-гвардии, известного и опасного дуэлянта. Лицо его было красным, глаза налиты кровью. — Это ещё кто? — рявкнул он, оглядывая Пушкина с головы до ног. — Что за бродяга? — Я тот, кто защитит честь этой дамы, — Пушкин выпрямился, и в его голосе зазвенел металл. — А вы, сударь, извольте извиниться! — Извиниться? — офицер рассмеялся. — А не пойти бы тебе, мальчишка, отсюда, пока цел? Жуковский, оценив обстановку, шагнул вперёд. — Господин поручик, — сказал он своим самым спокойным, «придворным» тоном, — позвольте уладить это дело миром. Юноша погорячился. Девушка, очевидно, ваша знакомая, но прилюдный скандал не делает чести ни вам, ни ей. Может быть, мы разойдёмся с миром? Офицер перевёл взгляд на Жуковского, прищурился. — А вы кто такой? — Я — поэт, — скромно сказал Жуковский. — Василий Жуковский. Может быть, вы слышали моё имя? — Жуковский? — офицер усмехнулся. — Тот, что стишки великой княгини читает? Не лезьте не в своё дело, господин сочинитель. Я этого нахала поучу вежливости. Он сделал шаг к Пушкину, и Василий, помня, что это за мальчишка — дерзкий, бесстрашный и совершенно безумный, — схватил юношу за локоть. — Уходим, — прошипел он. — Быстро. — Но она... — начал Пушкин, указывая на девушку. — Я её знаю, — быстро сказал Жуковский, узнав в мокрой фигурке дочь генерала Ермолова. — Она вернётся домой. А вы — за мной! Он рванул Пушкина за рукав, и тот, неожиданно подчинившись, побежал следом. Офицер что-то крикнул им вслед, но Жуковский не слушал. Они свернули в переулок, потом в другой, и только когда опасность миновала, остановились, тяжело дыша. — Вы... идиот, — выговорил Жуковский, привалившись к стене. — Вы сумасшедший идиот! Хотели устроить дуэль? С этим буйволом? Он бы вас убил! — Пусть бы попробовал, — Александр, казалось, ничуть не был напуган. Он огляделся, нашёл ближайшую лавочку и уселся на неё, свесив ноги. — А девушка? Вы сказали, что знаете её? — Дочь генерала Ермолова, — отрезал Жуковский. — Она сейчас же отправится домой, если нет я сам доложу её отцу позже, а вы... вы сядьте и не двигайтесь. Я сейчас приду в себя и отведу вас... Он не договорил. Пушкин, покачнувшись, сидя на лавочке, поднял голову к небу, с которого моросил мелкий дождь, закрыл глаза и прочитал: Не спрашивай, зачем унылой думой Среди забав я часто омрачен, Зачем на все подъемлю взор угрюмый, Зачем не мил мне сладкой жизни сон; Жуковский замер. Слова лились легко, свободно, как будто не было ни дождя, ни грязи, ни этой дурацкой лавочки. Только голос и стихи. Не спрашивай, зачем душой остылой Я разлюбил веселую любовь И никого не называю милой — Кто раз любил, уж не полюбит вновь. Он замолчал. Открыл глаза, посмотрел на Жуковского в упор, и в его взгляде не было ни капли хмеля — лишь ясность и гордость. — Как вам, маэстро? Василий смотрел на него, чувствуя, как гнев уходит, уступая место чему-то совсем другому — восхищению, надежде, гордости. — Вы... гений, — признал он тихо. — Просто гений. Идёмте, Александр. Я знаю, где можно обсохнуть и привести себя в порядок. Только обещайте мне больше не ввязываться в дуэли из-за дам, которых видите впервые. — Не обещаю, — Пушкин вскочил, отряхиваясь. — Но обещаю, что в следующий раз позову вас секундантом. — О Господи, — простонал Жуковский, но улыбнулся.

***

Дом Вяземского встретил их теплом и запахом лаванды. Князь Пётр Андреевич, который как раз собирался ложиться спать, вышел в халате, с растрёпанными волосами, и, увидев двух промокших поэтов, закатил глаза. — Это что за явление Христа народу? — спросил он сварливо. — Василий Андреевич, вы что, собираете уличную шпану и приводите её ко мне? У меня тут не ночлежка. — Пётр Андреевич, — Жуковский, насквозь мокрый, но сохранявший остатки достоинства, вошёл в прихожую. — Мы промокли. Нужна одежда, чай и тишина. И, если можно, горячая ванна. — Чай? — Вяземский посмотрел на него, потом на Пушкина, который, протрезвев по дороге, теперь стоял с видом нашкодившего школяра. — Для кого? Для этого... этого... — Для этого юного поэта, — вставил Жуковский. — От которого за версту воняет перегаром? — парировал Вяземский. — Ну уж нет! Сначала ванна, потом чай! — Я не воняю! — возмутился Пушкин, но тут же, понюхав собственный рукав, скривился. — Ладно, может, немного. Вяземский фыркнул, но быстро распорядился и отдал приказ приготовить ванну для Жуковского и Пушкина. Пока Василий Андреевич купался в соседней комнате, Пушкин, уже более или менее приведённый в порядок, сидел в гостиной, держа в руках чашку с горячим чаем, и слушал, как ворчит его новый знакомый. — И что вы, Пётр Андреевич, такой сердитый? — спросил Александр, когда князь закончил перечислять все прегрешения молодёжи. — Василий Андреевич говорит, вы добрейшей души человек. — Жуковский лжец, — отрезал Пётр Андреевич. — Я злой, как сто чертей. Особенно когда меня поднимают среди ночи. — Но ведь вы поднялись, вы ещё не заснули, — заметил Пушкин, и в его голосе послышалось лукавство. — Значит, не такой уж и злой. Вяземский хотел что-то ответить, но тут из-за двери показался Жуковский — в сухом, но явно великоватом ему халате Вяземского, с мокрыми волосами, зачёсанными назад. Пушкин, увидев его, прыснул. — Василий Андреевич! Вы похожи на... — Молчать, — беззлобно шикнул на него Жуковский, садясь за стол и наливая себе чаю. — Если вы сейчас скажете, на кого я похож, я напишу на вас эпиграмму, перед которой померкнут все ваши. Пушкин тут же вернулся к чаю. Вяземский, усаживаясь напротив, покачал головой. — Ну и компания. Поэты, мокрые как курицы. Вас, Пушкин, я помню ещё мальчишкой в лицее. Думал, вы хоть немного поумнеете после выпуска. Ан нет. — Ум, — сказал Александр, — это качество, которое приходит с опытом. А опыт, Пётр Андреевич, приходит вместе с глупостями. Так что вы меня ещё благодарить должны. — Благодарить? За что? — изумился князь. — За то, что я делаю вас умнее, — с невозмутимым видом ответил Пушкин. Жуковский, отхлёбывая чай, не удержался от улыбки. Вяземский высокомерно фыркнул. — Довольно. Скажите лучше, Василий Андреевич, как там твоя великая княгиня? Выучила уже русский, или вы с ней всё по-французски да по-немецки лопочете? — Успехи у неё блестящие, — улыбнулся Василий Андреевич. — Уже и Державина читает. В оригинале. — О, — Пушкин оживился. — И как ей? — Говорит, слог непростой, но речь внушительная. Пушкин рассмеялся. Вяземский, закатив глаза, пододвинул ему тарелку с печеньем. — Ешьте, давайте, а то от вашего пустого желудка стихи не те пойдут. — Стихи у меня идут всегда, — парировал юноша, но печенье взял. Некоторое время они пили чай молча. Потом Жуковский, отставив чашку, ностальгически вздохнул. — А помните ещё, Пётр Андреевич, наши собрания в Арзамасе? Кажется, это было в другой жизни. — Арзамас? — Пушкин тут же навострил уши. — Что это? — Это, молодой человек, — строго сказал Вяземский, — место, куда вам путь заказан. Пока не станете приличным человеком. — Но я приличный! — возмутился Саша. — Вы, — Пётр Ангелов неприлично ткнул в него пальцем, — сегодня втянули наставника великой княгини в какую-то дуэльную историю, из-за вас он промок до нитки, а сами вы, судя по запаху, перед этим посетили десяток кабаков. Приличные люди так не поступают. — Зато поэты поступают, — вставил Жуковский, и в его голосе послышалась ирония. — Пётр Андреевич, мы же в Арзамасе как раз ценим дерзость и остроумие. Наш юный друг туда отлично бы вписался. — Не поощряйте его, — проворчал Вяземский. — А то он завтра же явится к нам на собрание и начнёт читать свои вольнодумные стихи. Нас потом всех сошлют в Сибирь. — В Сибирь? — Пушкин даже привстал от воодушевления. — А там хорошо? — Сядьте! — рявкнул князь, и юноша послушно опустился на стул. Василий, пряча улыбку, наблюдал за этой сценой. Вяземский же, отдышавшись, взял себя в руки. — Ладно, раз уж вы здесь... Прочтите что-нибудь. Но только не про свободу. Я сегодня не в том настроении, чтобы отправляться в ссылку. Пушкин замялся. — Как на экзамене? — спросил он, глядя на Жуковского. — Как на плахе, — вмешался Вяземский. — Твоя судьба решается, мальчик. Читай, или я выгоню тебя на улицу. Саша встал. На мгновение он снова стал тем неуверенным юношей, который мялся на пороге салона Голицыной, но потом взял себя в руки, расправил плечи и начал: Промчались годы заточенья; Недолго, мирные друзья, Нам видеть кров уединенья И царскосельские поля. Разлука ждет нас у порогу, Зовет нас дальний света шум, И каждый смотрит на дорогу С волненьем гордых, юных дум. Он читал негромко, но с такой силой, что, казалось, стены раздвигались. Вяземский, который секунду назад был готов поставить на юноше крест, замер, прислушиваясь. Жуковский, прикрыв глаза, откинулся на спинку стула. В комнате было слышно только лёгкий голос поэта и шум дождя за окном. Когда Пушкин закончил, наступила тишина. Пётр Андреевич вздохнул, закатил глаза, но в его взгляде уже не было насмешки. — Ну, — сказал он, помолчав, — Василий Андреевич, забирайте своего подопечного. Уложите его спать, чтобы я его больше не видел до утра. — То есть? — не понял Пушкин. — То есть, — князь Вяземский встал, отряхиваясь невидимые крошки с халата, — ты можешь остаться здесь на ночь. Но только при одном условии. — Каком? — Никаких стихов до утра. Мне нужно выспаться. Он уже собрался уходить, но на пороге обернулся. — И запомни, Пушкин. Ты гений. Это мы уже поняли. Но если ты ещё раз притащишь сюда Василия Андреевича мокрым и с дрожащими руками, я тебя лично утоплю в Мойке. Ясно? — Ясно, — Александр Сергеевич кивнул с самым серьёзным видом. Вяземский вышел. Пушкин повернулся к Жуковскому, и на его лице сияла улыбка. — Василий Андреевич! Он меня гением назвал! — Он назвал вас гением, — подтвердил Жуковский, поднимаясь. — А теперь, будьте добры, дайте мне спокойно допить чай. И, ради бога, перестаньте скакать по гостиной. Вы не на манеже. Пушкин послушно сел, но нога его нервно подрагивала. — А Арзамас... вы мне о нём расскажете? — Когда-нибудь, — Василий отхлебнул чай. — Когда вы перестанете ввязываться в дуэли и писать стихи, за которые можно отправиться в Сибирь. Тогда, может быть, мы и поговорим на эту тему. — А если я не перестану? — спросил Пушкин, и в его голосе прозвучал вызов. — Тогда, — Жуковский поставил чашку и посмотрел на юношу в упор, — я буду рядом, чтобы вытащить вас из всех передряг, в которые вы умудряетесь вляпаться. Потому что гении, знаете ли, требуют заботы и присмотра. Саша хотел что-то сказать, но осекся. В глазах его блеснуло что-то, похожее на благодарность, смешанную с мальчишеским восторгом. — Спасибо, Василий Андреевич, — тихо сказал он. — Не за что, — усмехнулся Жуковский, и впервые за этот вечер улыбнулся по-настоящему. — А теперь идите спать. Завтра будет долгий день. Он задул свечу, и они остались в темноте, слушая, как дождь за окном переходит в тихую, ровную морось. Каждый думал о своём — Василий о том, что у него с недавних пор появился один беспокойный ученик, а Александр — о том, что мир, оказывается не без добрый людей.