От яблони до трона

1812 год. Санкт-Петербург. Холодный осенний ветер гулял по Дворцовой набережной, завывал в трубах, заставлял дрожать огоньки редких фонарей. Война, которая началась как далёкая гроза, теперь вошла в каждый дом и в каждое сердце. Москва была сдана, армия отступала. Вся империя затаила дыхание. Шестнадцатилетний Николай и четырнадцатилетний Михаил стояли у окна в своих покоях, прижавшись лбами к холодному стеклу. На подоконнике лежала развёрнутая карта военных действий, испещрённая их карандашными пометками. — Опять отступают, — с горечью произнёс Михаил, водя пальцем по карте. — Почему? Почему мы никак не разобьём этого корсиканского выскочку?! Николай молчал. Его лицо было мрачным и сосредоточенным. Он понимал, что в военных делах всё сложнее, чем кажется на карте, но юношеский пыл кипел и в нём, требуя немедленных действий. — Если бы нам было лет на пять больше, — тихо сказал он. — Мы бы уже были там. Под Смоленском. Под Москвой. Мы бы доказали... — Что бы вы доказали? — раздался грубый, насмешливый голос от двери. Братья обернулись. В дверях стоял их брат Константин. Он только что вернулся из армии, но выглядел не как герой-победитель, а как человек, измотанный интригами и собственной злостью. Его мундир был в дорожной пыли, лицо осунулось, а глаза горели нехорошим огнём. — Два щенка, которые нюхали порох только на учениях, собираются спасать Россию? — Константин усмехнулся и вошёл в комнату, тяжело ступая сапогами. — Сидите здесь, под матушкиным крылышком, и рассуждаете о стратегии, а мы там... — он махнул рукой в сторону сражений, — ...мы там видели, что такое настоящая война. — Мы тоже хотим сражаться, — твёрдо сказал Николай, встречая его взгляд. — Это наш долг. — Долг? — Константин расхохотался. — Ваш долг — не мешать взрослым. Вы хоть понимаете, что там творится? Это не манёвры в Царском Селе. Там люди гибнут тысячами. Там Барклай-де-Толли, этот... немец, тащит нас в самое сердце России, а Кутузов... старый лис... — он запнулся, сжав кулаки от злости. — Но вы же были в резерве, — осторожно заметил Михаил. — Гвардия стояла... — Молчать! — рявкнул Константин. — Мою лошадь убило подо мной при Бородино! Я был в самом пекле! А вы... вы даже не представляете, что это такое — смотреть, как твои солдаты падают сотними, и ничего не суметь сделать! Николай смотрел на брата и внезапно увидел не героя, а человека, раздавленного собственным бессилием и злостью. В его грубости чувствовалась боль, но также и тщеславие. — Почему вы уехали из армии? — спросил Николай прямо. Константин побагровел лишь сильнее. — По состоянию здоровья! И не тебе меня допрашивать, мальчишка! Я... я не мог оставаться там, где старый интриган Кутузов делает вид, что спасает Россию, сдавая Москву! Это предательство! Меня... меня не слушали! Никто не слушал! Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Младшие братья переглянулись. Михаил присвистнул. — Буйный нрав. И это наш брат. Николай ничего не ответил. Он снова повернулся к окну, глядя на заснеженную площадь. Война была где-то там, далеко, но её дыхание уже долетало до них — в злых словах Константина, в тревожных письмах, в молчании матери.

***

Вечером того же дня во дворец прибыл император Александр. Его возвращение не было триумфальным — скорее, поспешным и вынужденным. Он вышел из кареты и даже в тусклом свете факелов было видно, как он изменился за эти месяцы. Лицо осунулось, в глазах застыла глубокая, невысказанная усталость. Он нёс на своих плечах не только вес короны, но и тяжесть отступления, сдачи Москвы, всеобщего ропота. Мария Фёдоровна встретила сына в малой приёмной. Рядом с ней стояли Николай и Михаил, навытяжку, как на параде. — Государь... — начала она, но Александр мягко остановил её жестом. — Матушка, прошу, без церемоний. Я смертельно устал. Он обнял её, затем повернулся к братьям. Его взгляд скользнул по их взволнованным лицам, по горящим глазам, по юношеской жажде подвига, которую он так хорошо знал по себе двадцать лет назад. — Я слышал, вы рвётесь в бой? — спросил он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а понимание. — Да, государь, — твёрдо ответил Николай за них двоих, тряхнув медными волосами. — Мы готовы служить. Александр медленно подошёл к ним, положил руки на плечо — одному, потом другому. — Знаете, что я понял за эти месяцы? — тихо сказал он. — Война — это не только подвиги и слава. Это прежде всего ответственность. За каждую жизнь и за каждое принятое решение. Александр по-семейному потрепал их по головам. Мальчики смущённо улыбнулись. — Вы ещё повоюете, братцы, — добавил император, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, родственное. — Ваше время придёт, а пока... учитесь. Смотрите. Запоминайте. Война ещё не окончена. Мы ещё скажем своё слово Парижу.

***

1814 год. Санкт-Петербург. Мир менялся с головокружительной быстротой. Ещё вчера казалось, что чудовищный пожар Отечественной войны поглотит всё вокруг, а сегодня русские армии уже стояли у ворот Парижа. Наполеон, этот корсиканский демон, наводивший ужас на всю Европу, доживал последние дни своей империи. Союзные войска — русские, прусские, австрийские — теснили французов к их столице. В Вене начали поговаривать о новом мироустройстве. Европа, израненная, но живая, готовилась к переделу карт и судеб. В Зимнем дворце царило лихорадочное возбуждение. Семнадцатилетний Николай метался по своей комнате, как тигр в клетке. Наконец-то! Их время пришло! Наконец-то матушка дала согласие! Они едут в действующую армию! В Париж! В комнату брата тихо вошла Анна. Уже совершеннолетняя, она был настоящей красавицей — тонкие черты лица, умные, лучистые глаза и та особенная грация, которая делала её душой любого общества. В руках девушка держала небольшую стопку, перевязанную бечёвкой. — Ты собрал книги, о которых я тебе говорила? — спросила она, ставя свою ношу на стол. — Какие книги? — Николай даже остановился от удивления. — Анна, я еду на войну, а не в библиотеку! — Именно поэтому, — твёрдо сказала она и протянула ему книги из своей коллекции, которые принесла с собой. — Держи. Тут Державин, Карамзин, даже... — она замялась на мгновение, — Жуковский. Его новый сборник. Скоротаешь время в дороге за чтением, потом будет будешь рассказывать о нашей культуре за границей. Николай взял книги и скептически провёл пальцами по кожанным корешкам. Давно он не слышал последнего имени. С того самого музыкального вечера, где он был так легко поймал на лжи, прошло уже четыре года. Война, учения, муштра — всё это вытеснило поэзию из его мыслей. — А где он сейчас? — неожиданно для себя спросил Николай. — Жуковский? В Петербурге? Анна удивлённо подняла брови. — Ты не знаешь? Василий Андреевич — в действующей армии. Он вступил в ополчение в самом начале войны. Николай замер, не веря своим ушам. — В ополчение? Он же поэт! Как он может... — Поэт, который под пулями пишет стихи, — перебила его Анна с лёгкой улыбкой. — Он был даже при Бородино. Видел всё своими глазами, а потом, в Тарутинском лагере, написал то, что знает сейчас вся армия. «Певец во стане русских воинов». Ты не слышал? Николай отрицательно покачал головой, вновь чувствуя странный стыд. Поэт, которого он считал салонным мечтателем, стоял в строю и был именно там, где он сам так мечтал оказаться. — Это удивительные стихи, — продолжала Анна. — Там каждый воин — герой. Там слава, и вера, и надежда. Говорят, солдаты переписывают его слова на привалах, учат наизусть. За личное мужество в Бородинском сражении и в сражении под Красным Василий Андреевич даже получил орден Святой Анны второй степени. Боевой орден, Николай! Юноша опустился на стул, всё ещё держа книги в руках. Поэт с боевым орденом. Человек, который командует словами, оказался способен командовать и штыком. Это ломало его привычную картину мира. — Он был там, — тихо проговорил Николай. — Пока я здесь, в Петербурге, лишь мечтал о войне. А он там, - никак не укладывалось у него в голове. — Теперь и ты едешь, — мягко подбодрила его Анна, садясь рядом. — Лишь помни: война — это не только парады. Это кровь, грязь и смерть. Николай посмотрел на неё, и крепко обнял на прощание.

***

«Радости нашей я описать не могу, — написал он позже в своих записках. — Мы начали жить и точно перешагнули одним разом из ребячества в свет, в жизнь» Перед отъездом Мария Фёдоровна призвала сына к себе. Разговор был строгим. — Николай, ты едешь не на прогулку. Генерал Ламсдорф будет сопровождать вас с Михаилом. Ты будешь слушаться его, как отца родного. — Она сделала паузу и добавила уже тише: — Ты понимаешь, куда вы отправляетесь? Я отдала вашему воспитателю соответствующие инструкции ради вашей безопасности. Николай понимал. Инструкции означали одно: их будут беречь как зеницу ока, не подпуская к настоящей опасности. Горечь от этого понимания смешалась с радостью отъезда.

***

Февраль 1814 года. Сани, запряжённые тройкой, уносили их прочь от Зимнего дворца. Анна и махала рукой с крыльца, и Николай смотрел на неё, пока она не превратилась в маленькую точку на фоне белого Санкт-Петербурга. Путь до Берлина занял больше двух недель. Ламсдорф, верный инструкциям, выбирал дороги подальше от военных действий, делал долгие остановки на станциях, тянул время. Николай злился, но молчал. Дисциплина въелась в него намертво. Двадцать первого февраля они въехали в Берлин. Город встретил их промозглой сыростью и суетой. Прусский двор, союзник России, готовился к триумфу, но Николаю было не до этого. — Опять остановка! — возмущался он, расхаживая по отведённым им покоям в королевском дворце. Михаил сидел на диване, наблюдая за братом. — Мы теряем время! Армия уже под Парижем, а мы тут, в Берлине, как на курорте! — Успокойся, — лениво протянул Михаил. — Ламсдорф сказал, что нужно представиться королю. Это придворный этикет. — К чёрту этикет! — вспылил Николай и тут же осёкся, услышав шорох за дверью. Он стоял посреди комнаты в одних штанах и расстёгнутой рубашке. Его мундир, заляпанный дорожной грязью, лежал на кресле. Он собирался переодеться, когда дверь неожиданно отворилась. На пороге появилась девушка. Юная, лет шестнадцати, со светлыми локонами, обрамляющими нежное, чуть удивлённое лицо. Большие голубые глаза смотрели на него с удивлением и любопытством. На ней было простое, но изящное платье, и в руках она держала какой-то свёрток. Николай замер, чувствуя, как краска заливает его лицо. Он стоял полуодетый, с растрёпанными волосами, весь в веснушках, что покрывали даже его плечи и явно не в том виде, в каком великий князь должен представать перед незнакомками. Девушка тоже смутилась, но вместо того чтобы убежать, она вдруг улыбнулась — легко и открыто. — Простите, — сказала девушка на чистом немецком — Я искала фрейлину... Кажется, ошиблась дверью. Она сделала шаг назад, ещё раз окинула его и Михаила быстрым взглядом, в котором мелькнули смущение и едва заметно веселье, и бесшумно притворила дверь. Николай стоял столбом, забыв как дышать. Михаил на диване хохотала в голос. — Ну и вид у тебя был, братец. — Молчи! — рявкнул Николай, хватая мундир. — Кто это? Ты её знаешь? — Понятия не имею. Но, судя по платью, не служанка. Вечером того же дня, за ужином в узком семейном кругу прусского двора, он узнал, кем она была. Девушку звали Шарлотта, принцесса Прусская, старшая дочь короля Фридриха Вильгельма III. Ей было и правда шестнадцать лет. За столом она сидела напротив и делала вид, что не замечает его стыдливого взгляда, но уголки её губ предательски подрагивали. Николай краснел, пил воду и злился на себя за то, что краснеет. Король Фридрих Вильгельм, суровый, но не лишённый добродушия, с интересом поглядывал на русских гостей. Мать Шарлотты, королева Луиза, умерла четыре года назад, и теперь принцесса воспитывалась при дворе под присмотром гувернанток. Эта лёгкая тень сиротства придавала её облику особую трогательность. Ламсдорф тоже смотрел на Николая, и в его глазах мелькало что-то похожее на довольство — по крайней мере, здесь, в Берлине, великие князья были в полной безопасности.

***

Из Берлина Ламсдорф снова повёз их не к армии, а в объезд — в Саксен-Веймар-Эйзенах, к сестре Марии Павловне. Та встретила братьев прохладным великолепием, устроила приём, на котором снова говорила о Гёте, о Шиллере, о европейском просвещении. Николай слушал, кивал, но думал о другом. О постыдной истории с прусской принцессой, о стихах Василия Андреевича Жуковского, которые он наконец прочитал в дороге, и о том, что настоящая война проходит мимо него. В Веймаре, в гостях у Марии, он вдруг поймал себя на дерзкой мысли. А что если бы он мог встретиться с этим Гёте? Просто так, запросто. Посмотреть в глаза этому гению, о котором все говорят, а потом, когда война кончится, найти Жуковского и сказать: «А я видел вашего Гёте. Ничего особенного. Обычный старик». Он даже усмехнулся этой мысли, но встреча так и не состоялась — Мария не предлагала, а сам Николай не просил. Да и зачем? У него были дела поважнее. — Знаешь, — сказал он как-то Михаилу, когда они сидели в отведённых им покоях, — я тут прочитал стихи, которые мне дала Анна. «Певец во стане русских воинов». И знаешь, что понял? — Что? — лениво спросил Михаил, листая какой-то французский альбом. — А то, что наши поэты ничуть не хуже их немцев, а может, и лучше. Потому что наши — про нас. Про то, что мы пережили, а их... ну Гёте, Шиллер... они про что-то другое. Про каких-то призраков и духов. Михаил поднял бровь. — С каких это пор ты стал ценителем поэзии? — С тех пор, как понял, что под пулями тоже можно писать стихи, — серьёзно ответил Николай. — Ты знаешь? Жуковский был там, а Гёте сидел в своём доме и в ус не дул. Вот и вся разница.

***

В пути к ним присоединился новый наставник — боевой генерал Пётр Петрович Коновницын, герой Смоленска и Бородинское битвы, назначенный самим императором. Сухой, прямой, с обветренным лицом и спокойными глазами человека, видевшего смерть, он сразу понравился Николаю. От него пахло порохом и настоящей войной. — Генерал, — спросил Николай, когда они остались вдвоём, — а вы принимали участие в Бородинском сражении? — Принимал, Ваше Высочество, — коротко ответил Коновницын. — И при Смоленске был. И под Красным. — Расскажите, — попросил Николай. Коновницын посмотрел на него долгим взглядом. — Рано вам ещё, Ваше Высочество. Насмотритесь ещё. Наслушаетесь.

***

В Базеле, в Швейцарии, они наконец услышали далёкий рокот орудий. Союзники осаждали крепость Гюнинген. Николай рванулся к дверям, но Ламсдорф стоял на его пути, как скала. — Ни шагу, Ваше Высочество. Приказ императрицы. Николай скрипел зубами, но подчинялся.

***

Наконец они въехали во Францию. Впереди была армия, Париж, слава! Николай уже видел себя на белом коне во главе войск! Но тут прискакал курьер. Лицо Ламсдорфа, прочитавшего бумагу, стало каменным. — Приказ государя императора, — объявил он. — Немедленно возвращаться в Базель. — Что?! — Николай побледнел. — Почему?! — Наполеон предпринял последнее наступление. Государь приказывает удалить вас с братом от опасности. Николай рухнул на стул, сжимая кулаки. Отчаяние было таким острым, почти физическим, что он не мог говорить. Две последующие, бесконечные по своей длительности недели, когда решалась судьба Европы, они с Михаилом вновь провели в Швейцарии, где смотрели на горы. И только после взятия Парижа, когда Наполеон отправился на Эльбу, пришло долгожданное послание: «Государь император повелевает великим князьям прибыть в Париж». «Наконец-то Париж!» Город, который они завоевали. Город, где решались судьбы. Город, где он, наконец, почувствует себя взрослым. Александр I встретил братьев с усталой улыбкой. Он был измотан триумфом, переговорами, интригами союзников, но нашёл время для них. — Ну что, орлы, — сказал он, оглядывая оживленных Николая и Михаила. — Дождались? Теперь смотрите, учитесь. Война закончена, начинается политика. Император Александр познакомил братьев с бравыми генералами. Одним из первых был Иван Фёдорович Паскевич — невысокий, коренастый, с простым, открытым лицом. Они сидели за картами до поздней ночи, разбирая с ними кампании 1812–1814 годов. Паскевич рассказывал просто, ясно, без преувелечений. Николай слушал его, впитывая каждое слово.

***

В этой же поездке они побывали в Лувре. Картины, статуи, античные залы — всё это оставило Николая равнодушным. Великий князь вежливо кивал, но мысли его были далеко. — Красиво, конечно, — сказал он Мише, когда они вышли из зала с «Моной Лизой». — Но я лучше посмотрю на их пушки. Говорят, у французов отличная артиллерия. Михаил рассмеялся. — Ты безнадёжен, братец. В Париже они оба наконец почувствовали себя живым, попав в место, где мировая история, переписывались на их глазах. Целый мир открылся перед ним — огромный, сложный, полный опасностей и возможностей.