От яблони до трона

Апрель 1817 года. Санкт-Петербург. Кабинет Николая больше напоминал строительную площадку, чем покои великого князя. По всему огромному столу, на полу, на подоконнике были разложены чертежи, кальки, обрезки бумаги с какими-то расчётами. В воздухе висела мелкая известковая пыль — Николай только что вернулся с одного из строящихся объектов, но, вместо того чтобы переодеться, сразу кинулся вносить правки в схему разводного механизма. Дверь приоткрылась без стука. Жуковский, имевший теперь право входить в покои великого князя без доклада, замер на пороге, не в силах сдержать улыбку. Николай стоял к нему вполоборота, весь в пыли, с засученными рукавами в простой льяной рубахи. Его медно-рыжие волосы, вечно непокорные, растрепались, на щеке красовалась серая полоса — то ли от мела, то ли от известки. Он был так поглощён расчётами, что и не заметил вошедшего. — Ваше Высочество, — тихо сказал Василий Андреевич, — вы сейчас похожи на того самого плотника, что строил флот в Архангельске. Пётр Первый, если не ошибаюсь, тоже не гнушался работать руками. Николай вздрогнул от неожиданности, обернулся и, увидев Жуковского, слегка смутился. Он быстро отбросил циркуль, провёл ладонью по лицу, размазывая грязь ещё больше, и попытался одёрнуть рубаху. — Василий Андреевич! Я... не ожидал вас так рано. Простите за этот беспорядок. — Он заметался по кабинету, пытаясь придать себе и месту приличный вид. — Я сейчас, только приведу всё в порядок... Он схватил с кресла сюртук, но надевать его в таком виде было бессмысленно. Юноша почувствовал себя почти голым, хотя рубаха была вполне приличной, просто непарадной. И ещё эта пыль, пот, взлохмаченные волосы... Жуковский молча смотрел на него. В его взгляде не было осуждения. Наоборот, там светилось что-то тёплое, внимательное, почти... игривое. Николай поймал себя на мысли, что поэт смотрит на него с каким-то новым, заинтересованным выражением, по тут же отмёл эту мысль куда подальше. Показалось. — Ваше Высочество, — мягко сказал Василий, — вы прекрасны в своём естественном виде и в своей естественной среде обитания. Парадный мундир идёт вам, конечно, но сейчас вы выглядите просто... очаровательно. Николай замер, не зная, как реагировать на такой комплимент. Уголок его губ дёрнулся в улыбке. Смущение постепенно начало уступать место другому чувству — желанию поделиться своими трудами. Слишком много накопилось в голове за эти дни. — Василий Андреевич, вы только посмотрите! — он, забыл о неловкости, схватил со стола большой лист и развернул его перед поэтом. — Я доработал систему противовесов. Смотрите, если увеличить плечо рычага вот здесь и добавить дополнительный контргруз, то усилие, необходимое для подъёма пролёта, уменьшится почти вдвое! Представляете? Это значит, что механизм будет надёжнее, его можно будет приводить в действие даже вручную при аварийной ситуации! Он говорил горячо, быстро, тыкая пальцем в линии и цифры. Глаза его горели, волосы словно светились. Жуковский смотрел на чертёж, ничего в нём не понимая, но это было и не нужно. В первую очередь, ь он видел перед собой человека, который нашёл своё истинное призвание и был безумно увлечён своим делом. — Вы делаете успехи, Ваше Высочество, — заметил поэт с отеческой теплотой. — Я вами горжусь. Николай резко замолчал. Его лицо, ещё мгновение назад сиявшее воодушевлением, застыло. Он опустил чертёж и внимательно посмотрел на мужчину. — «Горжусь», — повторил он с непривычной резкостью. — Вы говорите как мой учитель. Или как... нянька. Князь скривился. Жуковский опешил. — Простите, Ваше Высочество, я не хотел... — А я хочу, чтобы вы говорили правду, — перебил Николай, делая шаг к нему навстречу. — Я жду не снисходительности и не отеческих похвал. Если я делаю глупость — скажите, что это глупость. Если проект никуда не годится — скажите, что он никуда не годится. Я устал от того, что все вокруг либо ругают меня, либо гладят по головке. Вы... вы для меня больше, чем наставник. Вы мой друг. Поэтому не надо этого «горжусь». Скажите, что вы на самом деле думаете! Василий Андреевич смотрел на юношу с искренним удивлением, затем на его лице появилась лёгкая, чуть виноватая улыбка. — Вы меня насквозь видите, Ваше Высочество, — тихо сказал он. — Простите, это, наверное, привычка. Я сам не заметил, как начал с вами... сюсюкать. — Так что вы на самом деле думаете? — настаивал Николай. Жуковский подошёл к столу, взял чертёж, внимательно, хоть и без понимания технических деталей, осмотрел его и положил обратно. — Я думаю, что технически вы, вероятно, правы, но есть ещё кое-что. Ваш проект разводного моста... он гениален, но он умрёт на бумаге, если вы не сможете заинтересовать им людей, которые будут выделять деньги и ресурсы, а для этого, Ваше Высочество, нужно не только техническое мастерство. Нужно уметь... продать идею. Заинтересовать людей. Сделать так, чтобы те, кто ничего не смыслит в рычагах и противовесах, захотели вложить в это свои средства. Вы понимаете? Николай нахмурился. — Вы хотите сказать, что я должен... уговаривать? Заискивать перед невеждами? — Я хочу сказать, что нужно стать немного поэтом, — мягко улыбнулся Жуковский. — Рассказать людям историю. О том, как этот мост соединит берега, как облегчит жизнь тысячам, как станет символом новой России. Люди верят не в цифры, Ваше Высочество. Люди верят в мечты. Николай отвернулся к окну. Солнце, пробивавшееся сквозь облака, золотило его волосы, делая их похожими на расплавленную медь. Он провёл рукой по лицу, откидывая пряди назад, и этот жест был полон такой естественной, неосознанной грации, что у Василия Андреевича перехватило дыхание. — Я не поэт, — сказал Николай, не оборачиваясь. — А вы попытайтесь, — ответил Жуковский, и в его голосе послышалась та особенная, чуть лукавая нотка, которая всегда появлялась, когда он говорил о своём ремесле. — Никто не рождается поэтом. Им становятся. Иногда случайно. Иногда от безысходности. А иногда... от любви. Николай резко обернулся. Взгляды их встретились. В глазах Жуковского смеялись чёртики, и Николай не выдержал — рассмеялся тоже. — От любви? Вы это серьёзно? — Абсолютно, — кивнул Жуковский. — Влюблённые пишут лучшие стихи. Даже если они никогда раньше не держали пера в руке. — Тогда я, наверное, скоро стану великим поэтом, — неожиданно для себя выпалил Николай и тут же покраснел, поняв, что сказал. Жуковский поднял бровь. — Ого, а я и не знал, что сердце великого князя уже занято настолько, что готово извергать стихи. Или это невеста вдохновляет на подвиги? Или... кто-то другой? — Не ваше дело, — буркнул юноша, отворачиваясь, но улыбка не сходила с его лица. — Вы лучше скажите, где я найду людей, которые поверят в мои мечты. В смысле — в мосты. — А вы ищите, — сказал Жуковский, подходя ближе. — Я, к сожалению, в этом не помощник. Моя паства — поэты, а не промышленники. Но, может быть, в вашей будущей жене вы найдёте не только любовь, но и союзника. Говорят, она умна не по годам. В этот момент на полке, где лежала стопка тяжелых фолиантов, что-то сдвинулось. Один из томов, неустойчиво поставленный на самый край, начал медленно заваливаться вниз, прямо на голову поэту. Николай среагировал мгновенно. Он рванулся вперёд, схватил Василия за плечо и резко дёрнул на себя. Тяжёлая книга с глухим стуком рухнула на пол, подняв облако пыли. Жуковский оказался прижат к груди великого князя, чувствуя, как сердце Николая колотится где-то рядом с его ухом. — Живы? — спросил князь, не отпуская его. — Кажется, да, — выдохнул поэт, пытаясь отдышаться. — Благодаря вам. Василий поднял голову и вдруг осознал, что смотрит на Николая снизу вверх. Снизу вверх, потому что князь был выше него. На полголовы. И сейчас, в этой тесной близости, от него исходила такая сила, такая мужественная, уверенная энергия, что у Жуковского перехватило дыхание. Он чувствовал запах пыли, извести и ещё чего-то — тонкого, едва уловимого, — что, наверное, было парфюмом, смешавшимся с естественным запахом молодого, здорового тела. — Ваше Высочество, — сказал Василий, стараясь, чтобы голос его звучал ровно, — вы меня... отпустите? Я уже в безопасности. Николай, словно очнувшись ото сна, разжал руки. Он тоже выглядел смущённым, хоть и старался этого не показывать. — Извините. Книги эти... вечно их ставят куда попало. — Ничего, — Жуковский отступил на шаг, поправляя сбившийся шарф. — Благодарю за спасение. Теперь я ваш должник. —Отлично, — Николай поднял книгу, стряхнул с неё пыль и поставил на место. — В таком случае я даже знаю, что у вас попросить. — Что же? — спросил Жуковский, всё ещё чувствуя тепло его рук на своих плечах. — Останьтесь на обед. У меня сегодня... свободный день. Матушка в Павловске вместе с Щарлоттой. Михаил на учениях. Я велел накрыть в малой столовой. Там открывается вид на сад. — Я не хочу вас стеснять... — Вы меня не стесняете, — отрезал Николай. — Вы мой гость. Мой друг. И я хочу, чтобы вы остались. Жуковский посмотрел на него, на этого высокого, неуклюжего в своей искренности человека, и не смог отказать. — Тогда, с превеликим удовольствием, Ваше Высочество.

***

Малая столовая во дворце действительно была уютной. Небольшой овальный стол, накрытый на две персоны, окна во всю стену выходили на начинающий зеленеть сад. Подали суп, потом жаркое. Они были вдвоём. Наедине. Николай разлил по бокалам лёгкое рейнское вино. — Итак, — спросил Василий, когда слуги вышли, — свадьба в июле? — В июле, — кивнул Николай. — В июне Шарлотта примет православие. Станет Александрой Фёдоровной. — Александра Фёдоровна... — повторил Жуковский, пробуя имя на вкус. — Красиво. Как ей в России? Я слышал, она привезла с собой несметное количество платьев и шляпок? Принцессы, они такие... Николай усмехнулся. — Платьев? Нет, Василий Андреевич, вы ошибаетесь. Она привезла с собой... библиотеку. Целую библиотеку! Представляете? Её багаж весил больше, чем мой и Михаила вместе взятые. И там, — он сделал паузу, чуть скривившись, — там опять был этот Гёте. Какое-то «Итальянское путешествие»... Жуковский, только что подносивший бокал к губам, замер. Его глаза расширились. — «Итальянское путешествие»? Гёте? — голос его дрогнул от волнения. — Ваше Высочество, вы понимаете, что это? Это же произведение почти из-под пера! Он его только-только кончил! Где она его достала? Это же... это же свежайшие впечатления самого великого старца о его странствиях! О, я должен это прочитать! Обязательно! Николай смотрел на его восторг с лёгким недоумением. — Вы так взволнованы? Это же просто путевые заметки. — Просто путевые заметки? — Жуковский чуть не подпрыгнул на стуле. — Ваше Высочество, это не «просто заметки»! Это взгляд гения на Италию, на искусство, на саму жизнь! Это... кладезь мыслей! — Ну, если вы так хотите, я попрошу Шарлотту... Александру Фёдоровну... дать вам почитать, — пообещал Николай. — О, это было бы чудесно! — Жуковский на мгновение задумался. — А что ещё она читает? — Иногда говорит о Байроне, — пожал плечами Николай. — Я в этом ничего не понимаю. Какая-то мрачная поэзия о разочаровании. Зачем человеку, который собирается стать русской великой княгиней, читать о разочаровании? У нас своего хватает. Жуковский чуть не поперхнулся вином. — Байрон! Ваше Высочество, да вы... вы даже не представляете, о ком говорите! Мятежный, страстный, он... он переворачивает душу! — Вот это мне и не нравится, — нахмурился Николай. — Зачем переворачивать душу? Душа должна быть спокойна, как чертёж. — Чертёж! — Жуковский рассмеялся, но тут же осекся, видя, что князь не шутит. — Простите, Ваше Высочество. Просто... ваша невеста — настоящий клад. Она читает Байрона и Гёте, следит за новинками. Это редкость. — Она и для меня делает вырезки из немецких журналов, — неожиданно тепло сказал Николай. — О новых способах литья. Сама находит, выписывает. Говорит, что хочет понимать, чем я занимаюсь. Василий посмотрел на Николая с новой, ещё более тёплой улыбкой. — Я уже горю желанием с ней познакомиться. Ваше Высочество, вы должны меня представить. — Обязательно, — пообещал Николай, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. — Я думаю, вы понравитесь друг другу. Она любит стихи. — А вы? — не удержался Жуковский. — Я полюбил ваши, — улыбнулся Николай, глядя ему прямо в глаза. — Этого достаточно. Жуковский опустил взгляд в бокал, чтобы скрыть смущение. — А ваша матушка? — спросил он, ловко меняя тему. — Она, наверное, счастлива? — Матушка? — Николай усмехнулся. — Матушка уже требует внуков. Представляете? Шарлотта ещё даже не стала православной, а матушка уже говорит о наследниках. Жуковский замолчал. Он как-то не думал об этом. Конечно, брак великого князя — это не только любовь и союз. Это династия. Дети. Наследники. Вдруг он почувствовал странную, необъяснимую горечь. — У Александра нет наследников, — продолжал Николай, не замечая его настроения. — У Константина тоже. Его жена сбежала ещё в начале века, и до сих пор пытается добиться развода, но это... сложно. И если у них так и не появятся свои дети... Он замолчал. Жуковский, уловив суть, напрягся. — Император может объявить наследником вашего сына? — тихо спросил он. Николай пожал плечами. — Не знаю. Может быть. От Елизаветы Алексеевны ждать детей уже не приходится. Константин... если он добьётся развода и женится снова, у него ещё могут быть дети, но пока... Он отпил вина и продолжил с той странной отрешённостью, которая иногда появлялась в его голосе, когда он говорил о будущем: — Константин будет наследовать трон после Александра. У него — темперамент правителя. У меня — темперамент управляющего. Может, так и должно быть. Пусть он правит, а я буду тем, кто обеспечит прочность фундамента его правления. Жуковский молчал. В этой фразе было столько принятия, столько готовности к своей роли, что у него защемило сердце. Николай не рвался к власти. Он вообще, казалось, не думал о ней. Юноша думал о мостах, о канализации, о том, как сделать жизнь проще и удобнее. И в этом тоже было что-то величественное. — А если Константин не оставит наследников? — осторожно спросил поэт. — Если эта участь падёт на ваших детей? Николай повернулся к нему. В его глазах не было испуга или честолюбия. — Тогда, — сказал он спокойно, — я должен буду построить для своего сына такой фундамент, чтобы ему не пришлось начинать с нуля. Он взял бокал, собираясь выпить, но в этот момент в дверь постучали. Вошёл слуга с докладом о каких-то неотложных делах. Николай поморщился, но вынужден был отвлечься. Разговор о наследниках сам собой сошёл на нет. Когда слуга вышел, Жуковский, чтобы разрядить обстановку, заговорил о своём. — Я сейчас работаю над одной рукописью, — сказал он. — Переводы немецких баллад. Хочу издать их отдельным сборником. И... есть у меня одна мысль. Переиначить русские народные сказки. Сделать их литературными, но сохранить дух. Николай отодвинул тарелку и вдруг, неожиданно для себя, накрыл его руку своей. Жест был естественным, почти бессознательным. — Я уже мечтаю это прочитать, — тихо сказал он. Жуковский посмотрел на их руки. Рука Николая была большой, сильной, с длинными пальцами инженера, которые могли и циркуль держать, и шпагу, и, наверное, так же нежно... переворачивать страницы. Он почувствовал тепло, идущее от этой руки, и не отнял свою. Они сидели так целую вечность, глядя друг на друга. Солнце за окном садилось, окрашивая комнату в золотистые тона. В воздухе висела тишина, та особенная, когда слова уже не нужны. — Ваше Высочество, — прошептал Жуковский, — вы не представляете, как много для меня значат эти вечера. — Представляю, — так же тихо ответил Николай. — Потому что они значат для меня не меньше. Они наклонились друг к другу — неосознанно, словно подчиняясь невидимому притяжению. Николай видел глаза Жуковского — тёплые, внимательные, без обычной снисходительной мягкости во взгляде. Василий видел его лицо — строгое, но сейчас смягчённое, с веснушками, которые он так любил, с рыжими прядями, упавшими на лоб. Николай уже почувствовал дыхание поэта на своих губах, когда дверь с грохотом распахнулась. — Ник! Ты не поверишь, что я сейчас видел на манеже! — в комнату ворвался великий князь Михаил, сияющий, возбуждённый, и замер на пороге, глядя на застывшую сцену. — О... О, простите. Я... помешал? Николай и Василий отпрянули друг от друга мгновенно. Великий князь схватил бокал, сделал большой глоток, чувствуя, как жар заливает лицо. Поэт поправил жабо и взял со стола салфетку, делая вид, что вытирает губы. — Ничего, Миша, — сказал Николай, стараясь, чтобы голос его звучал ровно. — Заходи. Василий Андреевич как раз собирался уходить. — Да, — подхватил Жуковский, вставая. — Мне действительно пора. Благодарю за обед, Ваше Высочество. Было... очень приятно. — Я провожу, — сказал Николай, но Василий тут же покачал головой. — Не нужно. Я сам. Поэт быстро вышел, не оглядываясь. Остановился он только в коридоре, прижавшись спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало. Василий провёл рукой по лицу, пытаясь унять дрожь. В столовой в это время повисла тишина. Михаил стоял на пороге, скрестив руки на груди, и смотрел на брата с выражением, которое Николай знал слишком хорошо — смесь любопытства, подозрения и предвкушения. — Ну и что это было? — спросил Михаил, не спеша проходить. — Что? — буркнул Николай, делая вид, что очень занят перестановкой бокалов на столе. — Не притворяйся. Я видел. Вы сидели, взявшись за руки, и смотрели друг на друга как... — Михаил сделал драматическую паузу, — герои баллады перед тем, как разразится трагедия. Или, может, комедия? — Не говори ерунды, — отрезал Николай, но его голос предательски дрогнул. — Мы просто разговаривали. — «Просто разговаривали», — скептически повторил Михаил, наконец входя в комнату и усаживаясь на стул, который только что освободил Жуковский. — И для этого нужно держать друг друга за руки и наклоняться так близко, чтобы... Чтобы что? Поцеловаться? Николай резко повернулся к брату. Лицо его пылало до самых ушей. — Миша! — Что «Миша»? — не отступал младший брат. — Я не слепой, Ник. И не глупый. Я видел, как вы смотрите друг на друга. Не только сегодня. Давно уже. Ты думаешь, я не замечаю, как ты оживаешь, когда он приходит? Как ты бросаешь свои чертежи и мчишься к нему, как на пожар? Как он на тебя смотрит — так, будто ты не великий князь, а... ну, не знаю, муза, спустившаяся с небес. — Прекрати, — глухо сказал Николай, отворачиваясь к окну. — Ты ничего не понимаешь. — А что тут понимать? — Михаил подошёл к нему, встал рядом. — Я тебя люблю, брат. Ты меня всегда защищал, и я за тебя переживаю. Но если ты думаешь, что можно скрыть такие вещи от того, кто вырос с тобой в одной комнате, под одной крышей, то ты очень наивен. Николай молчал, сжав кулаки. Михаил вздохнул и положил руку ему на плечо. — Послушай, я не осуждаю. Просто... ты же понимаешь, чем это может кончиться? Ты скоро женишься. Шарлотта — замечательная девушка, ты сам говорил, а Василий Андреевич... он не из тех, кто захочет быть на вторых ролях. И ты тоже. — Я знаю, — выдохнул Николай, и в его голосе прозвучала такая тоска, что Михаил на мгновение растерялся. — Ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, я не прокручивал в голове всё это тысячу раз? Я — великий князь. У меня есть долг, обязанности, семья. У него тоже есть своя жизнь, своя репутация, стихи, друзья. Мы не можем... это невозможно. — Но чувства-то есть? — тихо спросил Михаил. Николай не ответил. Он смотрел в окно, за которым сад уже тонул в вечерних сумерках, и молчал так долго, что Михаил уже решил, что ответа не будет. — Есть, — наконец вздохнул Николай, и это слово прозвучало как признание в преступлении. — Есть, чёрт возьми. И я ничего не могу с этим сделать. Он резко развернулся, прошёлся по комнате, запустил руку в волосы, растрепав их ещё больше. — Я пытался не думать. Я загружал себя работой, чертежами, проектами. Я думал о Шарлотте, о будущей свадьбе, о том, что мне нужно быть хорошим мужем, а потом встречаю его, и всё летит к чёрту. Он смотрит на меня, и я... я готов бросить всё это к чертям собачьим. — И что ты собираешься делать? — спросил Михаил, присаживаясь на край стола. — А что я могу сделать? — Николай остановился, тяжело дыша. — Жениться. Быть хорошим мужем. Растить детей. Строить мосты. А Василий... — он помолчал. В следующее мгновение голос его стал тихим, почти беззвучным, — Василий Андреевич будет моим другом, и этого достаточно. — Достаточно? — переспросил Михаил с сомнением. — Должно быть достаточно, — твёрдо сказал Николай. — Потому что другого выхода нет. Они помолчали. Михаил вздохнул и покачал головой. — Знаешь, Ник, иногда мне кажется, что ты слишком правильный. Может, стоит хоть раз в жизни поступить не по долгу, а по сердцу? — По сердцу? — Николай горько усмехнулся. — По сердцу я бы сейчас... — он запнулся, не договорив. — Что? — подначил его Михаил. — По сердцу ты бы догнал его в коридоре, прижал к стене и сделал то, о чём мы оба подумали? Николай схватил со стола салфетку и запустил её в брата. Михаил ловко увернулся, засмеявшись. — Дурак, — беззлобно усмехнулся Николай. — Ты хоть понимаешь, о чём говоришь? — Понимаю, — его младший брат вдруг покачал головой и стал серьёзным. — Я понимаю, что это — не просто влюблённость. Я видел, как ты смотрел на фрейлина, на статс-дам на балах. Там был лёгкий интерес, а на Жуковского ты смотришь так, будто он — тот самый чертёж, который ты всю жизнь искал. И он на тебя смотрит также. Только вы оба — такие упрямые ослы, что делаете вид, будто ничего не происходит. — Миша, — тихо попросил Николай, — пожалуйста. Не надо. — Ладно, ладно, — Михаил поднял руки в примирительном жесте. — Не буду. Но знай: я тебя прикрою. Если что. Если тебе когда-нибудь понадобится побыть с ним наедине, я всегда могу отвлечь матушку или устроить какой-нибудь шум в другом конце дворца. Николай посмотрел на него с неожиданной теплотой. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — кивнул Михаил. — Ты всю жизнь меня защищал. Дай и мне хоть раз побыть твоим рыцарем. Пусть и в таком... деликатном деле. Николай рассмеялся — горько, но искренне. — Ты невозможен. — Это ты невозможен, — парировал Михаил. — Влюбиться в поэта, да ещё и такого... Хотя, если честно, я тебя понимаю. Эти темные кудри, карие глаза, полные поэтического вдохновения, ирония в бархатном голосе. Я бы тоже... — Миша! — рявкнул Николай, хватая со стола хлебную корку. — Всё, всё, молчу! — Михаил выскочил из-за стола, хохоча. — Но запомни моё предложение. Пригодится. Он выбежал из столовой, оставив Николая одного. Великий князь опустился в кресло, уронил голову на руки и долго сидел так, чувствуя, как бьётся сердце, а в висках стучит кровь, как перед глазами стоит лицо Василия — растерянное, близкое, и эти глаза, которые смотрели на него так, как никто никогда не смотрел. Он знал, что Миша прав. Он знал, что чувства эти — не случайность и не наваждение. Николай чувствовал, что они взаимны, и понимал, что ничего не может с ними поделать. Как не может и принять их... Потому что он — великий князь. У него есть невеста. Скоро свадьба. Долг. Империя. Всё то, что должно быть прочным, надёжным, правильным. Но сердцу было всё равно. В ту ночь он долго не мог уснуть, а где-то в другом конце города Жуковский сидел за письменным столом, глядя на лист бумаги, и не мог написать ни строчки. Только одну выведенную фразу, которую тут же зачеркнул: «Я видел свет, и свет тот был — любовь». Нет. Не так. Нельзя. Не сейчас. Не об этом... Поэт отложил перо и задул свечу. В темноте его кабинета пахло табаком, старыми книгами и, как ему казалось, всё ещё — едва уловимым запахом пыли и извести, принадлежал одному единственному человеку на целом свете.