пособие по редстоун-механизмам и снеговикам

Его настоящее, оголëнное и не скрытое извечно маской лицо он увидел совершенно случайно, к тому же, совсем (относительно) недавно. Тогда они были уже знакомы порядочно, но казалось, что никогда не достаточно, чтобы такое видеть, даже случайно. Глупая история, в прочем, и совершенно не романтичная. Джасту по мнимой прихоти в помощи с ресурсами лишь довелось зайти в неправильное место в правильное время - на престранную из громоздких, абстрактных жëлтых квадратов базу Алфëдова, как раз когда, беспечно окликнув имя лучшего друга, даже не подумал: а может, стоило бы прежде хоть предупредить - и с размаху вошëл в помещение, не удосужившись украдкой глянуть, инда постучать, увидел прежде, чем даже осознал, что именно он увидел. А там, будто специально, будто ждал его непутëвого, полусогнувшись, стоял над сундуками Алфëдов - Джаст подметил из воспоминаний позже, тëмного ремешка маски на макушке не обнаружилось, тут же на зов развернулся и с вопросительным его этим вечным "М-м?" взглянул Джасту прямо в распахнутые широко как две чëрные дыры глаза. (Всегда ли за маской он смотрел людям в глаза, говоря с ними? Всегда ли он смотрел Джасту в глаза, без труда вскрывая его внутренности, потому ли всегда видел его насквозь, понимал с полуслова?) И ведь действительно взглянул. Это было видно чертовски ясно, потому что маски на лице не было - она лежала скинутой на время там, в дальнем углу на верстаке, откровенно и заинтересованно (ведь он всё же его зачем-то окликнул!) глядели на него ярко-красные глаза Алфëдова - а он никогда и не думал, что глаза его будут такими невозможно огненно-красными. А он смотрел на него, глаз всё не отводя, пытаясь верно запомнить, запечатлеть на подкорке сознания каждую черту его белого как январский чистый снег (ха!) не по-человечески идеального лица, ровную, поблëскивающую в свете как снежные хлопья в сугробах кожу, очерчëнные скулы и щëки, прямой нос с блëстками льда на кончике и, о боги, эти прекрасные как кровью окроплëнное адское пламя глаза. Он осознал, кажется, спустя целую минуту, что смотрит на лицо Алфëдова, настоящее, не скрытое ничем, и тихое со смешком неловким и смазанным "Ой" с белых губ ответно раздалось, почти оглушая. С улыбкой проклюнулись презабавно на щеках продолговатые ямочки. (к чему бы снеговику надобны эти ямочки?) Алфëдов смеëтся. Смеëтся легко и заливисто, будто кто анекдот рассказал, а Джаст всё с распахнутыми как две тарелки из чëрного мрамора глазищами таращится, мнëтся на месте с ноги на ногу, бессвязные извинения бормочет, руки не зная куда девать, то вырисовывает ими что-то в воздухе непонятное, то шарит по карманам, то запускает в волосы, в кашу и так взъерошенные пакли превращая, тонким хвостом нервно хлещет по лодыжкам, но взгляда, как бы не пытался его спрятать, не сводит, и только всё извиняется-извиняется-извиняется. Почему-то снеговик вëл себя так, словно это пустяки, словно не он же сам столько лет носил эту треклятую маску, без видимой на то причины пряча от мира, от друзей своё по-настоящему красивое лицо. "Просто привычка." - звучит так банально и незамысловато выдуманная только что из его уст причина, и он сам безразлично хмыкает. С тех пор Алфедов по базе их общей ходит совсем без маски. Ему это казалось пустяком, недостойным внимания, ничем, пустым местом в его голове, что по какой-то странной причине было занято Джастом, и только Джастом-Джастом-Джастом. И Джаст один дрогнет каждый раз, стоит красным огонькам в тëмном углу спальни сверкнуть сонно (гораздо лучше злых зелëных), солнечным утром белой как луна коже растянуться в милой улыбке, и каждый раз что-то в груди тревожно шелохнëтся, задëргается, словно птица в клетке и треснет вдруг, хотя откуда, если там было всегда болезненно пусто, с особым почему-то именно к его, Алфëдова, лицу вниманием рассматривая цепким взглядом совершенно новые, прекрасные картины умилительно хмурящихся в недоумении бровей, лëгких как светлячки хлопков невидимых ресниц, лëгкого блеска искорок снежинок его кожи на солнце, потому что вообще-то он - лишь ожившая куча снега, и сверкает на свету он сугробу соответственно, несоизмеримо добрых улыбок припухлых, бесцветных как у фарфоровой куклы губ, взгляд на которые осядает тяжëлой мыслью в голове чересчур с тех пор много, редких прядок обычно прилизанных как лаком волос, опадающих на лоб, глаза и иногда округлые щëки - Алфëдов хмурится, дëргает носом быстро-быстро как кролик и с тихим цоканием убирает прядку за ухо, а чëрту безумно всегда хочется сделать это самому и ненавзначай коснуться чужого лица. Алфëдов кажется теперь таким одновременно живым, уязвимым и реальным, не таким ангельски далëким как раньше, и не по-человечески красивым, ненастоящим, слишком кукольно идеальным, как вылепленное ледяное изваяние, произведением искусства, и Джаст никак не может к этому привыкнуть. Алфëдову это всё кажется недостойным внимания пустяком, ничем, пустым местом, по крайней мере, так думает Джаст. Он никогда наверное и не узнает, сколько дней и месяцев в голове гнила мысль скинуть треклятую фальшивую личину, сколько раз застывали руки над ремешком на затылке, но останавливались каждый раз - "Рано", "Ему не понравится", "Испугается", "Убежит", или даже простое "Не стоит", причину найти было всегда легко, а вот храбрость - лишь единожды. Ни за что не расскажет, как внутри пытался сдержать неровное дыхание, как старался удержать стойким себя, чтобы буквально на месте не растаять, удержать всё наровившие трусливо сбежать глаза на чужих, вдруг ставших такими бесконечно глубокими и такими страшными, будто сейчас же выползет оттуда какая-то гротескная тварь и расковыряет всю его душу насквозь, едва справляясь с нарастающим внутри тягучим жаром и температурой, хотя минуту назад было холодно, чудом наверное удержал себя на ногах, сумев не упасть без сознания на бетонный пол, потому что думал, оглядываясь на прошлое, глупо и наивно, что демон его, монстра с глазами страшными, не стал бы ловить. И правда, глупость какая.