Angel’s Guardian

Бывали дни, когда Кирие Асукаи чувствовала себя божеством. Это начиналось незаметно — как лёгкое покалывание где-то в солнечном сплетении, как предвкушение чего-то грандиозного. Мысли ускорялись. Идеи вспыхивали одна за другой, как фейерверки. Она просыпалась раньше будильника — в четыре, в пять утра, — и чувствовала, что совсем не хочет спать. Сон был для слабых. Сон был тратой времени. А ей нужно было столько всего сделать. В такие дни она тренировалась до изнеможения — но изнеможение не приходило. Она часами отрабатывала удары на полигоне, пока солнце поднималось и опускалось, пока другие студенты уходили и приходили снова. Её тело горело, мышцы ныли, но она не останавливалась. Она могла продолжать вечно. В такие дни она была остроумной до жестокости. Её комментарии резали, как лезвия, и она не могла остановиться — слова вылетали быстрее, чем она успевала их обдумать. Нобара в такие дни предпочитала держаться подальше. Юджи пытался шутить в ответ, но его шутки отскакивали от неё, как от стальной стены. Только Мегуми оставался рядом — молча, без осуждения, как якорь, который не давал ей улететь слишком далеко. В такие дни она чувствовала себя... всемогущей. А потом всё рушилось. Это тоже начиналось незаметно. Сначала — усталость. Не та приятная усталость после тренировки, а глубокая, вязкая, как болото. Она просыпалась и чувствовала, что её тело налито свинцом. Каждое движение требовало усилий. Каждая мысль — борьбы. Потом приходила пустота. Мир терял краски. Еда теряла вкус. Музыка — даже самая тяжёлая, даже Lorna Shore на полной громкости — не пробивала эту глухую стену. Она сидела в своей комнате, завернувшись в одеяло, и смотрела в стену часами, не в силах заставить себя встать. Голос матери возвращался — не как воспоминание, а как живой шёпот прямо в ухо: «Ты никчёмна, Ви. Ты всегда всё портишь». «Ты думаешь, они твои друзья? Они просто терпят тебя. Пока». «Ты никогда не станешь особой. Ты даже не можешь встать с постели. Жалкая». Она закрывала глаза и пыталась молиться — но слова застревали в горле. Крестик на шее казался холодным и чужим. Даже Бог, если Он существовал, отвернулся от неё. Даже Он знал, что она — пустышка. В такие дни она не выходила из комнаты. Не отвечала на сообщения. Не ела. Не пила. Просто лежала и ждала, когда это закончится. Когда маятник качнётся обратно. И он всегда качался. Но с каждым разом всё медленнее. — Ты опять не спала. Шоко Иэйри произнесла это не как вопрос, а как констатацию факта. Она стояла в дверях своего кабинета, держа в одной руке кружку с чем-то дымящимся, а в другой — неизменную сигарету. Под глазами у неё были круги (такие же, как у Кирие в плохие дни), но взгляд оставался острым и понимающим. Кирие сидела на подоконнике в коридоре, поджав ноги к груди. Было два часа ночи. Она не спала уже четверо суток. Мысли скакали, как бешеные белки, и она не могла заставить себя даже закрыть глаза. Вместо этого она пришла сюда — поближе к кабинету Шоко, единственному месту в колледже, где в такое время ещё горел свет. — Не спала, — согласилась она. Голос звучал хрипло, но в нём всё ещё была та странная, вибрирующая энергия, которая появлялась во время «подъёмов». Шоко вздохнула, выпустила струйку дыма в потолок и посторонилась, пропуская её в кабинет. — Заходи. У меня есть чай. И, кажется, печенье, которое Юджи притащил на прошлой неделе. Кабинет Шоко был единственным местом в колледже, где Кирие чувствовала себя по-настоящему в безопасности. Здесь пахло антисептиком, табаком и старыми книгами. Здесь можно было молчать — и Шоко молчала вместе с ней. Здесь можно было говорить — и Шоко слушала, не перебивая, не осуждая. Кирие села на стул для пациентов. Шоко протянула ей кружку с чаем. — Четверо суток? — уточнила она. — Да. Почти пятеро. — Понятно. — Шоко села напротив, закинув ногу на ногу, и затянулась. — Ты знаешь, что это такое, да? Кирие молчала, глядя в чашку. Чай был зелёный, с каким-то травяным привкусом. Она сделала глоток. — Биполярное расстройство, — произнесла она тихо. — Так это называется? — Да. Циклотимия, скорее всего. Мягкая форма, но всё равно серьёзная. — Шоко стряхнула пепел в банку из-под кофе. — Ты знала об этом раньше? — В Лондоне... был один врач. Он сказал, что у меня «аффективное расстройство». Но мать... — она сглотнула, — мать сказала, что это чушь. Что я просто «драматизирую». Что мне нужно «взять себя в руки» и «перестать привлекать внимание». Шоко ничего не сказала. Но её молчание было красноречивее любых слов. — Иногда я боюсь, — продолжила Кирие, и голос её дрогнул. — Боюсь, что однажды я поднимусь слишком высоко и не смогу спуститься. Или, наоборот, упаду так глубоко, что не смогу выбраться. — Это нормально — бояться, — Шоко затушила сигарету и подалась вперёд. — Но ты не одна, Кирие. У тебя есть поддержка. Мегуми. Годжо. Я. Ты можешь прийти сюда в любое время, и я помогу. — Поможете? — Кирие горько усмехнулась. — Это лечится? — Не лечится. Но контролируется. Режим сна. Снижение стресса. Иногда — медикаменты. — Шоко достала из ящика стола маленький блистер и протянула ей. — Это стабилизаторы настроения. Лёгкие. Они не уберут перепады полностью, но сгладят пики. Кирие взяла блистер и долго смотрела на него. Маленькие белые таблетки, такие безобидные на вид. — Моя мать говорила, что таблетки — для слабых, — прошептала она. — Твоя мать, — ровным голосом сказала Шоко, — судя по всему, была той ещё дурой. Прости за прямоту. Кирие моргнула. Потом, неожиданно для себя, рассмеялась — хрипло, коротко, но искренне. — Вы уже второй человек за эту неделю, кто так говорит. — Значит, это правда. — Шоко чуть улыбнулась. — Принимай по одной перед сном. И пожалуйста, попробуй поспать. Кирие кивнула и спрятала блистер в карман. Затем встала, собираясь уходить, но у двери остановилась. — Шоко... спасибо. За всё. — Не за что. И, Кирие? Приходи, даже когда тебе не нужны таблетки. Просто... поговорить. — Хорошо. На следующий день Годжо объявил, что сегодняшняя тренировка будет совместной со вторым курсом — на этот раз полноценный командный спарринг. — Делимся на две группы! — он хлопнул в ладоши. — Первая команда: Маки, Панда, Юджи и Кирие. Вторая: Инумаки, Мегуми, Нобара и... я буду просто наблюдать. — А почему вы не участвуете, сенсей? — спросил Юджи. — Потому что если я буду участвовать, это будет нечестно. Я слишком крут для вас, дети. Маки закатила глаза. Кирие встала рядом с Пандой, который дружелюбно помахал ей лапой. — Рад быть в одной команде, новенькая! Постараюсь не раздавить тебя случайно. — Постарайся. Бой начался. Это было хаотично. Панда атаковал в лоб, используя свою чудовищную силу и массу, чтобы пробить оборону Мегуми. Маки взяла на себя Нобару — и это было зрелище: два вихря из стали и решимости, столкнувшиеся в центре полигона. Юджи и Инумаки обменивались быстрыми ударами, и Юджи старался избегать прямого зрительного контакта, помня о проклятой речи противника. Кирие осталась на фланге, выжидая. Её задача была проста: найти брешь. И она нашла её. Мегуми, отвлёкшись на Панду, на секунду открылся. Кирие рванулась вперёд, её катана описала дугу — и остановилась в миллиметре от его горла. — Попался, — сказала она. Мегуми не вздрогнул. Он просто посмотрел на неё и чуть кивнул. — Хороший удар. — Спасибо. Ты мёртв. — Я в курсе. Годжо захлопал в ладоши. — Отлично! Команда Маки побеждает! Всем мороженое за мой счёт! — Вы в прошлый раз обещали, — напомнила Нобара. — А в этот раз точно куплю! Наверное! После тренировки, когда все расходились, Маки подошла к Кирие. — Асукаи. Ты сегодня хорошо двигалась. Лучше, чем на прошлой неделе. — Я работаю над этим. Маки скрестила руки на груди, разглядывая её с тем оценивающим прищуром, который, казалось, был её единственным выражением лица. — Твой стиль... он меняется. Ты больше не дерёшься по учебнику. Это хорошо. Но ты всё ещё слишком много думаешь перед атакой. — Годжо-сенсей говорит то же самое. — Значит, это правда. — Маки помолчала. — Знаешь, что мне помогло перестать думать? — Что? — Злость. Я была так зла на свой клан, на свою слабость, на весь мир, что переставала думать и просто... действовала. Может, тебе тоже нужно найти свою злость. Кирие задумалась. Злость. У неё было много злости. На мать. На отца. На себя. Но она всегда прятала её, загоняла внутрь, боясь, что если выпустит — то никогда не сможет остановиться. — Я попробую, — сказала она. — Попробуй. Но не переусердствуй. Злость — хорошее топливо, но плохой двигатель. Маки ушла, оставив Кирие стоять посреди пустеющего полигона. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона. Где-то вдалеке смеялся Юджи, Нобара что-то громко ему доказывала, а Панда, кажется, пытался стащить у Годжо моти. Кирие стояла и смотрела на них. Может быть, это и есть цель? Не стать сильнейшей. Не доказать мёртвой матери её неправоту. А просто... быть здесь. С ними. Быть частью чего-то. Она встряхнула головой. Нет. Это слишком сентиментально. Но червячок сомнения уже поселился где-то глубоко внутри. Вечером Кирие сидела в общей гостиной. На коленях у неё лежал раскрытый томик «Грозового перевала», но она не читала. Взгляд был устремлён куда-то сквозь страницы, в пустоту. Юджи, проходивший мимо с пакетом чипсов, заметил её и остановился. — Эй, Кирие! Ты чего тут одна? И что читаешь? — Книгу, — коротко ответила она, не поднимая глаз. — «Грозовой перевал»... — Юджи прочитал название и нахмурился. — Это что-то про погоду? Кирие наконец подняла на него взгляд. В её глазах читалось что-то среднее между раздражением и усталым весельем. — Нет, Итадори. Это не про погоду. Это про любовь. И про ненависть. И про то, как они иногда — одно и то же. Юджи сел на соседний диван, явно заинтересованный. — Звучит сложно. Расскажешь? Кирие вздохнула, но что-то в его искреннем, открытом лице заставило её ответить. — Там есть двое. Хитклиф и Кэтрин. Они любят друг друга так сильно, что разрушают всё вокруг. Она говорит: «Я и есть Хитклиф». Понимаешь? Она — это он. Они не могут быть вместе, но и отдельно существовать не могут. Это... одержимость. Юджи слушал внимательно, и Кирие вдруг поняла, что он действительно пытается понять, а не просто ждёт своей очереди говорить. — И чем всё заканчивается? — спросил он. — Все умирают, — сухо ответила Кирие. — Это же классика. Юджи поморщился. — Звучит грустно. — Это трагедия, Итадори. Она и должна быть грустной. Но... — она запнулась, подбирая слова, — в конце есть что-то вроде надежды. Их дети женятся. Может быть, они не повторят ошибок родителей. Может быть, любовь не всегда должна быть разрушительной. Юджи улыбнулся — тепло и открыто. — Знаешь, по-моему, ты не просто читаешь книги. Ты в них живёшь. Кирие моргнула и отвела взгляд. — Не говори глупостей. — Это не глупость! Мне кажется, это круто — так глубоко понимать персонажей. Ты, наверное, многое чувствуешь. — Может быть, слишком многое, — пробормотала она. Юджи помолчал, а потом сказал: — Слушай, хочешь, я покажу тебе кое-что? В подвале восточного корпуса есть автомат с самым вкусным карамельным латте во всей школе. Ну, кроме того, который ты уже знаешь. Этот ещё лучше! Кирие приподняла бровь. — Ты так говоришь про каждый автомат. — Потому что каждый автомат — особенный! Она невольно улыбнулась. — Ладно, Итадори. Веди. Они спустились в подвал восточного корпуса — место, куда Кирие никогда бы не пошла сама. Здесь было темно и пыльно, но в углу действительно стоял старенький автомат, который выглядел так, будто пережил не одну войну. Юджи нажал какую-то секретную комбинацию кнопок и торжествующе извлёк два стаканчика с горячим латте. — Вот! Пробуй! Кирие сделала глоток и удивлённо моргнула. — Это... действительно вкусно. Как ты узнал? — Случайно забрёл сюда, когда прятался от Годжо-сенсея. Он заставлял меня делать дополнительную тренировку, а я устал. — Ты? Устал? — Кирие скептически приподняла бровь. — Не верю. — Эй! Я тоже устаю, между прочим! — Юджи рассмеялся. — Ну, иногда. Они стояли в полумраке подвала и пили латте. Кирие чувствовала, как тепло разливается по телу, и странное ощущение покоя — почти забытое — окутывает её. — Спасибо, Итадори, — сказала она тихо. — За что? — За то, что... ты такой. Юджи посмотрел на неё с лёгким недоумением, но улыбнулся. — Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, но — пожалуйста! Обращайся в любое время! Они выбрались из подвала и разошлись по комнатам. А позже, лёжа в постели, Кирие написала в дневнике: «Сегодня Юджи Итадори назвал меня человеком, который многое чувствует. Я не знаю, комплимент это или диагноз. Но он сказал это так, будто это хорошо. Будто это делает меня особенной. Может быть, он прав. Может быть, я не пустышка. Может быть, я просто... слишком полная. Полная до краёв.»