От яблони до трона

Февраль 1817 года. Санкт-Петербург. Придворный воздух столицы стал для Николая окончательно невыносим. Шепотки за спиной, насмешливые взгляды Константина, разочарованное молчание матери — всё складывалось в единый хор, распевавший о его неуместности. Наконец, Мария Фёдоровна, отчаявшись «образумить» сына, приняла стратегическое решение. — Тебе пора жениться, Николай, — объявила она ему без предисловий. — Это остепенит тебя и придаст твоему положению надлежащий вес. Твоей женой станет принцесса Фридерика Луиза Шарлотта Вильгельмина Прусская. Ты поедешь в Берлин, представишься ко двору и сделаешь ей предложение. Николай, стоявший по стойке «смирно», внутренне содрогнулся. Женитьба. Ещё одна клетка, пусть и позолоченная. — Слушаюсь, матушка. — И возьми с собой Михаила, — добавила вдовствующая императрица. — Пусть посмотрит мир, а заодно и ты будешь выглядеть менее... потерянно.

***

В покоях Николая царил хаос. Чемоданы, карты, разбросанная одежда — и посреди всего этого безобразия метался его брат Михаил, с горящими глазами и вечно взъерошенными волосами. — Ты представляешь? Снова в Берлин! Пруссия! Хочу снова увидеть их парады! — Михаил подпрыгивал на месте, пытаясь одновременно запихнуть в саквояж треуголку и кипу каких-то книг. — А может, нам и до Парижа добраться? А? Как думаешь? Николай сидел в кресле, глядя в одну точку. Его чемодан был пуст, если не считать аккуратно сложенных чертёжных принадлежностей. — Ты меня слушаешь? — Михаил наконец заметил состояние брата и замер. — Эй, ты чего? Жениться едешь, а вид такой, будто на каторгу. — А это не одно и то же? — горько усмехнулся Николай. Михаил подошёл и плюхнулся на подлокотник его кресла. — Ну, Ник... Ну чего ты? Может, она ещё и ничего окажется, эта принцесса? Красивая, говорят. — Какая разница, — пожал плечами Николай. — Её мнения всё равно не спросили. И моего тоже. Я буду играть роль, улыбаться, делать наследников, а чертежи мои пойдут на растопку семейного очага. Михаил вздохнул. Он знал этот тон — упрямый, горький, безнадёжный. — Слушай, — оживился он вдруг. — А может нам сначала не в Берлин поехать? Ну, то есть, конечно, сначала к невесте, но матушка же не запрещала нам по пути... заехать кое-куда ещё ? Николай поднял на него усталый взгляд. — Куда? — В Англию! — выпалил Михаил. — Ты же сам всё время о ней говоришь! Про эти их паровые машины, про железные дороги... Ты же всегда об этом мечтал! Николай смотрел на брата, и в его глазах медленно загорался тот самый огонь, который так пугал матушку и раздражал Константина. — В Англию? — переспросил он. — Ты серьёзно? — Абсолютно! — Михаил вскочил, загораясь идеей. — Мы сделаем крюк. Совсем небольшой. Скажем, что хотим нанести визит... ну, не знаю... принцу-регенту! А на самом деле — посмотрим на твои эти паровозы! Представляешь? Ты увидишь их своими глазами! Настоящие! Николай молчал, но Михаил видел, как меняется его лицо. Усталость и безнадёжность отступали, уступая место чему-то живому, настоящему. — Ты думаешь, матушка позволит? — спросил он, но в голосе уже слышалась надежда. — Матушка будет ворчать после, когда мы уже уедем, — беспечно махнул рукой Михаил. — Главное — уехать. Братья помолчали. Потом Николай медленно встал, подошёл к окну, открывающему вид на серое петербургское небо и мокрые крыши. — Англия, — тихо сказал он. — Паровозы. Ты прав, Миша, надо ехать. — Вот! — обрадовался юноша. — А там, глядишь, и невеста окажется не такой уж страшной. Вдруг ей тоже понравятся твои паровозы? Николай усмехнулся. — Мечтай. — А что? — пожал плечами Михаил. — Всякое бывает.

***

Лондон встретил их дождём и угольным дымом. Пока Михаил ахал над злачными улицами и толпами прохожих, Николай, сгорая от нетерпения, потребовал от сопровождающего офицера немедленно отвезти его «туда, где ездят паровые телеги». И вот он стоит перед ним. Паровоз. Не рисунок в книге, а настоящий, огромный, дышащий горячим металлом и паром чудовищный механизм. Он шипел, пыхтел, и от него исходила дикая, первобытная сила. Николай обошёл его кругом, не веря своим глазам, трогал раскалённые частицы угля на земле, изучал систему рычагов. — Смотри, Миша! — забыв о всяком этикетке, Николай схватил брата за рукав. — Видишь принцип? Пар в цилиндрах! Давление! И эта железная дорога... рельсы! Представляешь, какое сопротивление качению по сравнению с грунтовой дорогой? Скорость! Грузоподъёмность! Михаил смотрел на брата с лёгким недоумением. — Ну, да... шумно только. И воняет. Лошадь куда приятнее. — Лошадь! — Николай фыркнул с презрением первооткрывателя. — Лошадь устаёт, болеет, её нужно кормить! А эта машина... она работает! Беспрерывно! Это будущее, Миша! Будущее всей логистики, всей экономики! Представь: из Петербурга в Москву за сутки, а не за неделю! Весь вечер в гостинице Николай не умолкал об увиденном. Он чертил на салфетках схемы, объяснял брату разницу между силой трения и тягой, рисовал в воображении целую сеть стальных магистралей, опутывавших Россию. Михаил же, в конце концов, уснул под его восторженный монолог о преимуществах железных дорог и паровозов.

***

Берлин встретил их чопорной прусской строгостью. Николай, облачённый в тесный парадный мундир, чувствовал себя деревянной куклой. Он заранее был уверен в провале. Кто захочет связать жизнь с таким, как он? Длинный, угловатый, весь в веснушках, с взъерошенными рыжими волосами и репутацией чудака. Когда в гостиную вошла восемнадцатилетняя Шарлотта, его первым импульсом было бежать. Она была изящна, как фарфоровая статуэтка, с умными, спокойными глазами. Николай смотрел на неё и чувствовал смутное беспокойство — что-то в её лице казалось ему смутно знакомым, но он никак не мог уловить, что именно. Представление прошло сухо. Николай, краснея, выдавил несколько заученных фраз. Потом была неловкая пауза. И вдруг Шарлотта, глядя на его беспомощно сжатые кулаки, тихо спросила по-французски: — Ваше Высочество, мне сказали, что вы перед этим были в Англии. Это правда, что там есть машины, которые едят уголь и бегают по железным дорогам? Николай поднял на неё глаза. В её взгляде не было насмешки, лишь искреннее любопытство. — Да, — выдохнул он. — И они не бегают. Они... могущественно шествуют. Это выглядит грандиозно. И понеслось. Николай совсем забыл о церемониях и своей неуклюжести. Он говорил о паровозах, о мостах, о фундаментах. Шарлотта слушала, задавала точные, умные вопросы, а потом, когда он, запнувшись, извинился за свою «скучную страсть», она улыбнулась. — Скучную? Напротив. Куда интереснее, чем слушать очередные рассуждения о фасонах шляп. И ещё, — она чуть склонила голову набок, — мне сказали, что вы не идеал кавалера, но, по-моему, ваши веснушки весьма милы. Они придают лицу... характер. Николай смотрел на неё, и что-то тронулось в его замёрзшей душе. Она не просто терпела его увлечения — она видела в них ценность.

***

На балу в Берлинском дворце Николай, обычно сторонившийся танцев, не отходил от Шарлотты. Она была центром внимания, её окружала толпа поклонников. Но она ловко парировала их любезности, раз за разом возвращаясь к Николаю. — Ваше Высочество, вы, кажется, недолюбливаете менуэты? — спросила она, когда они пошли в танце. — Я недолюбливаю всё, что требует изображать из себя то, чем я не являюсь, — честно признался он. — А кем вы являетесь? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Инженером. Человеком, который пытается быть полезным в мире, предпочитающем блеск пользе. — Может, вы просто опережаете свой век? — тихо спросила она. В этот вечер, танцуя с ней, Николай впервые почувствовал себя на своём месте. Она видела в нём не великого князя, не брата императора, а его самого. И благодаря её вниманию, его, Николая, начали замечать и другие. Придворные, которые раньше проходили мимо, теперь почтительно кланялись, стремясь попасть во внимание обаятельной пары. После бала, когда гости разъехались и дворец погрузился в тишину, Шарлотта нашла Николая в зимнем саду. Он стоял у большого окна, глядя на уснувшие цветы. — Ваше Высочество, — тихо окликнула она. Фрейлина позади неё скромно присела в реверансе и отошла чуть в сторону. Николай обернулся. Шарлотта подошла ближе. — Я хотела спросить вас кое о чём, — начала она, и в её голосе послышались игривые нотки. — Вы помните нашу первую встречу? Николай нахмурился, всеми силами пытаясь понять о чём идёт речь. «Официальное представление сегодня днём? Или...» — Я... простите, — смущённо признался он. — Боюсь, я был так взволнован сегодня, что... Шарлотта тихо рассмеялась. — Я имею в виду не сегодня, Ваше Высочество. Я про... Нашу встречу три года назад. Кажется, вы тогда также с братом были проездом у нас, и я... — девушка смущённо отвела взгляд, но улыбка не покидала её лица. — Я тогда по ошибке вошла в комнату, где один русский князь стоял в весьма непрезентабельном виде. Николай замер. В памяти вдруг вспыхнула картина прошлого: он, полуодетый, с заляпанным мундиром на руках, и девочка на пороге — светлые локоны, удивлённый голубые глаза, лёгкая улыбка... — Это были вы?! — выдохнул он, чувствуя, как краска заливает лицо. — Та девочка... Перед которой я... — Перед которой вы предстали в весьма домашнем виде, — закончила за него Шарлотта. Глаза её смеялись. — Я тогда ещё подумала: какой забавный русский князь. Рыжий, веснушчатый и такой смущённый. Потом был ужин, на котором вы на меня не обращали внимания, и сейчас, когда мне сказали, что я должна буду с познакомиться с будущим супругом, с вами... я вспомнила это и подумала: надо же, судьба. Николай стоял, не зная, куда деваться от смущения. Встреча, которую он считал одних из самых позорных эпизодов в своей жизни, для неё была лишь забавным воспоминанием. — Вы надо мной смеётесь, — пробормотал он. — Немного, — честно призналась Шарлотта. — Но это добрый смех. Знаете, Ваше Высочество, тогда, вы показались мне забавным. Я запомнила вас. И сегодня, когда вы начали говорить о своих паровозах, я поняла, что не зря. Вы... не умеете притворяться, как остальные. Похоже вы искренний. Мне в вас это нравится. Она протянула ему руку, и Николай, забыв о придворном этикете, взял её и прикоснулся поцелуем к кончикам пальцев. — Спасибо, — тихо сказал он.

***

Возвращение в Петербург было триумфальным. Он вёз с собой не просто невесту, а союзника. Однажды вечером, возвращаясь в свои покои, Николай перепутал поворот и случайно вошёл в один из литературных салонов. Николай, сбитый с толку собственным визитом, стоял на пороге гостиной Жуковского, чувствуя себя так, будто нечаянно зашёл на сцену во время спектакля. Комната, уютная и задымленная, была полна людьми, чьи лица он знал лишь мельком — писатели, поэты, философы. Воздух гудел от низких, оживлённых голосов и пахло кофе, старыми книгами и табаком. — Ваше Высочество! Какими судьбами? — Жуковский, первый заметивший его, поднялся навстречу, лицо поэта озарилось искренней, тёплой улыбкой. Он взял Николая под локоть, представляя его остальным. — Господа, вы все знаете великого князя Николая Павловича. Не пугайтесь его мундира, под ним, уверяю вас, бьётся сердце, открытое к прекрасному. Ну, или, по крайней мере, к полезному. Садитесь, Ваше Высочество, вы как глоток свежего воздуха с берегов Темзы. Николай, всё ещё краснея, опустился в кресло. — Я проходил мимо... Извините, что вторгаюсь. — Вторгаетесь? Вы осчастливливаете нас! — воскликнул Пётр Андреевич Вяземский, лениво развалившийся на диване. — Мы тут друг друга уже переслушали. Расскажите нам вы, что творится в Европе, кроме Наполеонов и конгрессов? Мы жаждем новостей от человека, который видел всё своими глазами, а не через призму дипломатических депеш. Все взоры устремились на великого князя. Он сделал глоток предложенного ему вина, чтобы собраться с мыслями. — Европа... — начал он медленно. — Европа строится, господа. Не только политически. Она строится буквально. Из чугуна и стали. В Англии я видел будущее. Они прокладывают стальные артерии по всей стране. Паровозы... это не просто машины. Это новая философия. Философия скорости, точности и неумолимого прогресса. — Прогресс, говорите? — подал голос Николай Михайлович Карамзин, его мудрое лицо выражало лёгкий скепсис. — А не кажется ли вам, Ваше Высочество, что эта «философия скорости» может увести человека от его собственной души? От неторопливого самоуглубления? — Николай Михайлович, — возразил Жуковский, прежде чем Николай успел ответить. — А разве познание законов мира, той же физики, не есть познание замысла творца? Мне кажется, великий князь говорит не об отрицании души, а о новом способе её воплощения. В созидании. Николай кивнул, благодарный за эту поддержку. — Именно. Я видел фабрики, мосты... Это грандиозно и это... работает. В отличие от многих наших философских проектов. — Ох, задел, задел! — засмеялся Вяземский. — Царапнул нашу бархатную интеллигентность, Ваше Высочество. Ну, а кроме паровозов? Говорят, вы привезли из Европы куда более ценное приобретение. Слух о вашей помолвке с принцессой Шарлоттой уже облетел Петербург. Лицо Николая невольно просветлело. — Да... Это правда. — И каковы ваши впечатления? — мягко спросил Жуковский. — Если, конечно, не тайна. — Она... — Николай искал слова, неуклюже пытаясь выразить то, что чувствовал. — Она не испугалась меня. Я думал... ну, знаете, я не идеал... вечно занятый какими-то чертежами, а она... назвала меня милым и спросила о паровозах. С настоящим интересом. И ещё... — он запнулся, вспомнив тот разговор после бала. — Оказалось, мы уже встречались несколько лет назад. Совершенно случайно. Она запомнила меня, а я... я был таким дураком, что сразу не узнал её. В глазах Жуковского блеснула тёплая искра. — Судьба, Ваше Высочество, явно имеет на вас виды. Это прекрасная история. Поздравляю вас от всей души. Вы нашли не просто невесту, а родственную душу. Это дорогого стоит. В женщине ценно не только изящество, но и ум. Последнее увы не всем дано, — он почтительно склонил голову в сторону покоев императрицы Елизаветы Алексеевны. — А знаете, Ваше Высочество, — встрял Вяземский с хитрой усмешкой, — вы сейчас так сияете, что я начинаю верить в настоящую любовь. Мы тут все, поэты, давно уже в ней разочаровались. — Пётр Андреевич, не смущайте Его Высочество, — осадил его Жуковский, но сам смотрел на Николая с какой-то тихой нежностью. — Он у нас человек военный, к таким разговорам не привык. Николай смутился ещё больше, но внутри разливалось тепло от этого подшучивания. Разговор невольно перекинулся на двор, на свежие сплетни. Кто-то упомянул Царскосельский лицей. — А там, кстати, зреет новый Байрон, — заметил Вяземский. — Пушкин. Мальчик, но уже с коготками. Его стихи... они будто бы нарушают все ваши правила, Ваше Высочество. Хаотичные, страстные, непочтительные. — Я слышал, — сухо сказал Николай. Ему не нравилась эта тема. Вольнодумство, даже в поэзии, он воспринимал как нарушение субординации. — О, не судите строго, — вступился Жуковский. — Талант — это стихия. Его нельзя втиснуть в устав. Я видел его раз в лицее. Это бурный, необузданный поток, но в нём — искра Божья. Его нужно направлять, а не ломать. — Направлять — дело его начальства, — отрезал Николай. — Всё должно быть в рамках. Жуковский вздохнул, но вдруг хитро прищурился: — Вот от кого, а от вас мне странней всего слышать о подобном. Николай поднял брови. — Вспомните что происходит с вами, когда вас пытаются заключить в рамки. Он пишет эпиграммы, вы публично критикуете Придворный архитекторов. Разница только в инструментах. И оба одинаково дерзки. Так что, может быть, вы не так уж далеки от поэзии, как думаете? В комнате раздались смешки. Николай вспыхнул, но не нашёлся, что ответить. — Я... я не дерзкий, — пробормотал он. — Я просто говорю правду. — О, это классическая отговорка любых дерзких людей, — рассмеялся Вяземский. — «Я просто говорю правду». И после этого они удивляются, почему их не любят. Жуковский мягко коснулся руки Николая. — Не слушайте его, Ваше Высочество. Дерзость дерзости рознь. Пушкин дерзит из юношеского задора, а вы — из желания улучшить мир. Разные вещи. Хотя со стороны выглядят одинаково. Николай посмотрел на поэта, и в его взгляде была благодарность за то, что тот снова пришёл ему на помощь. — Вернёмся к вам, Ваше Высочество, — продолжил Жуковский, ловко меняя тему. — Как ваш брат, великий князь Константин Павлович, воспринял весть о вашей помолвки? На лице Николая вновь появилась привычная суровая маска. — Константин? — он усмехнулся. — Он сказал, что, по крайней мере, прусская дисциплина мне не повредит, и поинтересовался, не собираюсь ли я проложить железную дорогу до своей будущей спальни, чтобы быстрее добираться. В комнате повисло неловкое молчание. Все понимали, насколько сложны отношения братьев. — Ваш брат... человек своеобразный, — дипломатично заметил Карамзин. — Человек, который считает, что крик и грубая сила решают всё, — тихо, но отчётливо произнёс Николай. — А я считаю, что решают расчёт и прочность. Мы говорим на разных языках. Жуковский встал. — Знаете, Ваше Высочество, а давайте-ка выйдем на балкон. Здесь накурено до невозможности. Балкон встретил их прохладой вечера. Звёзды над Петербургом были тусклыми из-за дымки. — Вы не обиделись на моё заступничество за Пушкина? — спросил Жуковский, прислоняясь к перилам. — Нет. Вы всегда защищаете тех, кого считаете гонимыми. Это... в вашем стиле. — А вы, Ваше Высочество, всегда становитесь на сторону порядка. Это в вашем. Но, знаете, — поэт обернулся к нему, — мир не чёрно-белый. Между уставом и хаосом есть огромная территория, где рождается всё прекрасное. И, если позволите мне небольшую дерзость, ваша невеста, принцесса Шарлотта, похоже, находится именно на этой территории. Она видит в вас не только великого князя, но и человека. Цените это. Николай смущённо отвёл взгляд. — Я ценю. Как и ценю ваше общество и общество ваших... друзей. Спасибо вам за компанию. — Всегда рад вашему обществу, Ваше Высочество. И, прошу, заходите к нам не «мимоходом». Двери моего дома для вас всегда открыты. Даже если вы придёте с чертежами паровозов. Обещаю, буду слушать с тем же вниманием, что и ваша невеста. Кстати, а она знает, что вы ещё и музыку сочиняете? Тот марш, что вы играли на вечере у императрицы, до сих пор иногда напеваю. Николай смутился ещё больше, но в этом смущении было что-то сладкое, томительное, чего он никогда раньше не испытывал. — Вы запомнили? — Я многое о вас запоминаю, Ваше Высочество, — очень тихо сказал Жуковский, и в его голосе послышалась та особенная теплота, от которой у Николая защемило сердце. — Вы не из тех, кого легко забыть. И знаете что ещё? — Что? — Когда вы уехали в Англию, я поймал себя на том, что ищу вас глазами в толпе. Только сейчас понимаю, как мне приятно ваше общество. Николай молчал, боясь разрушить это мгновение. Потом вдруг, неожиданно для самого себя, шагнул вперёд и почти коснулся плеча поэта. — Я тоже искал вас, — признался он шёпотом. — В Лондоне, в Берлине... я думал: а что бы сказал Василий Андреевич? Понравился бы ему этот мост? Оценил бы он этот паровоз? И мне казалось, что я слышу ваш голос. Что вы где-то рядом. — Теперь я рядом, — тихо сказал Василий, и в его голосе послышалась едва заметная хрипотца. — И никуда не денусь. Обещаю. Они стояли так ещё несколько мгновений, а потом где-то в глубине дома раздались голоса — кто-то звал Жуковского. Очарование момента было нарушено, но не исчезло бесследно. Оно осталось висеть в воздухе, обещая новые встречи, новые разговоры, новые взгляды. — Мне пора, — прошептал Николай. — Идите, — кивнул поэт. — Но помните: я всегда здесь. Николай развернулся и почти бегом направился к выходу. У самой двери он обернулся. Жуковский всё также стоял на балконе, освещённый тусклым светом из комнаты, и смотрел ему вслед. Их взгляды встретились. И в его глазах было столько невысказанного, что у Николая перехватило дыхание.