От яблони до трона

1816 год. Санкт-Петербург. Праздничные парады, грохот пушек, огни Парижа остались в прошлом, как и лихое детство. Европа залечивала раны, Венский конгресс перекроил карты, а Российская империя вступала в новую эпоху — разочарований, тайных обществ и томительного ожидания перемен. Девятнадцатилетний Николай стоял у окна в своей по-спартански обставленной комнате, сжав кулаки. В камине, с треском догорали поленья, а внутри него горел другой огонь — обиды и гнева, пока слышались другие — весёлые перезвони. Весь город праздновал помолвку его сестры, Анны, с принцем Вильгельмом Оранским. Она уезжала. Его Анна. Его верный друг, тихая гавань, та, что приносила яблоки после порки Ламсдорфа, та, что защищала его от ядовитых шуток Марии, та, что подарила ему книги перед отъездом в Париж. И он, её любимый брат, был наказан и лишён возможности проводить её. Дверь покоев Николая с шумом распахнулась. В комнату вошла вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, лицо её было подобно грозовой туче. — Николай, я жду твоих извинений перед Константином. И признания своей неправоты передо мной! Николай не повернулся. — Я не извинюсь. То, что я сказал — правда. Его взгляды на армию устарели на двадцать лет, а ваше желание видеть меня лишь украшением двора — ошибочно. Я не кукла. — Ты — великий князь! Твоя обязанность — подчиняться и поддерживать семью! — голос матери дрожал от ярости. — Семью? — резко обернулся он. — Семью, которая отправляет лучшую свою часть за тридевять земель? Семью, в которой за честное слово сажают под арест? — Молчать! — всплеснула она руками. — Ты останешься здесь ещё на трое суток. На хлебе и воде. И лишаешься всех празднеств, включая свой собственный день рождения. Может быть, одиночество научит тебя смирению! Мать вышла, громко хлопнув дверью. Николай в бессилии швырнул в стену лежавшую на столе перчатку. Он был в заточении. В дни празднования помолвки Анны и на свой собственный день рождения.

***

Три дня назад. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Утро было серым и промозглым, а лето холодным и печальным. Николай стоял в приёмной, ожидая аудиенции у матери. Одной рукой он неосознано крутил пуговицу мундира — привычка, оставшаяся с детства, когда он волновался перед выговором от Ламсдорфа. Рядом, у окна, переговаривались несколько офицеров, поглядывая на великого князя с любопытством. Воспоминания о Париже всё ещё жили в нём яркими вспышками: триумфальный въезд союзных войск, толпы парижан, рассматривающих русских солдат как диковинных зверей, разговоры с Паскевичем за картами, даже тот светлый взор Александра и рука, трепавшая его по голове. Там, в Париже, он чувствовал себя живым. Нужным. Частью чего-то великого. А здесь... Здесь всё было серо. Здесь он снова был младшим, никому не нужным князем, которого мать прячет под юбку, а старшие братья поучают свысока. Учения, парады, бесконечные уроки военных наук — всё это было игрой, ненастоящим. Настоящее осталось там, в Европе, где решались судьбы мира. Дверь с шумом распахнулась, и в приёмную влетел его брат Константин. Красный, взбешённый, с глазами, горящими привычным негодованием. — А, вот ты где! — рявкнул он, не обращая внимания на офицеров. — Я ищу тебя по всему дворцу! Николай выпрямился, опуская руки. — Здравствуй, Константин. Я здесь, как видишь. — Вижу, вижу, — мужчина, что был старше его на 17 лет, подошёл к нему вплотную, сверля взглядом. — Слушай сюда. Я слышал, ты там рассуждал о моих методах ведения учений. Позволял себе критические замечания в адрес старшего брата. Николай почувствовал, как внутри закипает знакомое раздражение. Он действительно говорил на днях с одним из молодых офицеров о том, что прусская муштра, которую так любил Константин, давно устарела и что французы воевали совсем иначе. Он не думал, что это дойдёт до брата так быстро. — Я высказал своё мнение, — ровно ответил он. — Разве это запрещено? — Мнение! — Константин хрипло рассмеялся. — Ты, щенок, которому только вчера перестали подтирать сопли, смеешь иметь мнение о том, как обучать гвардию? Да ты хоть одно сражение видел? Ты хоть раз нюхал порох под пулями? Николай побледнел. Это было той самой больной мозолью, которую он сам потирал из-за дня в день. — Я был в Париже, — тихо сказал он. — В Париже! — Константин захохотал ещё громче. — Ты приехал в Париж, когда всё уже кончилось! Когда Наполеон сидел на Эльбе и слюни пускал! Ты парады смотрел, мальчик, а не войну! А я при Бородине был! Лошадь потерял! Я был там стоял, когда ядра над головой свистели! И ты, не нюхавший пороха, смеешь учить меня, ветерана?! Офицеры у окна деликатно отвернулись, делая вид, что рассматривают небо за окном. Николай чувствовал, как горят щёки. Каждое слово Константина было правдой — и от этого было ещё больнее. — Я не учу, — с трудом выговорил он. — Я лишь сказал, что методы... — Молчать! — рявкнул Константин так, что дрогнули стёкла. — Ты будешь молчать и слушаться! Ты — младший, и твоё дело — кивать и подчиняться! А если у тебя есть мнение, которое расходится с мнением старших, засунь его себе знаешь куда? Он ткнул Николая ладонью в грудь. Жёстко, почти грубо. Николай стоял, вцепившись в собственный мундир, чтобы не дать волю рукам. Всё внутри него кричало: ответь, ударь, поставь его на место! Но дисциплина, которую. Ламсдорф вбивал в него годами, держала железной хваткой. — Я понял тебя, брат, — выдавил он сквозь зубы. — То-то же! — Константин развернулся и вышел так же стремительно, как появился, хлопнув дверью. Николай остался стоять, чувствуя на себе сочувственные взгляды офицеров. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Или снова оказаться в Париже, где он чувствовал себя человеком, а не мальчишкой, которого любой старший может ткнуть носом в грязь.

***

Настоящее время. Поздним вечером дверь его покоев скрипнула. На пороге стоял Михаил, восемнадцатилетний, с испуганными глазами и свёртком в руках. — Они все на приёме, завтра будет прощальный бал, — прошептал он. — Я принёс тебе... это. Михаил развернул свёрток: там был кусок холодной телятины, хлеб и несколько конфет. И ещё одна книга, которую юноша наугад стащил с полки в библиотеке. — Спасибо, — хрипло сказал заключённый. Брат кивнул и быстро ретировался. Николай взял книгу. Ирония судьбы была изощрённой: «Стихотворения Василия Жуковского». Именно его книгу дала ему Анна, отправляя в Париж. Он хотел отшвырнуть её, но голод и скука взяли верх. Николай ел и читал. Сначала из вежливости, потом с растущим интересом. Строки о долге, чести, о борьбе с судьбой, о том, как найти силу в самом себе... Это был не просто набор красивых слов. Это был голос родственной души. Он чувствовал, как что-то сжимается в груди. Кто-то другой чувствовал тот же внутренний шторм и смог облечь его в слова.

***

На следующий день, в день своего рождения, Николай был всё же формально освобождён от наказания из-за обязательного присутствия на прощальном балу в честь Анны. Он стоял в мундире, бледный, с тёмными кругами под глазами, истощённый и усталый до глубины души. Великий князь был призраком на собственном празднике. Николай механически отвечал на краткие поздравления, не слыша их. Его взгляд блуждал по залу в поисках одного-единственного лица — Анны. Он видел её издалека: она стояла рядом с матерью, окружённая фрейлинами и важными гостями. Мария Фёдоровна, словно нарочно, не отпускала её ни на шаг, вцепившись в руку дочери. Анна улыбалась, но Николай знал эту улыбку — она была надетой, как маскарадное платье. Она тоже искала его глазами, но мать каждый раз поворачивала её к очередному придворному. «Она уедет, и я даже не попрощаюсь с ней по-человечески», — с горечью прдумал Николай. Его взгляд блуждал по залу и невольно зацепился за группу литераторов, собравшихся у высокого окна. Там были Карамзин, Вяземский, Батюшков и, конечно, Жуковский. С их последней встречи он почти не изменился, разве что стал более уверенным в себе. Поэты о чём-то оживлённо спорили. Раньше он, Николай, прошёл бы мимо, но в этот раз прислушался. Карамзин говорил о народном духе в литературе, Вяземский язвил по поводу нового направления — романтизма. Николай, сам не понимая, как это вырвалось, вдруг громко и неуверенно произнёс: — Но если нет строгого следования правилам, как у Державина, то где гарантия, что получится искусство, а не... хаос? Все обернулись. Воцарилась неловкая тишина. Князь Пётр Вяземский поднял бровь с изящным скепсисом на лице. Николай почувствовал, как горит всё лицо. Он должно быть снова сказать какую-то глупость. Но тут Василий Андреевич сделал шаг вперёд. — Его Высочество задаётся фундаментальным вопросом! — сказал он мягко, без тени насмешки. — Гарантия, возможно, в силе чувства, которое передаёт автор. Правила — это каркас, но душу рождает вдохновение. Вы, как военный, должны понимать: устав — это основа, но побеждает тот, кто может выйти за его рамки в нужный момент, повинуясь ситуации. Все закивали, разговор плавно потёк дальше. Жуковский незаметно подошёл к Николаю. — Выглядите вы, Ваше Высочество, как Наполеон после Ватерлоо. Выпейте хотя бы бокал шампанского, это не штыковая атака. — Спасибо, — тихо сказал Николай. — За то, что... — Пустяки. Между нами, я заметил, за столько лет вы всё-таки прочли кое-что из моего сборника. Хотя бы форзац, — с лёгкой улыбкой заметил Жуковский. Николай вспыхнул уже не от смущения, а от возмущения. — Я прочёл всё! От корки до корки! И «Людмилу», и «Светлану», и этого вашего... «Лесного царя»! Жуковский смотрел на повзрослевшего юношу с возрастающим удивлением, а затем, к его удивлению, рассмеялся. — Ваше Высочество, вы меня ставите в неловкое положение. «Лесной царь» — не мой. Это перевод баллады Гёте. Николай остолбенел. Он столько лет фыркал при этом имени, а теперь вышло, что он восхищался его произведением, даже сам того не зная. — Гёте? — пробормотал он. — Но... он же такой мрачный, тревожный и... Теперь понятно почему у вас ребёнок вдруг умирает. Я только так и не понял — почему. Это же была просто какая-то лихорадка. — В том-то и дело, Ваше Высочество! Ужас как раз в этой иррациональности, в том, что мы не можем защититься от невидимого нападения, — начал было горячо поэт, но, увидев скептическое лицо Николая, сдался. — Ладно, ладно. Значит, «Лесной царь» вам не по чину. А что же более пришлось вам по душе? — «Светлана», — твёрдо сказал Николай. — Там всё честно. И гадание, и страх, и сон, а в конце — жених живой возвращается. Порядок и свет в конце. Василий посмотрел на князя с теплотой, в которой была и благодарность, и какая-то отеческая нежность. — Ну что ж, буду знать. Великому князю Николаю Павловичу по нраву счастливый конец. При случае переведу что-нибудь ещё с подобным финалом. Николай немного помялся, но любопытство взяло верх. Он оглянулся — никто не слушал их разговор. — Василий Андреевич, — вполголоса спросил юноша, — я слышал... вы принимали участие... в Бородинско битве? Жуковский удивлённо поднял бровь, но ответил спокойно: — Принимал, Ваше Высочество. Был в ополчении. Поручиком. — И как это было? — в голосе Николая звучал неподдельный интерес. — Я тогда рвался, но меня не пустили, а вы... вы поэт, но были там. Жуковский помолчал, глядя куда-то вдаль, сквозь блеск люстр и нарядные мундиры. — Страшно было, Ваше Высочество. До дрожи в коленях. Но когда началось... когда увидишь, как рядом падают твои товарищи... страх уходит. Остаётся только долг. И злость. Злость на того, кто пришёл на твою землю. — А стихи? — спросил Николай. — Как можно писать стихи, когда вокруг такое? — А стихи пришли потом, — улыбнулся поэт. — В Тарутине, когда затихло. Сидели у костра, и вдруг само потекло. Солдаты слушали, переписывали на клочках бумаги. Говорили: «Наше, про нас». Это, Ваше Высочество, дороже любых похвал. — Я тоже читал, — тихо признался Николай. — «Певца во стане русских воинов». Анна дала мне перед отъездом в Париж. Я тогда не понял, а теперь... теперь понимаю. Жуковский смотрел на него с возрастающим удивлением и теплотой. — Простите, Ваше Высочество, — осторожно сказал он, — но вы так яростно отрицали поэзию... И вдруг такой поворот? Николай усмехнулся, криво и горько. — Я много чего отрицал, Василий Андреевич. Генерал Ламсдорф учил меня, что чувства — это слабость. Что командир должен быть камнем. А потом я увидел этот мир собственными глазами, лица настоящих солдат, прочёл ваши стихи... и понял, что камень — это не всегда хорошо. Иногда камень — это просто камень, а человеку нужно... — он запнулся, подбирая слово, — ...нужно тепло. Жуковский ничего не ответил. Он просто стоял рядом, и этого было достаточно. В этот момент за окном расцвёл в ночном небе первый фейерверк. Алмазные россыпи осветили небо над Невой. — Как прекрасно, — прошептал Василий Андреевич. — В такие моменты надо загадывать желание. — Я уже загадал, — неожиданно для себя признался Николай, глядя на огни. — И что бы вы хотели в такой день? — осторожно спросил поэт. Николай кивнул в сторону дальней части зала, где стояла Анна. Мария Фёдоровна наконец отпустила её руку, но девушка всё ещё была окружена толпой. — Чтобы она знала, — тихо сказал он. — Чтобы она знала, что я здесь. Что я думаю о ней и что я... Что я стал лучше. Ради неё. Жуковский проследил за его взглядом и понимающе кивнул. — Она знает, Ваше Высочество. Такие вещи чувствуются без слов. Николай снова посмотрел на сестру. Анна, словно почувствовав его взгляд, обернулась. На одно мгновение их глаза встретились через весь зал. Она улыбнулась — той самой настоящей улыбкой, которую он так любил. В этой улыбке было всё: прощание, благословение, надежда на встречу. Николай поднёс руку к сердцу — жест, который никто не мог понять, кроме неё. Она кивнула чуть заметно и снова повернулась к гостям. — И я загадал, чтобы меня заметили, — тихо признался Николай, отводя взгляд. — Не хочу остаться в истории непутевым младшим братом. Жуковский повернулся к нему, отодвинувшись от блестящей толпы. Его лицо было серьёзным. — Ваше Высочество, — сказал он тихо, поднимая свой бокал. — Позвольте вас заверить. Я вас вижу. И не только я. Николай посмотрел на Жуковского, на этого странного человека, который видел его позор, его неудачи, его упрямство и всё равно стоял сейчас рядом. На поэта, который был под пулями на Бородинском поле и писал стихи, от которых у солдат наворачивались слёзы. На человека, который переводил этого проклятого немца Гёте, но при этом передавал и русскую душу в своих произведениях. На того, кто единственный из всех взрослых никогда не пытался его переделать, а просто... был рядом. Николай медленно поднял свой, до сих пор нетронутый, бокал. — Видите? — со сложной усмешкой переспросил он. — Вижу, — твёрдо ответил Жуковский. Стекло тихо и звонко стукнулось. И в этот миг, под аккомпанемент далёких взрывов и восторженных возгласов, под грустный взгляд Анны, уплывающей в толпу гостей, под свет фейерверков, озаряющих петербургское небо, девятнадцатилетний Николай почувствовал, что его пропущенный день рождения — может и не так плох . Потому что один искренний взгляд, оказалось, мог стоить десятка формальных поздравлений, а одна встреча с человеком, который понимает тебя без слов, — дороже всех балов и парадов. Анна уезжала. Но что-то важное оставалось. Кто-то, кто стояло сейчас рядом с ним, с бокалом в руке, и улыбалось ему, как старому другу.

***

Фейерверки отгремели, музыка стихла, и опустевшие залы дворца наполнились призрачным светом догорающих свечей. Гости разъезжались, кареты одна за другой исчезали в ночной мгле. Для Николая этот вечер, начавшийся наказанием, закончился странным, непривычным теплом в груди. Но у него ещё оставалось одно незавершённое дело. Анна уезжала рано утром. С первыми лучами солнца она навсегда покинет Россию, чтобы стать женой принца Оранского. Формально они уже попрощались при всех — чинно, сдержанно, как положено члена императорской семьи, но Николай не мог позволить этому стать их последней встречей. Он крался по коридорам, как вор, стараясь не попадаться на глаза ночной страже. Сердце колотилось где-то в горле. Николай не был уверен, застанет ли её — возможно, она уже спала, возможно, её покои охранялись, но он должен был попытаться. Дверь в её покоев была приоткрыта. Тонкая полоска света падала на паркет. Он осторожно толкнул дверь и вошёл. Анна стояла у окна в дорожном платье, спиной к нему. Её сундуки были уже собраны и стояли у стены. Она не обернулась, но тихо сказала: — Я знала, что ты придёшь. Николай замер на пороге. В горле встал ком. — Я думал, ты ещё спишь. Или молишься. — Молилась, — она повернулась, и он увидел, что её глаза были красными, но сухими. — За нас. За тебя. За то, чтобы ты не забывал, кто ты есть, когда меня не будет рядом. Он шагнул в комнату и закрыл за собой дверь. — Как я могу забыть? Ты оставляешь меня с ними. — Он горько усмехнулся. — С матушкой, с Константином, с этим... двором. — Не говори так, — мягко остановила его Анна. — Ты не один. У тебя есть Михаил. И, кажется, даже новый друг. Николай удивлённо поднял бровь. — Друг? — Жуковский, — улыбнулась Анна. — Я видела вас на балу. Ты улыбался. По-настоящему. Николай смущённо отвёл взгляд. — Он... странный человек. Говорит о вещах, которые я не всегда понимаю. Но с ним... легко. Он не требует быть кем-то другим. — Это и называется дружбой, Николенька, — она подошла к нему и взяла его руки в свои. — Береги его. Такие люди редко встречаются при дворе. Они стояли так несколько мгновений, глядя друг на друга. Николай чувствовал, как предательски щиплет глаза, и злился на себя за эту слабость. — Ты будешь писать? — спросил он, с трудом выталкивая слова. — Каждую неделю. Обещаю. И ты мне будешь писать. Обо всём. О Ламсдорфе, об учениях, о Жуковском, о том, что читаешь. Даже если это будет скучный военный рапорт — пиши. — А ты будешь писать о своём Вильгельме? — спросил он с лёгкой ревностью. — О нём тоже, — улыбнулась Анна. — Но больше — я буду ждать писем от тебе. Потому что ты — часть меня, которая остаётся здесь, и я хочу знать, что с этой частью всё в порядке. Николай сжал её руки в ответ. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас было открытым, почти как у ребёнка. — Мне будет тебя не хватать, — сказал он так тихо, что она едва расслышала. — Ты единственная, кто... кто видела во мне не мундир. Анна привстала на цыпочки и поцеловала его в лоб, как делала в детстве, когда он падал с дерева или получал розги от Ламсдорфа. — Я всегда буду видеть тебя самого. Даже из Веймара. Даже из Ораниенбурга. Даже с луны. Он обнял её, крепко, по-мужски, но так осторожно, словно боялся раздавить. Перед глазами пронеслись и годы детства, и украденные яблоки, и тихие разговоры в библиотеке, и её заступничество перед матерью, и её добрые глаза, когда ему было больно. — Пора, — прошептала Анна, высвобождаясь. — Если нас застанут, тебе снова достанется. — Пусть, — хрипло сказал Николай. — Оно того стоило. Она улыбнулась сквозь слёзы, которые наконец-то прорвались. — Ты стал таким взрослым, Николенька. Таким сильным. Но не забывай иногда быть тем мальчиком, который всегда заступался за младшего брата. Он мне очень нравился. Николай кивнул, не в силах говорить. Он ещё раз поцеловал её руку и быстро, почти бегом, вышел из комнаты, чтобы она не увидела, как предательски влажными стали его собственные глаза. В коридоре он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Где-то вдалеке слышались голоса просыпающихся слуг, готовивших кареты к отъезду. Его сестра уезжала. Его лучший друг. Его совесть. Он постоял так минуту, другую, потом выпрямился, одёрнул мундир и пошёл к себе. По пути он свернул в библиотеку, нашёл на полке тот самый сборник Жуковского, что она когда-то дала ему и взял его с собой. У себя в комнате, при свете одинокой свечи, он открыл книгу на «Светлане» и прочитал вслух, одними губами: «Лучший друг нам в жизни сей — Вера в провиденье. Благ зиждителя закон: Здесь несчастье — лживый сон; Счастье — пробужденье». Николай захлопнул книгу и посмотрел в окно. На востоке уже занималась заря. Где-то там, в утренней дымке, карета с Анной увозила его детство. — Счастливого пути, — прошептал он. — И спасибо за всё.