пособие по редстоун-механизмам и снеговикам

Там, где касается тонкий палец, словно кисточка, на смуглых щеках с запозданием расцветает тëмно-бордовая краска, неровными пятнами растекаясь по лицу, кляксами падает на остроконечные уши - в свете позднего заката они кажутся даже болезненными синюшно-фиолетовыми от ударов холода. Но Алфёдов знает, что страх обманчив, а лицо его друга всегда невероятно раскалëнное, приятно почти обжигающее. Это было почти чудо, едва не перебирающееся за границу странности - такое, каких в невозможном чертëнке было до неприличия много. Снеговику нравилось очень, когда Джуст краснел - выглядел он при этом очень как-то по-особенному живым и сам на себя не похожим. Алфëдов не краснеет - внутри по венам не течëт ничего, кроме заледенелой воды, да и самих вен нет, и краснеть ему просто нечем. Будто фарфоровая, неживая, кожа остаëтся всё так же чиста, бела и даже выражение лица не меняется. Но Джасту от этого только лучше - он безумно боится показать то, что чувствует, но ещё больше он боится увидеть, что другой чувствует тоже самое этого и не нужно, он знает и так, что значит мягкая улыбка одними уголками губ, их нервное прикусывание и приопущенный слегка из-под невесомых век взгляд пьяный красных глаз. В который раз он отмечает, и не только для себя: Алфедов смущается по-ангельски мило. Абсурд, конечно - думал Джаст. Ангел, по крайней мере, был бы тëплым. А Алфедов холодный весь, с ног до головы. С пяток до макушки: холодные ладони, холодная шея, холодная кожа, холодное лицо, и даже голос, несмотря на всю свою мягкость, мелодичность и, казалось бы, теплоту, отдаëт заиндевешим декабрëм и полнолунием в зиму. Но его глаза, его красные глаза слишком, до абсурда, до сумасшествия были горячие. Яркие красные, цветом как кровь, что медленно тянется по венам, как языки пламенно-бордовые с отблеском ржавым бесовства. Палят адски приятным до дрожи в теле жаром, огнëм окутывают несуществующую душу, облизывают и притворно-нежно ласкают ладони, пальцы, веки, лицо, всё тело целиком. Блестят опасно, но любовно, зная, что могут убить, но лишь из ангельской милости щадят, обжигают чересчур реально и заставляют застыть зачарованно в благоговении пред дьявольской красотой, расплавиться прямо здесь бесформенной лужей. И совсем словно не к месту созданию из холода, льда и древней магии такие обжигающие глаза из стихии огня, словно не Джаст, а Алфедов наоборот - бес, страшный демон из адских пустошей, змей-искуситель коварства и злобы, словно в его чистой красоте всё это время должен был сидеть Дьявол. Прекрасный, но опасный. Словно это всё - чья-то удачная шутка, игра с огнëм, в которую Джаст не прочь был сыграть ещё разок и ещё, и ещё, и наконец в ней сгореть, раз и навсегда, в обжигающем холоде глаз его друга.