пособие по редстоун-механизмам и снеговикам

Алфедов берëт его левую руку в свою, переплетает пальцы и затихает. Кажется, что перестаëт даже дышать. Руки Алфëдова холодные, всегда холодные. Недостаточно, чтобы стало больно, а в самый раз - по-Алфедовски холодные. Прохладные скорее, и неожиданно мягкие, точëные, без лишних складок, царапин, неровностей - на них, как на безразличной ледяной глади, ни одного следа жизни никогда не останется. Они - идеальные, а пальцы тонкие и изящные, при косании их на коже оседает влага. Быть может, и вода эта течëт лишь когда рук его касается Джаст. И быть может, его, Джаста, тело слишком горячо для снеговика, а сам он тает лишь при его касании. Джаст про себя собственным мыслям удивляется: Кажется, что белые листки прошедшего просто перечеркнуло в один момент бордовыми и оранжевыми линиями - глаз Алфëдова цвет. Словно все былые дни, все былые касания его рук и объятья в пылу радости, а то были жесты совершенно невинные и приторно дружеские, не такие, как сейчас, вся память его сгорает по косточкам в трупном костре. Кажется, что Джаст сам становится одним сплошным чувством, обращëнным лишь к чудной прохладе и мягкости чужих ладоней. И даже мир вокруг перестаëт быть важным, становится ненужной мелочью, неброским фоном, простой и приятной, не режущей глаз надбавкой к эфемерной художественности образа друга. (где-то на задворках полуосознанности крошечной искоркой загорается мысль - слово "друг" в их отношениях никогда и не было уместным. Но услужливое подсознание её незамедлительно тушит метафорической ладонью, не стесняясь обжечь пальцы.) И Джасту за свои руки становится как-то стыдно. Они у него тeплее рук Алфедова, горячие как после лихорадки и сухие, словно всю влагу, всю жизнь из них выкачали. Совсем загрубелые - чёрт не носит перчаток, и на тëмной коже то и дело появляются извечно мелкие рубцы да трещинки, которые потом, если конечно не удается их утаить, с укоризненными цоканиями обрабатывает лечебным зельем снеговик. На кончиках пальцев кривовато постриженные чëрные когти - сам Джуст их откровенно не любил, а потому каждый раз ненавистливо состригал чем попадëтся (ножницы попадались редко), или просто ломал: Те всё время норовили за что-то зацепиться или, того хуже, поранить кого-то неосторожным движением. Но у Алфëдова они всегда вызывали необоснованный интерес, эти его ладони - будь они сто раз все какие-то будто кривые, страшные, неправильные в глазах Джаста. И совсем не такие, как у Алфедова. Снеговик откидывает голову назад на жëсткую дубовую кору, но руки не вынимает, а лишь неуверенно ведëт большим пальцем вправо-влево по тыльной стороне чужой ладони - он, как и Джаст, тоже боится. Боится за себя, за по-новому открытые старые чувства и за то, к чему могут они их обоих привести. Чëрт один раз легко сжимает аккуратную ладонь, сильнее прижимает друг к другу их пальцы, сплетает их в замок и тоже молчит, посмотреть в чужое лицо не смея. Не хочет знать, что будет с ним, если взглянет в горящие смертельно опасным пламенем бесконечно красивые глаза. Страх - это ведь глупость, не иначе. Не для того Джаст каждую секунду, каждый миг своей жизни и бесценное своё время посвящал Алфëдову. И только Алфëдов-Алфëдов-Алфëдов в мыслях перезвоном тихим ледяных колокольчиков, беспрестанно и звучно так, что входит даже в привычку (сознание ласково называет - зависимость) и выходит терпкой на слух данностью. И Джаст доверяет так безгранично по-детски, загаданно больше, чем самому себе, чем всем тем ненужным "остальным" - в снеговичьей грудной клетке от этого что-то вспыхнет горделивым пламенем. ("Глядите, какой я особенный, он верит лишь моим словам"). Прибежит в который раз просить, чтоб помог и распутал комок скрученных в тугие чëрно-белые нити чувств: Ведь Джуст, несомненно, исключительный гений запутанных хитросплетений из красного и золотого, но в чувствах - редкостный дурак и простак, ничего не смыслящий в человеческих причудах. (и ему бесчувственные машины всегда симпатизировали всё равно больше - холодные шестерëнки устроены всяко проще, понятнее и закономернее). Ведь Алфëдов о чувствах знает больше, чем может показать, ведь Алфëдов ими отягощëн и не был никогда. В голове что-то глухо щëлкает и гулко трещит, как крошечный рычажок по поршням ритмично постукивает, словно каблуки о пол в вальсе - раз-два-три, раз-два-три. Кружатся мысли, как некстати о цифрах, механизмах и шестерëнках. Взбрела на ум старая мудрость (а кто её поведал, Алфëдов уже не упомнит): "Считай до трëх и действуй - не успеешь испугаться." - глупая совершенно, но, чëрт возьми, действенная. И Алфëдов, тусклым светом бестолковой улыбки озаряя звëзды высоко в небе, думает даже - может быть, Джаст и прав был, говоря, что с числами всë проще. "Это всё так тупо." - он думает и неслышно фыркает, но в ушах метким выстрелом в безрассудство ровное "Раз" звенит, оглушает, а горячая ладонь запутывается в его пальцах, становится будто ещё горячее, и тело бьëт тонкой дрожью. "Зачем я вообще это делаю?" - на виски давят гнойные раны рассудка и Алфëдов бездумно лишь хочет, чтобы время вдруг навсегда остановилось. "Два". Меж их пальцев искрит пламя - он хотел бы, чтоб оно растопило его до бесчувственной глыбы льда. Голова кружится. "Что я творю?" - последним оплотом разума проносится как упущенное наваждение и Алфëдов, задержав дыхание и втоптав ирреальное сердце окончательно в мокрую грязь, ("Три" неосознанно сходит с губ совсем придушенно-гнусаво, на месте былого рассудка и сомнительных надежд оставляя лишь гнетущую пустоту) оборачивает алые глаза и замирает со всем, кажется, миром вместе. А Джаст, оказалось, давно за ним наблюдал. Холодная Пустота встречает алое пламя с радушным гостеприимством, обращая вязкие капли страха удушливой искренностью. Ретивый огонь в миг затихает, лишëнный кислорода, светом и жаром забираясь под кожу к костям, поглощëнный голодом бездны - безбожная жадность светить и гореть лишь для неё одной неволила, но в ответ ни капли протеста. О, Бог Смерти, он так хочет утонуть в этих глазах снова. Алфëдову хотелось бы умереть прямо на месте и в этом бесконечном моменте остаться навсегда. На свою беду опрометчиво - взгляда свести он совершенно не в состоянии. В чëрных глазах напротив сверкает что-то подобно бледной красавице-луне во тьме застланного туманом беззвëздного неба - кажется, что впервые, и Алфëдов счастлив, что видеть такое довелось лишь ему. Сверкает - что-то такое неощутимое руками, глазами, телом, а только душой, вроде. Если хоть у кого-то из них она есть. (а если есть, душа эта треклятая, то он знает точно - они разделят её на двоих, и им этого будет более чем достаточно) Что-то такое большое очень и словами неописуемое - внутри глухой пустыни плещется бесконечная нежность, истинное благоговение пред эфирным существом рядом (Алфëдов смущается всегда, умильно давя улыбку и пряча лицо, когда он так его называет - не верит всё равно) готовность хоть на край света за другом пойти. И такая трогательная тревога, преданность одному ему, только ему, никому больше на свете, да и во тьме тоже. В красных глазах блестит отражением луна, счастье, вечная благодарность и взаимность. Алфëдов улыбается, блаженно прикрывая глаза. Джаст снова смотрит на его приоткрытые губы. В груди что-то застывает. Ему снова страшно.