От яблони до трона

Сентябрь 1817 года. Санкт-Петербург. Аничков дворец. Весь день Жуковский метался по своей квартире, как птица в клетке. На столе лежало приглашение, аккуратно написанное рукой Александры Фёдоровны: она устраивала небольшой литературный вечер и просила его непременно быть. «Василий Андреевич, — писала она, — мы будем ждать вас с нетерпением. Без вас наши чтения потеряют половину прелести». Он ответил согласием сразу же, не задумываясь. Но потом наступило утро, и поэт понял, что не сможет прийти. Воспоминания о той сцене в кабинете жгли его, как раскалённое железо. Слова Николая: «Я хочу вас. Хочу так, что иногда, глядя на вас с Шарлоттой за чаем, я ревную». Его руки, сжимающие талию, его дыхание у виска, а потом — холод, обида, его собственный трусливый побег под предлогом проведения урока. Василий то садился за письменный стол, то вставал, то подходил к окну. Он слышал голос Николая — не гневный, нет, тот, другой, которым великий князь говорил: «Прошло уже три месяца, а я всё также... Хочу прижать вас к себе, коснуться ваших губ, забыть, что есть какой-то долг и правила». И от этого голоса кровь приливала к лицу. Он думал об Александре. О её доверии, о её дружбе. Она принимала его, Василия, как близкого человека, как наставника, как друга. Великая княгиня смеялась над его шутками, спорила о стихах, благодарила за терпение. И она любила Николая. А он, Жуковский, стоял между ними, как тень, как грязная тайна, о которой нельзя никому рассказать. «Я не могу туда идти, — сказал он себе в сотый раз, глядя на своё отражение в тёмном окне. — Не могу смотреть на них и делать вид, что ничего не случилось». К вечеру Василий отправил записку с извинениями: голова, мигрень, простуда просит простить старика. Сам поэт остался сидеть в темноте, слушая, как за окном шумит осенний ветер, и чувствуя, как от его собственного малодушия становится тошно.

***

В Аничковом дворце уже собирались гости. Николай, в парадном мундире, с орденом на шее, рассеянно отвечал на приветствия, но взгляд его всё время скользил к дверям. Он знал, что Жуковский приглашён. Знал, что обещал прийти. И ждал. Они больше не виделись после той ссоры. Николай то винил поэта в произосшедшем — ну как можно было шутить в такой момент? То винил себя — зачем набросился, зачем говорил эти безумные слова? Юноша прокручивал в голове их разговор снова и снова, и каждый раз находил новые поводы как для гнева, так и для раскаяния. «Он надеялся, что всё пройдёт, — думал Николай, стоя у окна и наблюдая за входящими гостями. — Думал, что я успокоюсь, что женитьба меня переменит, а я взял и всё испортил». В его воображении возникал Жуковский — бледный, растерянный, с этим его пером, застывшим над бумагой. «Вы бы хоть стихи написали, что ли, — мысленно обращался он к поэту с усмешкой. — О том, как тяжело любить великого князя. Или о том, как шутить над ним в самый серьёзный момент. Хоть что-нибудь». Потом он злился на себя: «Ты — идиот. Ты напугал его. Он теперь будет бегать от тебя, как от чумы. И правильно сделает». Гости всё прибывали, но Жуковского среди них не было. Николай перестал смотреть на дверь, сделал лицо каменным и отошёл в сторону, чтобы не мешать жене встречать приглашённых. — Ваше Высочество, — раздался голос за спиной. — Вы сегодня печальны. Николай обернулся. Перед ним стоял Николай Михайлович Карамзин — в тёмном сюртуке, с неизменной доброй улыбкой на устах. Рядом с ним, чуть поодаль, перешёптывались Вяземский, Батюшков и Тургенев. — Николай Михайлович, — Николай слегка поклонился. — Всё хорошо. Просто служба... много дел. — Служба, — Карамзин покачал головой. — Вы, молодые, вечно на службу ссылаетесь, а я вот заметил, что вы кого-то ищете. Уж не Василия ли Андреевича? Николай смутился. — Я просто... он обещал быть. — И не пришёл, — кивнул Карамзин. — Передавайте ему, чтобы больше нас так не бросал, а то наши общие друзья уже начали спорить, куда он запропастился. Пожилой мужчина указал на группу литераторов, собравшихся у камина. Вяземский, как всегда, острил и жестикулировал, Батюшков слушал с задумчивым видом, а Тургенев, бывший однокурсник Жуковского, выглядел так, будто вот-вот уснёт. — Пойдёмте, Ваше Высочество, — сказал Карамзин, фамильярно беря Николая под руку. — Составите нам компанию. Авось, ваше присутствие вдохновит наших спорщиков на что-нибудь менее вздорное. Николай позволил увести себя. В кругу литераторов он обычно чувствовал себя неуверенно — слишком много слов, слишком мало чертежей, но отказываться было неприлично. — А, Ваше Высочество! — воскликнул Пётр Вяземский, заметив его. — Присоединяйтесь! Мы тут гадаем, куда запропастился наш общий знакомый. Не знаете, куда Василий Андреевич делся? — Он... видимо нездоров, — сухо ответил Николай. — Обещал быть. — Нездоров! — Вяземский фыркнул. — Нездоров он с того самого дня, как этот чертёнок Пушкин притащил его ко мне мокрым до нитки. Вот вам и здоровье. — Пушкин? — Николай нахмурился. — Тот самый лицеист? — Тот самый, — Пётр Андреевич вновь закатил глаза. — Гений, каких свет не видывал. И такой же бестолковый, как все гении. Представьте себе: гуляет по набережной, встречает Жуковского, который тоже вздумал прогуляться в дождь, и тащит его знакомиться с какой-то дамой. Или не с дамой, там целая история была... — Он запнулся, видимо, вспомнив, что дуэли упоминать не стоит. — Оба вымокли, вымазались в грязи и пришли ко мне. И вот, наш многоуважаемый Жуковский в моём халате сидит и пьёт чай, а этот мальчишка скачет по гостиной и читает свои стихи. — Читает стихи? — переспросил Батюшков, и в его голосе послышался живой интерес. — И какие же? — Гениальные, — признал Вяземский, недовольно скривившись. — Я, конечно, виду не подал, но они... чёрт возьми, они были прекрасны. Тургенев, который до этого молчал, вдруг оживился: — А я слышал, что Василий после этого дня совсем и расклеился. Всё время в квартире своей сидит и никого не принимает. Говорил, голова болит. Видимо, всё же простудился. Николай слушал, и тревога сжимала его сердце всё сильнее. — Асмодей, заканчивай, — попросил Батюшков, заметив выражение лица Николая. Он, как и многие, знал прозвище Вяземского в Арзамасе и использовал его скорее для шутки, чем для упрёка. — Ты своим рассказом великого князя в тоску вогнал. — В тоску? — Вяземский оглянулся на Николая. — Ваше Высочество, вы не подумайте, Пушкин — это, конечно, бедлам, но Василий Андреевич не пострадал. Я его напоил чаем, переодел, уложил спать. Он даже стихи наутро написал, сам видел. — Я... рад, — выдавил Николай. — Просто он не пришёл сегодня, и я подумал... — Он придёт, — мягко сказал Карамзин, положив руку ему на плечо. — Дайте ему время. Василий Андреевич человек впечатлительный, но он верный друг. Не бросит тех, к кому привязан. Николай посмотрел на писателя с благодарностью. Карамзин, кажется, понимал больше, чем говорил. Или, по крайней мере, не задавал лишних вопросов. — Пойдёмте, Ваше Высочество, — сказал историограф, увлекая его в сторону от спорящих поэтов. — Выпьем чаю, поговорим о чём-нибудь отвлечённом. Вы давно не были у меня, я как раз закончил очередной том «Истории государства Российского». Могли бы обсудить... Они отошли к окну, где стоял небольшой столик с чайным набором. Карамзин собственноручно налил Николаю чашку чая и пододвинул ближе печенье. — Ну, — сказал он, усаживаясь напротив. — Теперь, когда нас никто не слышит, рассказывайте, что у вас стряслось. Я вижу, вы не просто о Василии Андреевиче беспокоитесь. Что-то случилось между вами? Николай смутился. Он хотел сказать «нет», но мудрые, добрые глаза Карамзина не оставляли возможности для лжи. — Мы... поспорили, — признался он. — Неделю назад. Я сказал лишнего. А он... ушёл. И ,кажется, теперь избегает меня. — Избегает, — повторил Карамзин, отхлёбывая чай. — Это неприятно, когда близкий человек вдруг начинает прятаться. — Я не знаю, как его вернуть, — тихо признался Николай. — Я хотел извиниться, но... всё не получается. Он не даёт повода. Карамзин смотрел на юношу с лёгкой, понимающей улыбкой. — А вы, Ваше Высочество, уверены, что он избегает именно вас? Может быть, он просто... не знает, как быть после ссоры? Люди, особенно такие чувствительные, как Василий Андреевич, иногда нуждаются во времени, чтобы пережить обиду и понять, как жить дальше. — Но прошло уже две недели! — воскликнул Николай, и тут же спохватился, понизив голос. — Простите, я не хотел... — Ничего, — Карамзин усмехнулся. — Молодость, горячность, это я помню. Но вы спросили меня, как понять, что человек вас избегает? А я вам отвечу: это не так важно. Важнее — что вы готовы сделать, чтобы это изменить. Николай смотрел на него, и в голове медленно прояснялось. — То есть... я должен не гадать, а действовать? — Именно, — Карамзин поставил чашку. — Если человек вам дорог, идите к нему. Не ждите, пока он придёт сам. Не надейтесь, что всё само разрешится. Идите и говорите. Даже если будет страшно. Даже если не знаете, что сказать. Слова придут. Важнее — шаг. Николай хотел что-то ответить, но в этот момент к ним подошла Александра Фёдоровна — в летяшем платье, с улыбкой на устах. — Николай Михайлович, — сказала она, протягивая руку мужчине. — Как я рада вас видеть! Вы, я смотреть, моего мужа в свои литературные сети заманиваете. — Ваш муж, Ваше Высочество, — с поклоном ответил Карамзин, — сам заманил меня. Спрашивал о Василии Андреевиче, переживал, что тот не пришёл. — О, — Александра вздохнула. — Я тоже огорчилась. Он обещал быть, а потом прислал записку о нездоровье. Надеюсь, ничего серьёзного? — Думаю, просто усталость, — дипломатично заметил Карамзин. — Василий Андреевич последнее время много работает. — Да, — кивнула Александра. — На уроках он иногда бывает рассеян. Я уже привыкла. Но стоит ему вспомнить какой-нибудь стих, и его не остановить. Недавно, например, мы читали его «Светлану», и он так увлёкся, что проговорил полчаса о народных обычаях и гаданиях. Я чуть не опоздала к обеду. Карамзин рассмеялся. — Это в его духе. Я помню, когда Василий был молод, он мог читать свои стихи часами, забыв о времени. Мы с ним тогда в «Вестнике Европы» работали, я редактировал, а он приносил рукописи, такие... горячие, необдуманные, но искренние. Я говорил ему: «Василий, выкинь эту строфу, она никуда не годится». А он спорил, доказывал, потом уходил, возвращался через день с новым вариантом. И так до тех пор, пока я не сдавался. — Вы были его наставником? — спросила Александра. — В какой-то мере, — скромно кивнул Карамзин. — Я был старше, опытнее. Но учить его было легко. Он впитывал всё, как губка, и у него был настоящий дар — видеть красоту там, где другие проходили мимо. Помню, когда Василий Андреевич ушёл со службы и поселился в своём имении на берегу реки, я получил от него письмо со словами: «Я построил дом, и теперь каждое утро смотрю, как солнце встаёт над водой. И мне кажется, что я никогда раньше не видел света». Вот такой он был. И остался. Александра Фёдоровна слушала с живым интересом, а её муж стоял рядом и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное и колючее. Они говорили о Жуковском так легко и свободно. Карамзин знал его молодым, получал от него письма, читал его душу, как открытую книгу. Александра видела поэта каждый день, смеялась над его рассеянностью, гордилась его стихами. А он, Николай... Что он знал о Василии? Что тот пишет стихи, что он добр, что он... целовал его однажды, и этот поцелуй перевернул всё. Но этого было мало. Он хотел знать больше. Хотел иметь право рассказывать другим, какой Василий замечательный. Хотел, чтобы его голос звучал в этом хоре не как чужой, а как солирующий. — Вы задумались, мой друг, — Александра коснулась его руки. — О чём? — О том, что мы все его ждём, — сказал Николай, и это была правда. — И что, наверное, завтра я сам навещу его. Узнаю, как здоровье. — Это будет прекрасно, — Карамзин кивнул. — Василий Андреевич оценит. — Я составлю компанию, — вдруг сказала Александра. — Если, конечно, вы не против. Я хочу отдать ему новую книгу Гёте, которую мне прислали из Веймара. Думаю, она его порадует. Николай почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он хотел пойти один. Хотел сказать Жуковскому то, что не мог сказать при других. Но отказать жене было нельзя. — Конечно, — выдавил из себя Николай, стараясь, чтобы голос его звучал ровно. — Мы поедем вместе. Александра улыбнулась, и в её улыбке было что-то, что заставило Николая на мгновение усомниться: а знает ли она? Понимает ли больше, чем показывает? Но девушка уже повернулась к Карамзину и заговорила о каких-то исторических изысканиях. Николай остался стоять в стороне, чувствуя, как надежда жжётся в груди. Он должен был увидеть Жуковского. Должен был объясниться ним. И не важно, что завтра они пойдут вдвоём с Шарлоттой — он найдёт способ остаться с ним наедине. Хотя бы на минуту. Хотя бы на мгновение, чтобы сказать: «Прости. Я был дураком. Я готов ждать. И я всё ещё... всё ещё». Николай не знал, что скажет дальше, но знал, что должен попробовать. Потому что иначе он нечто очень ценное. Часть себя.

***

Василий Андреевич сидел над новым переводом, но строки не шли. Перо застыло в руке, взгляд скользил по строфам Шиллера, не задерживаясь ни на одной. Перед глазами всё ещё стояла их ссора с Николаем. «Он теперь, наверное, думает, что я трус, — с горечью подумал Жуковский. — Что я прячусь от него, как от чумы. И ведь правда прячусь». Поэт отложил перо, потёр виски. В комнате было тихо, только часы на камине отсчитывали секунды. В окно стучал осенний дождь. — Василий Андреевич, — раздался голос слуги за дверью. — К вам гости. Жуковский вздрогнул. Первая мысль была о Пушкине — этот юный гений уже успел однажды заявиться без приглашения, мокрый, голодный и полный новых стихов. Но слуга договорил: — Великий князь Николай Павлович с супругой. У Жуковского перехватило дыхание. Он вскочил, оглядел кабинет — беспорядок был ужасен. Бумаги разбросаны, на столе остывший чай, в углу валяется вчерашний сюртук, который он так и не повесил на стул. — Господи, — прошептал Василий, хватаясь за голову. — Что же делать... — Прикажете подать чай в гостиную? — спросил слуга, уже привыкший к метаниям хозяина. — Да, да, немедленно! И... и скажите, что я сейчас выйду. Он заметался по комнате. Схватил со стола бумаги, сунул их в ящик, потом передумал, вытащил, сложил в стопку. Уронил перо, выругался про себя, поднял. В зеркале на него смотрел человек в мятой рубашке, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами. — Нельзя, чтобы они видели меня таким, — пробормотал он, набрасывая халат поверх рубашки и выбегая в спальню. Слуга пытался помочь, подавая то гребень, то флакон с духами, но Жуковский только отмахивался. Он наскоро причесал волосы, брызнул одеколоном на шею, вытащил из шкафа тёмно-синий сюртук, который надевал только по особым случаям. Пальцы дрожали, когда он застёгивал пуговицы. — Василий Андреевич, — осторожно сказал слуга, — может подать им пирог к чаю? — Да, иди, — выдохнул Жуковский, поправляя жабо. — Я сейчас. Он ещё раз взглянул в зеркало. Вроде прилично. Только глаза... глаза выдавали всё. Василий постарался взять себя в руки, глубоко вздохнул и вышел в гостиную. Александра Фёдоровна сидела на софе, держа на коленях небольшую книгу в кожаном переплёте. Увидев его, она улыбнулась той своей светлой, располагающей улыбкой, которая умела растопить любой лёд. Николай стоял у окна, заложив руки за спину. В его позе чувствовалось напряжение, которое он явно пытался скрыть. — Василий Андреевич! — воскликнула великая княгиня, протягивая ему руку. — А мы уж думали, вы совсем больны. Смотрю, вы в порядке? Жуковский склонился к её руке, коснулся губами. Его губы были сухими, но рука не дрожала. — Пустяки, Ваше Высочество, — сказал он, выпрямляясь. — Лёгкая простуда, ничего опасного. Простите, что напугал вас. — Напугали не вы, — с улыбкой сказала Александра. — А наш общий друг, князь Вяземский. Он рассказал мужу такую историю о вашем приключении с юным Пушкиным, что мы решили: вы, должно быть, на смертном одре. Жуковский внутренне похолодел, но виду не подал. Он перевёл взгляд на Николая. Великий князь всё ещё стоял у окна, и в его глазах было что-то, что заставило сердце поэта сжаться. — Пётр Андреевич, — с лёгкой усмешкой сказал Жуковский, стараясь говорить непринуждённо. — Этот человек никогда не упустит случая приукрасить действительность. Мы с Александром Сергеевичем просто... немного промокли под дождём и всё. — Промокли, — повторил Николай, и в его голосе послышалась горечь, которую он не смог скрыть. — И после этого вы две недели не выходили из дома. Лёгкая простуда, говорите? Жуковский почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Я... я работал, Ваше Высочество. Переводы отнимают много времени. — О, не кори его, мой друг, — вмешалась Александра, не замечая напряжения. — Поэты всегда так: стоит им увлечься, они забывают обо всём на свете. Я уже привыкла на уроках: стоит что-то вспомнить — и его не остановить. — Это правда, — Жуковский с благодарностью посмотрел на неё. — Простите, если заставляю вас скучать. — Ничего, я тоже люблю стихи. Кстати, — она подняла книгу, которую держала в руках, — я принесла вам подарок. Новое издание Гёте, мне прислали из Веймара. Думаю, вам будет интересно. Жуковский принял книгу, пролистал. Бумага была тонкой, переплёт — изящным, пахло типографской краской и свежестью. Это был дорогой подарок, и он понимал его цену. — Ваше Высочество, я... не знаю, что сказать. Это бесценно. — Тогда не говорите ничего, — улыбнулась Александра. — Просто читайте, а я, с вашего позволения, выпью чаю. Жуковский хотел ответить, но взгляд его встретился с Николаем. Великий князь смотрел на него в упор, и в его глазах было столько невысказанного, столько боли и обиды, что у поэта перехватило дыхание. Он быстро отвернулся, подошёл к столу, на котором слуга уже расставил чайные принадлежности. — Ох уж этот Вяземский, — проврочал Василий Андреевич, чтобы нарушить молчание. — Он, наверное, рассказал какую-нибудь небылицу? — Он сказал, что вы вымокли до нитки, — ответила Александра, принимая чашку. — Что Пушкин тащил вас по каким-то сомнительным местам и чуть не ввязался в историю. Я не совсем поняла, какую именно, но мой муж после этого разговора выглядел так, будто его собираются расстрелять. — Я просто волновался, — глухо сказал Николай. — За друга. Жуковский почувствовал, как его сердце пропустило удар. «Друг», — подумал он. — «Он сказал — друг. При жене. При всех». — Со мной всё в порядке, Ваше Высочество, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А Пушкин... он, конечно, дерзок, но талантлив невероятно. Вяземский, я уверен, приукрасил историю. Мы просто гуляли, и Александр Сергеевич читал мне свои новые стихи. Они прекрасны. — Вы говорите о нём так, будто он ваш ученик, — заметила Александра. — В каком-то смысле так и есть, — улыбнулся Жуковский. — Он молод, горяч, иногда неосторожен. Но в нём есть искра. Большая искра. Я думаю, со временем он станет одним из наших лучших поэтов. — Высокая похвала, — заметила Александра. — Я бы хотела услышать что-нибудь из его стихов. Жуковский замялся. У него в кабинете лежали рукописи Пушкина — и те, что можно было показывать великой княгине, и те, что лучше было спрятать подальше. — Я могу принести, — сказал он, вставая. — У меня есть кое-что, вполне... безобидное. Если вы позволите, я дойжу до кабинета. — Позволим, — кивнула Александра. — И, может быть, мой муж поможет вам? Вы же только что оправились от болезни, не стоит напрягаться. Николай, который до этого молчал, поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду. — Я с радостью. — Нет, не стоит, — быстро спохватился поэт, вспомнив беспорядок в своём кабинете. — Я сам, это совсем близко... — Василий Андреевич, — мягко, но настойчиво перебила его Александра. — Вы же слышали, муж хочет помочь. Не лишайте его этой радости. Жуковский посмотрел на Николая. Тот стоял, заложив руки за спину, и на его лице не было ни тени улыбки. Он ждал. — Как будет угодно, — выдохнул поэт. Они вышли в коридор. Жуковский шёл впереди, чувствуя за спиной тяжёлые шаги великого князя. В кабинете он метнулся к столу, открывая ящик, где лежали бумаги, и по пути пытаясь придать комнате более-менее приличный вид — поправить стопку книг, задвинуть кресло. Николай вошёл и закрыл за собой дверь. Его не было дела до порядка в комнате. Василий замер, услышав щелчок замка. — Что вы делаете? — спросил поэт, не оборачиваясь. — Закрываю дверь, — спокойно ответил Николай. — Чтобы нам не помешали. — Мы здесь ненадолго, — Жуковский лихорадочно перебирал бумаги, выискивая среди них те, что можно было показать, и те, что необходимо скрыть. — Я только возьму стихи и... — Василий Андреевич, — голос Николая прозвучал совсем близко. — Остановитесь. Жуковский замер, не смея обернуться. Он чувствовал тепло, исходившее от великого князя, слышал его дыхание. — Я... я должен найти... — Не нужно ничего искать. — Николай шагнул к столу. — Мы можем сказать, что не нашли, что потеряли их, что угодно... Но я не для того сюда пришёл. Василий медленно повернулся. Николай стоял в двух шагах, лицо его было бледным, глаза — тёмными от напряжения. — Вы злитесь на меня, — сказал великий князь, не спрашивая, а утверждая — Я... не злюсь, — выдохнул Жуковский. — Врёте, — отрезал Николай. — Вы злитесь, и вы меня избегаете. Я знаю. Я видел, как вы смотрели на меня в гостиной. Как будто я — призрак. Как будто я — тот, кого вы боитесь. — Я не боюсь, — возразил поэт, но голос его предательски дрогнул. — Боитесь, — повторил Николай с горечью. — Вы боитесь меня. После того, что я сказал. После того, что я... что я позволил себе. — Ваше Высочество, — Жуковский опустил глаза. — Пожалуйста... — Нет, — великий князь шагнул ближе. — Выслушайте меня. Я хотел извиниться. За всё, что наговорил тогда. За то, что набросился на вас. За то, что... что требовал от вас того, чего вы не можете мне дать. Я не имел права. Я был... я был как тот мальчишка, который лезет на дерево, не подумав, выдержат ли ветки. Жуковский поднял голову. В глазах Николая было раскаяние, такое искреннее, такое отчаянное, что у него сжалось сердце. — Я не хочу терять нашу дружбу, — продолжал Николай, и голос его сорвался. — Я готов забыть всё, что было. Я готов... я готов притворяться, что ничего не случилось. Только перестаньте прятаться. Только не смотрите на меня как на чужого. Я не выдержу этого. Я... Он замолчал, не в силах продолжать. Жуковский смотрел на него, и перед ним был не великий князь, не командир, не инженер. Перед ним стоял тот самый смущённый мальчик, которого когда-то заставляли играть на рояле на потеху публике, тот, что с гордой головой брал на себя вину вместо младшего брата. Только сейчас он был сломлен страхом потерять единственного человека, который его понимал. — Николай, — тихо сказал Василий, впервые обратившись к нему без титулов. — Я не злюсь. Я не злился ни минуты. Я злился только на себя. — На себя? — Николай поднял голову, не понимая. — На себя, — повторил Жуковский. — За свою слабость. За то, что... не могу ответить вам так, как вы хотите. Потому что я не имею права. Потому, что я... я хочу, но не могу. Николай слушал, затаив дыхание. Слова Жуковского падали в тишине кабинета, тяжёлые, как камни. — Вы не понимаете, — продолжал поэт, и голос его дрожал. — Вы молоды, вы горячи, вы привыкли брать то, что хотите. Но есть вещи, которые нельзя взять силой. Есть чувства, которые нельзя требовать. Я не могу быть с вами, Николай. Я не могу позволить себе то, что вы предлагаете. Потому что если я позволю — я потеряю всё. И вас потеряю. И себя. — Почему? — вырвалось у Николая. — Почему нельзя? Я люблю вас. Я не знаю, как это называется, но я... я не могу без вас. Я просыпаюсь и думаю о вас. Я засыпаю и вижу ваше лицо. Я смотрю на жену и чувствую, что предаю её, потому что в голове — вы. Это мука. Это счастье. Я не знаю, что с этим делать. Но я знаю одно: я не хочу терять то, что у нас было! Я не хочу, чтобы вы исчезли! Жуковский стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на Николая, на его сжатые кулаки, на его дрожащие губы, и в душе его боролись два чувства: желание оттолкнуть и желание прижать к себе. — Вы помните, — неожиданно тихо, гораздо спокойнее спросил Николай, — вы помните свои собственные стихи? Те, что вы написали, ещё до всего этого? — Какие? — еле слышно спросил Жуковский. Его сердце пропустило удар. — «Я неволен, очарован», — Николай гордо вскинул голову, и в его глазах зажглась та самая упрямая искра, которую Василий так хорошо знал. — «Я к неволе золотой, обессиленный, прикован шелковинкою одной... И бежать очарованья нет ни силы, ни желания. Рад тоске. хочу любить...» Он замолчал. Жуковский смотрел на него, чувствуя, как слова застревают в горле. Он вспомнил эти строки. — К сожалению, не помню окончания, — без сожаления соврал великий князь. — Закончите сами? — спросил Николай. — Вы скажете мне последнюю строчку? — Вы не жалуете поэзию, — покачал головой Жуковский, и голос его предательски дрогнул. — Я уже говорил, — твёрдо сказал Николай. — Я жалую только одного поэта. И просил вас перестать шутить. Так вы закончите? Жуковский вздрогнул. В голове всё смешалось — голос Николая, его глаза, его близость и собственные чувства, которые он больше не мог скрывать. Губы сами, без позволения разума, прошептали продолжение: — «Видно, сердце, так и быть...» Он не договорил. Николай шагнул вперёд, и их губы встретились. Поцелуй вышел порывистым, отчаянным, как будто они оба боялись, что это мгновение исчезнет. Василий чувствовал, как сильные руки обхватывают его, прижимают к груди, как сердце князя колотится где-то рядом, как его собственное — готово выпрыгнуть из груди. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Николай не отпускал его, сжимал так, словно боялся, что поэт исчезнет. — Дайте нам шанс, — прошептал он с мольбой. — Пожалуйста. Поэт закрыл глаза, чувствуя, как по щеке скользит слеза. — А как же Александра? — выдохнул он. — Она поймёт, — ответил Николай, и в его голосе была такая уверенность, что Жуковский почти поверил. — А если нет? Николай медленно, бережно взял его руки, поднёс их к губам. Он целовал каждый его палец, каждую фалангу, нежно, благоговейно, как святыню. — Тогда я буду просить её, пока она не поймёт. Я буду ждать. Я научусь ждать. Я научусь всему, чему вы захотите меня научить. Только не исчезайте. Не закрывайтесь от меня. Не делайте вид, что меня не существует. Жуковский открыл глаза. Он смотрел на этого человека — великого князя, инженера, солдата, который сейчас стоял перед ним, целуя его руки, и в глазах его была такая отчаянная, такая чистая любовь, что у поэта перехватило дыхание. — Вы с ума сошли, — прошептал он. — Нас могут увидеть. Нас могут... — Пусть, — сказал Николай, поднимая голову. — Я уже говорил: мне можно всё. И я хочу, чтобы вы были рядом. Всегда. Не как учитель, не как наставник, а как тот, кого я... Он не договорил. Василий наклонился и поцеловал его сам. В этот раз поцелуй вышел мягким, долгим, полным того, что нельзя было выразить словами. Когда они отстранились, оба улыбались. Николай всё ещё держал его руки, не отпуская. — Нам нужно вернуться, — напомнил поэт. — Александра ждёт. — Знаю, — Николай, не хотя, отпустил его руки. — Но мы ещё поговорим. Не сейчас, но... скоро. — Хорошо, — кивнул Василий Андреевич. Великий князь выпрямился, поправил сюртук, провёл рукой по медным волосам. В его взгляде появилось что-то новое — спокойствие, уверенность, надежда. — Вы знаете, — тихо сказал Николай, — я, кажется, понимаю теперь, зачем вы построили тот дом на берегу. Видимо, чтобы было кого ждать на рассвете. Жуковский посмотрел на него с удивлением. — Откуда вы знаете? — Я хочу всё о вас знать. Они вернулись в гостиную. Жуковский шёл впереди. В его душе поселилось странное, пугающее, прекрасное чувство — будто он, наконец, перестал тонуть и снова почувствовал под ногами твёрдую землю. А позади него шёл тот, кто дал ему почувствовать эту твёрдую землю. Может быть, это и было тем самым счастливым концом, о котором они оба мечтали. Или это было только началом.