Альпы и мы.

Леон. Леон вел внедорожник по обледенелому альпийскому шоссе, почти не мигая всматриваясь в сплошную белую стену перед капотом. Пальцы в кожаных перчатках намертво вцепились в руль. За окном бушевала такая метель, что дворники едва справлялись с налипающим снегом. Он не спал больше трех суток. Последняя миссия в Восточной Европе выжала из него все соки: бесконечные перелеты, допросы, отчеты и тяжелый груз ответственности, который Леон таскал на плечах годами. Голова гудела от дикого переутомления, в глазах лопались капилляры, а мысли текли тягуче, словно замерзающее топливо. Все, чего он хотел — это добраться до уединенного шале, ключи от которого ему передал старый знакомый. Ему обещали абсолютную, звенящую глушь, где не будет связи, приказов и людей. Машина тяжело преодолела последний крутой подъем и выехала к тупиковой просеке. Леон прищурился, пытаясь разглядеть в темноте силуэт двухэтажного дома из темного дерева. Внезапно его уставший мозг пронзил резкий сигнал тревоги. Леон мгновенно подобрался, а остатки сна как рукой сняло. В окнах первого этажа горел мягкий, уютный свет. Более того, сквозь панорамное стекло гостиной отчетливо просматривался силуэт какого-то крупного, странного предмета на подставке. Многолетняя привычка выживать сработала автоматически. Знакомый друг уверял, что дом будет пуст. Леон плавно притормозил у забора, выключил фары и замер в темноте, не глуша мотор. Рука сама собой потянулась к бардачку, где лежал верный девятимиллиметровый пистолет. Три дня без сна давали о себе знать — паранойя это или реальная засада? В его жизни «случайных гостей» не бывало. Выждав пару минут и не заметив подозрительного движения, Леон глубоко вздохнул, спрятал оружие под куртку и вышел в ревущую снежную бурю, готовый к любому раскладу. Леон бесшумно приоткрыл тяжелую входную дверь, скользнул внутрь теплого шале и замер в тени прихожей, превратившись в слух. Рука по-прежнему лежала на рукояти скрытого под курткой оружия. Шале дышало уютом, пахло деревом и каким-то незнакомым, сладковатым ароматом инжира, что никак не вязалось с представлением о засаде. Он осторожно двинулся вглубь гостиной, держась неосвещенных зон. Первым делом его цепкий взгляд упал на тот самый странный силуэт у окна, который он заметил еще с улицы. Леон прищурился. Это была виолончель. Старая, изящная, из дорогого темного дерева, она мирно покоилась на подставке. Наемники не возят с собой струнные инструменты. Напряжение в плечах чуть спало, но Леон все еще оставался настороже. В этот момент из глубины дома, со стороны кухни, донесся отчетливый свист закипающего чайника, а следом заиграла музыка. Бархатный, до боли знакомый голос Элвиса Пресли разрезал тишину дома. Леон бесшумно сделал еще несколько шагов и заглянул на кухню. То, что он увидел, заставило его застыть на месте. У кухонного стола, спиной к нему, пританцовывала девушка. На вид ей было около двадцати шести лет. Непослушная копна угольно-черных кудрей была небрежно заколота на затылке, и несколько завитков прыгали в такт музыке, пока она кружилась с большой кружкой чая в руках. В ее движениях не было ни грамма фальши или опасности — она просто наслаждалась моментом, тихо подпевая старому хиту. Для Леона, который последние трое суток провел в грязи, напряжении и под прицелом, эта картина показалась чем-то сюрреалистичным. Словно он случайно заглянул в чужую, мирную и абсолютно нормальную жизнь, от которой сам был отрезан много лет назад. На мгновение он просто залюбовался этой контрастной, живой сценой посреди заснеженных Альп. Но усталость и профессиональная привычка взяли верх. Ему нужны были ответы. Леон сделал шаг вперед, выходя на свет ламп, и хрипло, сорванным от долгого молчания голосом спросил: — Ты еще кто такая?