От яблони до трона

1810 год. Царское Село. Шесть лет пролетели, как один долгий, насыщенный день. Николай, уже четырнадцатилетний юноша, замер у окна библиотеки. Только видел он теперь перед собой не места для игр и раскидистые яблони, а плац для строевых учений. Генерал Ламсдорф по-прежнему оставался его неотступной тенью. Розги сменились наказаниями посерьёзнее — лишениями, карцером, унизительными выговорами при всём штате. Николай научился не просто терпеть. Он научился строить вокруг себя невидимую крепость, стены из молчания, гордости и безупречно отутюженного мундира. Его лицо, ещё сохранявшее детскую округлость, всё чаще застывало в суровом, непроницаемом выражении. Дверь в библиотеку скрипнула. Николай обернулся, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. Это была Анна. Пятнадцатилетняя, она расцветала, как нежный весенний цветок и с каждым днём становилась всё прекраснее. — Опять один? — спросила сестра, подходя ближе. — Ламсдорф сегодня был особенно невыносим? Я видела, как ты выходил с учений. У тебя был вид, будто ты проглотил шпагу. Николай усмехнулся, коротко и безрадостно. — Он просто выполняет свои обязанности. Лепит из меня солдата. И, кажется, считает, что лучшая тактика — это битьё молотом по наковальне. — Ты не наковальня, — тихо сказала Анна, кладя руку на его плечо. — Ты мой брат. Он посмотрел на её руку, потом снова в окно. — Иногда я сам забываю, кто я. Иногда мне кажется, что я — просто часть этого мундира, а всё остальное... — он махнул рукой, — лишь декорации. — Это не так! — настаивала Анна. — Помнишь, как ты сказал мне однажды, что те, кто вместо шпаг орудуют словами, тоже чем-то командуют? Ты до сих пор так думаешь? Николай помолчал, его взгляд стал тяжёлым, задумчивым. — Думаю, что командуют те, у кого есть воля, а воля закаляется сталью и дисциплиной. Слова... слова хороши для балов и для придворных, но ими не удержишь империю. Не остановишь мятеж. Он говорил это с уверенностью, вбитой в него годами муштры. Но в его тоне слышалась не только убеждённость, но и внутренняя, неосознанная тоска. — Василий Андреевич прислал тебе свою новую книгу, — сменила тему девушка, видя его настроение, и указала на томик на столе. — Баллады. Николай кивнул, не выражая особого интереса. — Просмотрю, когда будет время. Юноша подошёл к столу и взял тонкий томик в мягком переплёте. Он не стал его открывать, лишь провёл ладонью по корешку, словно ощущая исходящую от него странную, чужеродную силу. Ворота в тот самый мир, куда ему не было хода. — Мария пишет, — снова заговорила Анна, пытаясь вытащить его из мрачных мыслей. — Из Веймара. Всё хвастается, что вчера пила чай с Мадам де Сталь. Говорит, та назвала Россию «страной контрастов». — Что это значит? — нахмурился Николай. — Думаю, это значит, что здесь найдётся место и сладким яблокам, и розгам за закрытой дверью, — мягко улыбнулась Анна. Они стояли молча, каждый погружённый в свои мысли. Николай смотрел на книгу баллад, а видел строевой расчёт. Анна смотрела на брата и видела, как под слоем военной выправки медленно, но верно заковывается в броню тот самый мальчик, который когда-то полез на дерево за яблоками для младшего брата. — Знаешь, — вдруг сказал Николай, обрывая тишину, — иногда я думаю, что Александр прав. Мне повезло, что бремя правления никогда мне не достанется. Моё бремя — это знать манёвры и устав. И это... это проще. Девушка молча вздохнула, взяла книгу со стола и протянула её Николаю. — Прочти. Хотя бы одну строфу. Для меня, чтобы помнить, что ты — это не только мундир. Великий князь взглянул на сестру, потом на книгу и сжал её в руке. Не ответил, но и не проигнорировал. Это был их молчаливый компромисс. Его мир за эти годы сузился до размеров плаца, но крошечное окошко в другой, поэтический и неподконтрольный уставу мир, пока ещё оставалось открытым. Благодаря ей. Анне.

***

1810 год. Санкт-Петербург. Музыкальный вечер у императрицы Елизаветы Алексеевны. Белый зал Зимнего дворца тонул в бархатных звуках клавесина и шелесте шёлковых платьев. Воздух был пропитан ароматом вина, духов и тонкой интеллектуальной претенциозности. Император Александр I, стоя у камина, с вежливой, но отстранённой улыбкой слушал, как Николай Михайлович Карамзин читает отрывки из своих сочинений. Рядом важно восседал в своём кресле стареющий поэт Гавриил Романович Державин, кивая своей львиной головой. Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, словно фрегат под всеми парусами, принимала комплименты по поводу изящества своего наряда. Великая княгиня, Анна, пятнадцатилетняя, похожая на акварельный портрет, смущённо улыбалась, принимая приглашение на танец от молодого офицера. Екатерина, её сестра, уже уселась за рояль, готовясь сыграть что-то сентиментальное и популярное. Михаил, двенадцати лет, болтал без умолку с кем-то из фрейлин, вызывая её весёлый смех, а вот его старший брат, четырнадцатилетний Николай, стоял в тени колонны, чувствуя себя, как рыба на песке. Его тщательно вычищенный мундир казался ему доспехами среди этой лёгкости. Временами он ловил обрывки непонятных для него разговоров. — ...а Мария Павловна пишет, что Гёте просто очаровал её своим чтением «Фауста»! — восторженно говорила какая-то графиня. — Представляете, лично читал для неё! — О, он титан мысли! — подхватил её собеседник. — А Шиллера, увы, уже с нами нет... Какая потеря для Пруссии! Николай мрачно переминался с ноги на ногу. «Опять этот Гёте. Словно заклинание какое-то». В этот момент он неловко отступил назад и наступил кому-то на ногу. — Ай! Простите, Ваше Высочество, — раздался спокойный голос. Николай обернулся и увидел Василия Андреевича Жуковского. Поэт улыбался. — Простите... Я нечаянно, — пробормотал Николай, чувствуя, как краснеет. — Пустяки. Зато появился повод спросить: успели ли вы, Ваше Высочество, ознакомиться с моими скромными балладами? Я посмел передать их вам через великую княжну Анну Павловну. Николай почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Книга в данный момент лежала у него в комнате под пресс-папье, нетронутая. — Да, конечно, — сказал он, глядя куда-то мимо плеча Жуковского. — Очень... занимательно. Василий Андреевич посмотрел на него с понимающей улыбкой и лёгкой грустью. — Ваше Высочество, вы — ужасный лжец, — мягко произнёс он, и в его глазах не было упрёка. — Подозреваю, что книга у вас даже не раскрывалась. Николай почувствовал прилив жгучего стыда, такого сильного, что почти затошнило. Он был пойман врасплох на глупой, ненужной лжи и совершенно не ожидал, что его открыто уличат в таком пустяке. — Мне... некогда было, — выдавил он, опустив голову. — Не надо извинений, — Василий махнул рукой и понизил голос до доверительного шёпота. — Между нами, я и сам считаю своё творчество недостаточно компетентными. Совсем не то, что у Гёте, конечно. Вот у кого мощь! Услышав вновь это имя, Николай не выдержал и фыркнул. — Опять этот ваш Гёте! Моя сестра Мария только и пишет, что о нём. А кто он такой, в конце концов? Какой-нибудь заезжий немецкий учёный? Жуковский отшатнулся, как будто его окатили ледяной водой. Лицо поэта выразило шок, почти священный трепет. — Ваше Высочество! — воскликнул он с неподдельным ужасом. — Иоганн Вольфганг фон Гёте — не «какой-нибудь»! Это величайший ум нашего века! Поэт, мыслитель, естествоиспытатель! Его «Страдания юного Вертера» перевернули умы всей Европы! Его драмы — это... это целые миры! Он Прометей, сошедший с небес, чтобы подарить нам огонь познания! Николай выслушал эту пламенную тираду с каменным лицом. — Понятно. Пишет книги. А пушки он изобретал? Или сочинял строевые уставы? Жуковский посмотрел на князя с комическим отчаянием, как если бы пытался объяснить слепому от рождения понятие цвета. — Ваше Высочество, есть пушки для завоевания пространства, а есть слова для завоевания времени. Гёте побеждает время! В этот момент из угла комнаты донёсся треск, звон разбитого стекла и испуганный возглас. Все обернулись. Михаил, видимо, слишком разгорячившись в споре, отступил и задел изящный столик с канделябром, который рухнул прямо на крышку открытого рояля, оставив на лакированной поверхности внушительную вмятину и сломав несколько клавиш. Воцарилась мёртвая тишина. Михаил стоял весь багровый, готовый расплакаться. Музыкальный вечер был на грани срыва. — Всё испортил! — тихо воскликнула Мария Фёдоровна, подходя к сыну. — Что теперь делать? Николай, будто по команде, выступил вперёд. Его смущение куда-то испарилось, уступив место знанию своего дела. — Ничего страшного, матушка. Всё можно починить. Нужна отвёртка, щипцы и кусок сукна. Все смотрели на него с изумлением. Он же подошёл к инструменту, с профессиональным видом осмотрел повреждение, затем повернулся к слуге и чётко объяснил, что именно ему нужно. Через пятнадцать минут, к всеобщему изумлению, клавиши были поставлены на место, а вмятину он замаскировал, накрыв её сверху. Императрица Елизавета Алексеевна, жена Александра, наблюдая за этой сценой, улыбнулась. — Какой у нас практичный князь! — сказала она. — А не угодно ли вам, Николай, теперь нам что-нибудь сыграть? Испытать инструмент после ремонта? Николай замер. Он снова почувствовал на себе десятки глаз. Мария Фёдоровна, матушка, кивнула ему с безошибочным приказом во взгляде. — Играй, Николенька, — тихо сказала Анна, стоявшая рядом. Сжав губы, он сел за рояль. Николай ждал насмешек, ловил на себе взгляды, ожидавшие, что сейчас прозвучит что-то неуклюжее, но вместо этого его пальцы, привыкшие к чёткости и ритму, уверенно сыграли бодрый, энергичный военный марш. Музыка была простой, без изысков, но мощной и ясной. Её никто не узнал. Когда юноша закончил, в зале на секунду повисла тишина, а затем раздались вежливые аплодисменты. Николай встал, сухо поклонился и, не глядя ни на кого, быстрыми шагами вышел в сад. Прохладный ночной воздух обжёг ему лицо. Он шёл, не разбирая дороги, пока не наткнулся на двух мужчин, куривших у фонтана. Это были Жуковский и Карамзин. — Браво, Ваше Высочество! — сказал Василий. В его голосе не было лести, только чистая искренность. — Прекрасный марш. Мощный, волевой. Не слышал раньше. Кто композитор? Николай остановился, глядя на тёмную воду. Стыд от недавней лжи снова накатил на него. — Я, — тихо признался он. — Только, прошу вас... никому. Генерал Ламсдорф считает, что музыка — это не для великого князя. Карамзин рассмеялся. — Ваша тайна в надёжных руках, мой юный друг, но знайте, что умение создавать новое — будь то марш, стих или государственный устав — всегда почётно. Жуковский подошёл ближе, его глаза в темноте светились добротой. — Ваше Высочество, поздравляю. Сегодня вы на собственном опыте узнали какого это орудовать не только шпагой. Только что вы руководили всеми нами — своим маршем. Заставили нас слушать и подчиниться ритму. Это тоже власть. Николай смотрел на поэта, и впервые за этот вечер на его лице появилось не смущение, а удивление и задумчивость. Возможно, эти «бормотуны» были не так уж и бесполезны. Возможно, мир был сложнее, чем ему казалось, и в нём было, пусть и маленькое, место для него, Николая. Не только солдата, но и творца. Пусть пока что — всего лишь марша.