пособие по редстоун-механизмам и снеговикам

И всё, что останется ему в своë ничтожно великое наследие пропащей юности: до скончания веков всё кричать, плакать, топать ногами подобно капризному ребëнку, кружить в туманном сознании, в танце на перебой падая в неровном истерическом смехе, пока наконец не дойдëт одна до смешного, до больного одна простая истина - влюблëн в него, влюблëн окончательно, бесповоротно, отчаянно. Так, как только он один глупо мог оступиться. В него влюблëн, в этого беспечного долговязого юношу, всюду за ним следующего по пятам, смотрящему в зубы, внимавшему каждому слову и отзеркаливая каждую морщинку на своëм лице. В его наивность и глупость, в его нечитаемые взгляды эбонитовых глаз, в его спутанные, но до чего же интересные и забавные рассказы, в его эту острую улыбку, в его гнусавый тëплый смех, в его горячие, истëсанные старательно судьбой руки. Влюблëн в своего, чëрт возьми, лучшего друга, такого несведущего в чувствах невыносимого строптивца. Влюблëн весь, без остатка, без разума. И он уверен, он знает точно, ведь такое счастье бывает только в детских книжках, - без взаимности. И он влюблëн был давно, так давно, когда Джаст, ещё совершенно мальчишка равный ему по росту и всего на год-два младше, не знал даже слов таких - "любовь", "влюблëнность", и о таком не смел даже помышлять. Алфëдов уже любил этого несносного мальчика в бинтах и будто бы вечных царапинах всем своим ледяным сердцем, в чужом пылком жаре уже словно предчувствуя свою погибель. Тогда, когда все вокруг благоговейным шепотком вдали твердили о прекрасной и робкой девичьей красоте, о том, как мечтали они лишь немного стать к чудесным созданиям ближе, почувствовать телом, прикоснуться рукой к руке, шее, припухлым от цветочной нежности губам - он, заправский глупец и бесстыдник, наглейшим образом пускал слюни и пламенем горящие красным глаза безуспешно пытался свести с с безупречного тела одного лучшего своего друга. Тупым невидимым взглядом провожая широкую спину, обгладывал жадно до костей чужие руки и плечи. В одних лишь смелых снах представляя, как Джаст сам, поборов несмелость и своенравную подругу Судьбу, не способную никогда дать того именно того, что хочется, его, Алфëдова, целует: на перебой, то нежно и трепетно, невинно, еле касаясь искусанными губами, что на вкус, как он думает, кислой вишней, еловыми ветками да тëплой медовой смолой едва попадут на язык, опьяняя; как целуются в первый раз, то властно, напористо и страстно, чуть прикусив его собственные бледные, сминая своими дурманяще колючими. А свободными руками обязательно закроет в кольце и никогда, никогда не даст убежать.